Черный пес, бегущий краем моря

У меня все хорошо. Конечно, а как же может быть иначе? Я люблю свой маленький скалистый остров. Теплое нежное солнце, путающееся в ветвях буйной южной темно-зеленой листвы. Я помню тот день так отчетливо, как если бы это случилось вчера. Я ехал с работы домой. Уставшее за день солнце золотило косыми лучами резную листву деревьев, покатые спины камней у берега, гребешки волн. Мой остров весь изрыт небольшими бухточками, и утесы возникали на его поверхности и спускались к морю в самых неожиданных местах. Поэтому дорога петляла как сумасшедшая, и нужна была предельная осторожность, когда вылетаешь из-за поворота — ведь совершенно не видно, что там на дороге. Особенно в неверных лучах предзакатного солнца. Я, правда, отвлекся всего на одну минуту — задумался, куда бы мне поехать в предстоящий отпуск. Он должен был начаться совсем скоро, и шеф сказал, что выпишет мне премиальные как лучшему сотруднику года. Краем глаза я заметил метнувшуюся из-под колес черную фигуру, но ударил по тормозам чуть позже, чем необходимо, и с ужасом почувствовал, как машина слегка вздрогнула от столкновения с чьим-то телом. И скорее вообразил себе, чем услышал глухой стук сбитого существа. Мне было страшно выходить из машины. Но я стоял прямо за поворотом, и первая завернувшая машина тут же врезалась бы в того, кто лежал сейчас позади, ну, и в меня тоже. Я почти сразу увидел сбитого мной. Это был пес. Большой, нелепый. Спутанная грязная черная шерсть свидетельствовала о том, что ни один человек на земле не кинется разыскивать погибшего. Сейчас мне следовало просто осторожно, чтобы не запачкаться в натекшей уже на асфальт крови, убрать его с проезжей части. Можно даже скинуть в море. Рыбы быстро найдут применение еще недавно такой живой и теплой плоти. Я нервно сглотнул, представив себе пир морских существ. Как же жесток, в сущности, наш мир. Минуту назад ты был жив, бежал куда-то по своим делам, а спустя пару часов тебя уже едят простейшие существа, пируя на твоих останках. И так будет с каждым. Закон мира. Никуда не денешься от этого. Мои размышления были прерваны чуть дрогнувшей лапой пса. Чёрт, чёрт, он жив. Преодолев за секунду разделяющее нас расстояние, я постарался найти на шее пульс. Кровь, спутанная шерсть сильно мешали мне, но псина оказалась настолько худой, что, кажется, сердце можно было просто нащупать. Тем не менее я не смог этого сделать, зато почувствовал, как тихо вздымаются его впалые бока. Наверное, помутнение рассудка началось со мной именно тогда, когда я поспешно схватил пса в охапку, затащил его в машину и помчался в горы. Там был ветеринар. Не знаю, что на меня нашло. Пес лежал на столе: привязанные лапы, беспомощная поза и грустный пронзительный взгляд. Ветеринару как-то удалось привести эту псину в сознание. — Проще будет усыпить, — сказал врач. — Это совершенно дикий пес, вам никогда не удастся его приручить. Я в ужасе замотал головой. Мне и не нужно его приручать. Пусть он только живет. Вот тут и пригодились премиальные. И отпуск. Снабдив горой шприцов и лекарств, таблеток и телефонов на случай ухудшения состояния, врач отпустил нас домой. Пару дней пес был очень слаб. Даже дышал с трудом. Ещё у доктора ему сделали укол успокоительного, и потому он большую часть времени просто дремал. Я продолжал вводить ему лошадиные дозы снотворного, потому что боялся, что он разнесет все вокруг. Не знаю, то ли за эти два дня пес достаточно окреп, то ли я, устав от роли сиделки, забыл вколоть ему очередную дозу, но только ночью пес пришел в себя и… Никогда не забуду этого — как в фильме ужасов — тело его потеряло собачьи черты, и на подстилке вдруг оказался лежать человек. Худой и грязный, с жуткими синяками, последствиями аварии, нелепо выпирающими сломанными ребрами. Он попытался встать, но не смог. Не знаю, что на меня нашло — вместо того, чтобы убежать из комнаты, вызвать полицию или бригаду из сумасшедшего дома, я бросился к нему, поддержал, помог встать и доковылять до моей кровати. Там он без сил рухнул вновь. Когда я прибежал с кружкой горячего чая, он лишь страдальчески скривился. Но чай выпил. Потом я сварил ему бульон. Наверное, так наступает шизофрения. Или тихое помешательство. Все мои дальнейшие действия происходили как будто во сне. Мой пес заговорил хриплым, срывающимся голосом, на английском языке. Хорошо, что в силу многонационального состава компании, где я работал, я понимал этот странный варварский язык. А он посмотрел на меня мутным взглядом, и вдруг в нем разгорелись узнавание и дикая, сумасшедшая