Договорились

Вокруг было тихо. Окружающий мир словно бы отодвинулся, выцвел и акварельно размылся по краям. Если повернуть голову, он скапливался грязным смешением красок в одной стороне и становился почти прозрачным в другой, там, куда обращался взгляд. Ничего рассмотреть не получалось. Голова кружилась. Всё ещё подташнивало, поэтому Мегуми предпочитал головой не вертеть, не поднимать её — и смотрел исключительно себе под ноги. Экономил силы. Собственное дыхание, негромкий шорох подошв об асфальт и мерный, звучный перестук копыт, казалось, были единственным подтверждением, что он ещё жив. Боли не было. Как и мыслей в тяжёлой, но словно бы пробитой — выплеснувшей мысли и раскрасившей их акварельной серостью мир, — опустевшей голове. Своего возвращения в техникум Мегуми почти не запомнил. Километры безлюдного Токио, которые ему пришлось преодолеть, ощущались нескончаемой вереницей переходов, парковых зон и затёртых тротуарных дорожек, похожих на стежки грубой нитью на любимом зимнем свитере Цумики. Свернуться бы сейчас калачикам в своей комнате в квартире Сатору, уткнуться носом в этот свитер — и не просыпаться месяц, а то и больше. Исчезнуть. Но ветер без разрешения пробирался под одежду, касался кожи и гладил её стылой ладонью. Неприятно бодрил. Недоставало сил даже поёжиться. Запахов Мегуми не ощущал: их и не было, а слизистую до сих пор жгло морозом, которым он успел наглотаться в территории Ураюме. Город по-прежнему был молчаливым рядом с ним. Как если бы сонным и безопасным, втянувшим когти и накрывшим нос сизым пушистым хвостом неизбывного смога — но вдалеке Мегуми слышал гул лопастей вертолётов и редкие, кряжистые взрывы. Работы и для шаманов, и для военных предстояло ещё много. А Мегуми медленно брёл, рукой придерживаясь за рога Безмятежного оленя, и был рад уже тому, что не раскачивается из стороны в сторону, как это происходило поначалу. Другой же ладонью он комкал на груди кимоно Сукуны. Чрезмерно большое для обычного человека, с широкими рукавами для двух пар рук, оно ощущалось тяжёлым и жёстким от ссохшейся крови — и волочилось полами по земле, перебирало пыль некогда золочёными кисточками. Из-за обилия прорех тепла оно не давало. Но Мегуми не сбрасывал его с плеч и продолжал кутаться в складках, как будто холодная гладь шёлка всё же могла отогреть его замёрзшее сердце. Не могла. Но сейчас это не имело значения. Подстраиваясь под его темп, олень неторопливо шёл рядом, прядал ушами и печально, меланхолично вздыхал. Завеса, созданная им, делала Мегуми невидимым для проклятий низших рангов, а в сторону присутствия более сильных он не сворачивал сам. Довольно с него сражений. Довольно с него… всего. В висках гудело, отбивало звучной пульсацией, как если бы Нобара вдруг шаловливо оскалилась, вогнала по паре гвоздей ему в скулы и замахнулась молотком — устроила резонанс. Жаль, что она не выжила. Интересно, удалось ли выбраться Юджи? А Хане?.. Но тревоги обрывались разволокнёнными концами, прятали их, концы, в размытую серость окружения — и до них было уже не достать. Мегуми и не пытался. Сильно хотелось пить, а застоялый кислый привкус на языке вынуждал дышать реже и глубже обычного — чтобы отвлечься на жжение в горле. Несмотря на отсутствие связных мыслей, голова тяжелела, перед глазами выстилалось мутным, но Мегуми мог идти — и он шёл. Обратная техника оленя уже восстановила повреждения, нанесённые Ураюме, но он всё ещё чувствовал себя ничтожно слабым и пустым. Как оболочка, сосуд — сосуд, хах, — лишённый содержимого. Это пройдёт. За долгие дни, проведённые в заточении, Мегуми успел свыкнуться с близостью души Сукуны. Крупная, с идеально гладкими ровными контурами, словно бы монолитно спаянная из двух неравных частей, отторгающих друг друга и точно так же друг без друга неспособных существовать, она ощущалась неподъёмной тяжестью. Она придавливала собой. Вытесняла. И её невозможно было ни сместить, ни вытерпеть — поразительно, как Юджи мог справляться с ней, — но вот её не стало, и новообретённая свобода показалась пыткой, одной из череды тех, что приготовил для него Сукуна. О, Сукуна определённо постарался и проявил изобретательность. А Мегуми до сих пор не мог унять внутреннюю дрожь. Обломок