любовь. — Рег, это ты? — прохрипел он. — Как ты меня нашел? Где бы был, чертяга? Ты же не сердишься на меня больше? Прости, что я бросил тебя тогда, прости… Он закашлялся, явно теряя силы, и снова закрыл глаза. На меня никто так не смотрел. Я почувствовал вдруг тонны, водопады тепла и любви, которыми меня обволокло, сбило с ног. И в груди заныло — повезло этому Регу, его любят. Очень любят. Так сложилась моя жизнь — я никому особенно не был нужен. Мать не то чтобы тяготилась моим существованием, она просто честно старалась меня не замечать. Если же я в перерыве между чередой ее новых и старых мужчин попадался ей под ноги — она лишь брезгливо морщилась и старалась отослать меня подальше с каким-нибудь поручением. Отец относился ко мне как к досадному недоразумению, свидетельству его опрометчивости и нерасчетливого благородства. И надо же было позволить этой пузатой девчонке позволить себя официально женить. В то же время он никогда не отказывался от меня и, видимо, поэтому всегда подсознательно ожидал от меня подвоха. Все время подозревал, что я хочу отнять у него квартиру или загородный сарайчик. С женщинами у меня не сложилось, мужчин я побаивался. Был один случай, и потом я решил — достаточно. Почему же от этого горячечного взгляда в груди всколыхнулась умершая уже было надежда? Наверное, это тяжкая душевная болезнь. Но если так теплеет внутри от взгляда, если ему так нужна помощь — к черту слушать доводы рационального разума! В конце концов, что из себя представляла моя нормальная жизнь? Костюм, офис. Сдержанная вежливость с матерью. Сухие поздравления отцу. Брезгливость при взгляде на обнаженных женщин, при разговорах о борделях. Странное нетерпение при мысли о мужчинах. Кактус на окне и во дворе у забора. К черту такую жизнь. Большую часть времени он, мой сбитый бывший пес, явно был не в себе, бормотал что-то сбивчиво про кого-то, кого нельзя называть, про тюрьму и что теперь все-все можно исправить. Уверял, что все будет хорошо, что все вернется как было. А я размышлял о пришельцах и сумасшествии и не мог оторвать взгляда от худого плеча и выпирающей тонкой ключицы. Острого подбородка, чуть вытянутых мочек ушей, маленькой родинки за правым ухом. Если это безумие, то почему бы не поддаться ему? Может, если я вылечу этого пса, он позволит себя поцеловать? Иногда у него начинался жар, и он шептал в бреду что-то про тюрьму монстров, предателей, мальчика, спасшего его и весь мир, занудную девочку, школу и всезнающего старика. В такие мгновения он часто называл меня Регом и гладил по щеке. Его прозрачная, горячая от жара рука невесомо лежала на моей коже, и я чувствовал скорее ветер от прикосновений, чем их самих. Я даже не ревновал к этому Регу, просто жалел, что я — не он. Лечение не оказывало эффекта, и я понял, что если бы он снова стал собакой, может быть, оно действовало бы лучше. И мне было бы легче. Не было бы постоянного жжения и уханья в груди и в животе. Было бы легче смотреть на него и дышать. Все-таки переспать с собакой я, честно, еще не был готов. И потому в душе оставались только любовь и жалость, чистая любовь, без всякой примеси веления плоти. И я спросил, может ли он обратно стать собакой, или изменения необратимы. Он рассмеялся как-то рвано, лающе, и сказал, что это, пожалуй, все, что он сейчас может — просто стать собакой. И превратился, в этот раз я просто зажмурился, чтобы не видеть изменений. В собачьем теле его оказалось легче лечить. И гладить. Я долго размышлял о природе своего безумия. Расскажи кому — подобрал собаку, которая превратилась в человека, в которого я влюбился. В детстве в школе мы читали сказку каких-то северных народов. Про лягушку. Вроде как ее поцеловали, и она обернулась красавицей. Но то было на Севере. И в сказке. И у них там все было хорошо. Он был принцем, она оказалась принцессой. А мы с этим псом, похоже, все равно как были, так и остались в разных мирах. Иногда ему становилось лучше. В один их таких моментов он уговорил меня подняться с ним высоко в горы; там, в одной из пещер, жило странное существо. Очень большое, шумное. С острыми когтями и клювом. Ну да, и с копытами на задних ногах. Если бы я не видел его своими глазами — точно решил бы, что бред и горячка — у меня. Несмотря на свирепый вид, зверь этот оказался в дружеских отношениях с моим псом и даже познакомился со мной, хотя косился на меня недоверчиво и неодобряюще. Иногда у меня было чувство, что я выпал в параллельную реальность, сошел с ума и мой мир разлетелся на куски. Реализм — это больше не про меня. С одной стороны, когда я видел эту дикую зверюгу, которая к тому же еще и летала, я радовался — похоже, все-таки у моего пса есть друг. Но, с другой стороны, именно когда я увидел их вместе, я понял, что мой человек, мой пес однажды легко уйдет от меня, и мне остается лишь надеяться, что он не оставит меня внезапно. Как-то раз я спросил его, кто такой этот Рег. И он рассказал. Я впервые видел, как он рыдает. Мамаша у него тоже была... Что надо. Да и папаша, хотя, пожалуй, получше моего. Когда он рассказывал о себе, я видел, как он смешно сбивался. Как мальчишка, который пытается на ходу придумать, как бы получше соврать. Обижало ли это меня? Странно, но совершенно нет. Когда комета падает на Землю — как ей рассказать о своей жизни среди комет? Что я видел в жизни? Семинар по повышению квалификации работы с клиентами? С кем приходилось мне воевать? Пара доставучих старушек и один свихнувшийся на религиозной почве имам. А он дрался с убийцами, ловил предателей, дружил с оборотнями. Близкие ему люди погибали по-настоящему. В войне. Его товарищ оказался предателем. Жизнь его самого заплутала и встала в тупик, даже не успев начаться. Не знаю, кто первый из нас приблизился недопустимо близко. Возможно, это был я. Но я бы очень хотел верить, что это был он. Вдруг прямо в паре миллиметров от меня оказалась его худая, какая-то серая щека с жесткой небритой щетиной. Он говорил, что после тюрьмы кожа его теперь всегда будет цвета старого пергамента. Я не знал, как выглядит пергамент, но цвет его кожи был похож на тоску, на мрачный, холодный, тоскливый дождливый день. В наших краях таких не бывает совсем, но вот на его родине, в этой странной и мрачной Англии, почти все дни такие. Я читал. Я вообще стал очень много читать после встречи с ним. Я хотел понять, узнать, наверстать тот разрыв, который разделял нас. Я хотел найти эту историю про мальчика и тирана, но сколько бы я ни рылся в энциклопедиях и учебниках по истории, такого там не было. Может быть, я не там искал? Этот пес, этот мужчина, стал моим наваждением. Моей радостью и болью. Иногда я боялся, что все это бред моего свихнувшегося сознания, но был же ветеринар, который часто мне звонил и справлялся о здоровье пса. А еще один раз старушка соседка поинтересовалась, как чувствует себя мой сводный брат. Она видела, как он курил, сидя на моем балконе. И не смогла не отметить нашего удивительного сходства. Просто решила, что в его родне замешана кровь каких-то европейцев. Зная мою мать, ничему нельзя было удивляться. А он и вправду много курил. Жадно, так, как будто каждая следующая затяжка могла оказаться последней. Беспощадно — он так втягивал в себя горький дым, как будто хотел задушить им себя, или свою тоску. И удивительно красиво — его ломаный бледный профиль так беззащитно и мило смотрелся в сероватых клубах медленного табачного марева. «Как камея», — почему-то думалось мне. И в тот раз, когда мы впервые поцеловались, от него тоже пахло сигаретным дымом. И даже больше не дымом, а горечью. Неприкаянностью и одиночеством. Но в его поцелуе было столько огня, испепеляющей страсти и какой-то судорожной жажды, что я просто не смогу это описать. Как будто стоишь на вершине острой, колючей скалы, и под тобой отвесная пропасть, и тебя сшибает с ледяной, острыми иголками бьющий ветер, а с самого верха тебя обливает горячими солнечными лучами, которые здесь, на этой чертовой вершине, в сто раз теплее, чем там, на земле. А еще мы гуляли вместе. Ему нравилось оборачиваться псом. Он был самым нелепым и худым псом в мире. Я говорил ему, что у нас в городке все совершенно лояльно относятся к однополым парам, но он заявлял, что не хочет меня компрометировать, и превращался в пса. Сначала я думал: это потому, что он уже тогда решил бросить меня, не хотел оставлять лишних воспоминаний у соседей. Но потом я вдруг понял, что все гораздо проще. Ему на самом деле нравилось быть псом. Нравилось носиться, зарываясь всеми четырьмя лапами в раскаленный песок, ловить пастью соленые брызги моря, выскакивать из воды с потемневшей от воды шкурой и тут же кататься по горячему пляжу, смешно размахивая своими четырьмя лапами и длинным худым черным хвостом. В эти моменты мне хотелось забыть обо всем на свете и тоже броситься рядом с ним на песок, и кататься, и целовать его до бесконечности, до умопомрачения, отплевываясь от жесткой щетины собачьей шерсти. Он, похоже, знал об этом и специально провоцировал меня, а потом уносился в густые заросли тропических папоротников и поджидал меня там уже в облике человека. И мне приходилось его догонять, собаки ведь бегают гораздо быстрее людей. И тени от листвы скользили по его гладкой коже, и иногда к нему на плечо забирался маленький черный лесной муравей. И он только вздрагивал слегка, по-собачьи пытаясь стряхнуть насекомое одним лишь движением кожи. Наверное, это было обоюдное безумие. Я помню, как дома, вытянувшись на белой простыне кровати, обессилев от пережитого удовольствия, он нервно смеялся и вытаскивал из-под подушки какую-то тонкую палку. Взмах, и он удалял следы наших развратных оргий; другой, и он включал свет и даже притягивал по воздуху разные предметы, что было, в общем-то, очень удобно. И я видел по его глазам, что он в глубине души жалеет обо всем. Я понимал, что я ему совершенно не ровня, он совсем из других существ. И больше всего у меня ныло сердце от того, что я ощущал его решимость сделать когда-нибудь так, чтобы я все забыл. У него была замечательная черта — он совершенно не умел врать. Любые хитрости или иносказания казались глубоко противными его горячей прямолинейной натуре. Поэтому, когда я просто спросил его однажды, не собирается ли он что-нибудь сделать своей палкой такое, чтобы я его забыл, он тут же смешался, на секунду опустил голову, а потом вскинул ее, разозлившись. — Тебе незачем было меня спасать тогда. Всем было бы легче, если бы я сдох на той дороге. Крестник мой вряд ли захочет меня знать после того, как я не смог уберечь своих друзей и его родителей. А кроме крестника, я никому не нужен. Брат пропал без вести, родители умерли для меня еще раньше, чем оказались в могиле. Моя кузина — обезумевшая тварь, позорящая не только наш род, но и всех волшебников, вместе взятых. Что я мог сказать ему тогда? Что мне все равно, кто его родственники? Что мне плевать, что он может выделывать и в кого превращаться? Что я готов защищать его от всего света и с удовольствием отдам ему и этому его крестнику и свой дом, и свое сердце, и медстраховку с небольшим счетом в банке в придачу? Он все равно не стал бы меня слушать. Я попросил только ничего не делать с моей памятью. Оставить это наше время для меня. Он ухмыльнулся, пробурчал что-то про пищу для диминторов, дилинторов, я не разобрал тогда, а переспрашивать не стал, потому что боялся спугнуть обещание. Он обещал оставить мою память при мне. Он мне говорил, что по законам их мира обязан был бы стереть мне память, но плевал он на эти законы. И на этот мир. А иногда он рассказывал. Про холодный стылый воздух, просачивающийся в зарешёченное окно. Про мокрую слизь серых камней. Про рваные крики обезумевших заключенных. Про полные презрения глаза матери. Оглушительный удар захлопнувшейся двери. Говорящие портреты противных предков. И о том, как он сам собрал летающий мотоцикл. Когда он говорил об этом, то лицо его озарялось какой-то удивительно детской, наивной улыбкой. Мальчишка, у которого не было времени ни подрасти, ни повзрослеть, ни наиграться вдоволь. Я знал, что в конце концов он уйдет. Однажды утром к нему прилетела встрепанная сова, безумно нелепо смотревшаяся в наших тропических краях. Он долго читал послание, которое она выплюнула ему в руку. И в задумчивости ерошил волосы на затылке. Небрежно накинутый халат не мог скрыть его худую, поросшую редкими черными волосами грудь. И дерзкий солнечный луч из окна до одури четко высвечивал маленькую родинку под правым ухом. И я вдруг оглушительно понял в это самый миг, что сегодня — последний день. — Мне нужно туда. Понимаешь, моему крестнику угрожает опасность, я должен быть там. И я видел по его глазам, что он уже не здесь. Что смотря на расцветшую пальму, он видел брызги холодных волн этой его дурацкой Англии. — Я вернусь, — добавил он менее уверенным голосом. И мы оба знали, что он врет. Он никогда не вернется. У меня все хорошо. Даже вот хватило времени, чтобы рассказать о нем. Я люблю свой маленький скалистый остров. Кто же виноват, что мне теперь без него здесь совсем-совсем нет места? Я чувствую, как слабее становятся звуки, долетают будто сквозь пелену. И мир перед глазами расплывается пятнами. И я уже не вижу, а только чувствую, как безостановочно капает из носа кровь. Ухудшение свертываемости, я читал про такое. Ещё немного, и все будет кончено. Это хороший яд, крысиный. Надежный. Старушка соседка посоветовала и обещала, что он обязательно подействует. На крыс. А я выпил лошадиную дозу. Его звали Сириус. Вполне подходящее имя для кометы. Вряд ли он даже вспомнит обо мне. Может, это даже и к лучшему. У него свой мир, свои собачьи интересы. И я даже рад этому. Пусть бежит себе дальше.