льда вывалился из его груди и с глухим стуком покатился по ступеням — и последнее ранение оказалось восстановлено. А Мегуми преодолел границу защитного барьера и наконец оказался на территории техникума. Олень остановился, слабо качнул головой и громко, тягуче заревел. Мегуми остановился вместе с ним. Но ему, в отличие от оленя, сказать было нечего. Их появление сразу же заметили. Завеса наверняка была усилена: из-за падения барьеров колоний уцелевшие проклятия и заклинатели разбрелись по городу, но большинство — самые агрессивные и жаждущие крови, хорошей драки или отмщения, уже давно потерявшего смысл, — устремились к техникуму. Руководству требовалось повысить защитные меры, что оно и сделало. Так что Мегуми впивался ногтями в грубую поверхность рога и бесстрастно наблюдал, как перед ним полукругом выстраиваются учителя, некогда преподававшие ему основы манипуляции проклятой энергией, теперь же — готовые убить его за одно неосторожное движение. И как за их спинами мелькают напряжённые лица студентов. Но даже несмотря на откровенную враждебность, источаемую шаманами, Мегуми позволил себе мгновение слабости — и с жадностью заскользил взглядом по знакомым лицам: вот Инумаки с крошечным Пандой на плече, а рядом с ним хмурая Маки со взглядом таким же острым, как меч нагината, который она выразительно держала наготове. А вот — ох! не может быть! — Нобара с повязкой на левом глазу; она сразу же заметила взгляд Мегуми и подпрыгнула, дерзко оскалилась и замахала рукой прямо над головой учителя Кусакабэ Ацуи. Непреднамеренно растрепала ему причёску. Недовольно поморщившись, словно у него в это же мгновение разболелся зуб, учитель Кусакабэ ладонью быстро поправил волосы и беззвучно шикнул на неё. А Маки уже ткнула Нобару кулаком под рёбра и затолкала себе за спину. Оккоцу нигде не наблюдалось, как и Такабы. А Юджи стоял чуть на отдалении и обеспокоенно сжимал форму на груди, как если бы один вид Мегуми причинял ему боль. Рядом с ним щурился и стискивал кулаки Чосо. Небесной голубизной блестели влажные глаза Ханы. Она сиротливо обнимала себя рукой, а второй… Чувствуя, как земля начинает уходить из-под ног, а перед глазами темнеет, Мегуми глубже вонзился ногтями в олений рог. Стиснул зубы и замедлил дыхание; заставил себя перейти на счёт вдохов и выдохов — сосредоточиться. Второй руки у Ханы не было. Лишь пустой рукав свитера, медленно, беспокойно колеблющийся на ветру. Прогорклый ком подкатил к горлу и расстелился на корне языка вязким, как разлагающейся плотью мертвеца, которую Сукуна поглощал его губами. Или как свежей кровью Ханы. Которую тот глотал с агрессивной, звериной нетерпеливостью, игнорируя звенящий крик и отчаянное биение крыльев по плечам и спине. Тошнота усилилась, а глотка спастически сжалась. Захотелось отвести взгляд, смежить веки или потупиться, но Мегуми заставил себя смотреть Хане в глаза. Это была его вина. Его ответственность. Его расплата за доверие Двуликому демону. И ведь доктор Иэйри давно предупреждала его, а он, чрезмерно самонадеянный, уже загипнотизированный ровным свечением красных глаз, посыл проигнорировал. Напрасно. Потому что таким Сукуна и оказался на самом деле. Лжецом. Лицемером. Двуликим. Кончики пальцев тлели болью, а скрежет ногтей о костяной рог вдруг показался неприлично громким, оглушительным — единственным существующим звуком. Порывом ветра взметнуло опавшие листья, закружило их в пятнистом танце, с тем чтобы ударить друг о друга — и сломать прожилки с едва различимым хрустом. Стало ощутимо холоднее. А Мегуми ссутулился и с силой сдавил складки кимоно в ладони. Негромко зашептались кроны в вышине, отбросили подвижные мозаичные тени на кирпично-красные силуэты торий. Воздух сгустился и потемнел из-за обилия проклятой энергии, готовой оформиться в техники и быть пущенной в ход — может быть, это в глазах у Мегуми продолжало темнеть. Но никто не пошевелился, никто не попытался заговорить с ним или сделать шаг навстречу. Ужасающе нелепо захотелось чихнуть. Но, тут и думать нечего, сделай он это — и вся мощь Токийского техникума тотчас же обрушится на него единым ударом. Поэтому Мегуми расцепил одеревеневшие пальцы, выпустил кимоно и медленно потёр переносицу — первые ряды шаманов дрогнули, но тут же сомкнулись плотнее, злее. Капля пота прокатилась по виску учителя Кусакабэ, а сам он согнул ноги в коленях и схватился за рукоять катаны, словно уже был готов использовать простую территорию. Ха, как будто она могла помочь, вздумай Мегуми утащить его в недра теневой завесы и отдать на растерзание незавершённым формам шикигами. Тень под его ногами могла бы рвануться вверх гигантской собачьей пастью, лязгнуть чёрными зубами и сомкнуться, а учителя Кусакабэ поглотило бы быстрее, чем он успел бы выхватить меч. Чем успел бы осознать свою гибель. Никто из присутствующих не смог бы ему помочь. И вдруг захотелось расхохотаться, громко, раскатисто, до слёз в уголках глаз — так, как обычно смеялся Сукуна, стоило Мегуми сделать что-то, по его мнению, особенно глупое или занимательное. Вот что он чувствовал в те мгновения, когда противники бросали ему вызов и обнажали оружие; Мегуми осознал это ясно, как если бы сумел заглянуть в его сердце и прикоснуться к глянцевитой багровой поверхности. Оглушающее ничто. И горькую, злую насмешку над теми, кто пытались казаться храбрыми, хотя ничего не могли ему противопоставить. Недалёкие самоуверенные глупцы! Знаешь, вот прямо как ты, н-да, крошка Мегуми? А не высоко ли метишь: натравить на учителя шикигами, чтобы потешить собственное эго, — ай-ай, что сказал бы о твоих грязных мыслях Шестиглазый? От них попахивает… — Заткнись, — хмуро процедил самому себе под нос Мегуми. Несмотря на чувство всесилия, головокружительное, разрушительное и страшное, на мгновение окатившее его — и схлынувшее так же быстро, никому вредить Мегуми не собирался. Но он понимал опасения шаманов. Так же, как не знал, что им сказать. Какие слова подобрать и как донести, что он — это всего лишь он. Они видели в нём сосуд Сукуны: ловушку, опасность, очередное кровопролитие, начало которого всеми силами стремились избежать. Сам Король проклятий наведался в техникум — гляньте-ка, какой пышный приём! Но чего-то недостаёт, гм-м, дайте-ка подумать, нет-нет, тихо всем! Без подсказок! Кто откроет рот — будет убит немедленно. Ах да… кажется, я понял. Вот ты, со змеиной речью, как считаешь, может, стенам этого убогого заведения больше подойдёт… красный? М-м? Отвечай! Именно так он и сказал бы, ещё и вывалил бы мясистый язык на живот, загнул кончик в издевательской гримасе. Но даже если шаманы убьют Мегуми из осторожности — пусть так. Уж лучше они, чем Сукуна или его бывшие соратники. А солнце вдруг выглянуло из-за туч, прорезало густоту воздуха белым, и олень переступил с ноги на ногу, встревоженно покосился на него и развеялся. У Мегуми тотчас же подкосились ноги. Лишённый опоры, он обхватил себя за локти, покачнулся и едва не упал на колени. Шаманы же дрогнули единой волной, но никто не поспешил к нему на помощь. — Мегуми! — неожиданно раздался за спинами студентов звонкий встревоженный голос. — Мегуми! Пустите меня к нему! Лениво, словно бы в раздумьях, солнечные лучи скользнули к Мегуми и облили его светом. По глазам резануло белым, как ножом, сделало и больно, и солоно — ослепило до расплывчатой мути. Потому что вовсе не в лучах было дело. Потому что не узнать этот голос было невозможно. Растолкав шаманов и разбив их стройные ряды, вперёд выскочила Цумики. Но Маки быстро нагнала её и тут же бесцеремонно схватила за локоть. — Стой, глупая, это может быть ловушка! Позади неё вжала голову в плечи Хана. — Не трогай меня! — А Цумики, его милая добрая Цумики, которая в жизни никому плохого слова не сказала, резко выдернула руку из хватки Маки и сердито сверкнула взглядом. — Это же Мегуми, вы что, не видите? Вы все?! Сквозь резь в глазах Мегуми наблюдал, как она срывается с места и бежит к нему. Как желтизна сломанных листьев вплетается в её распущенные волосы, цепляется за рукав куртки и взмывает, словно бы закрывает лицо рябью; той самой, окрашенной осенью, рябью, которую никак не получалось сморгнуть. Мягкий, но сильный удар, выбивающий воздух из лёгких — и Мегуми ощутил, как она сжимает его в объятиях. Он сам вцепился в неё с не меньшей силой. — Ты живой! Живой! — бессвязно запричитала Цумики и громко всхлипнула ему в плечо. Удивительно, а он, оказывается, уже успел её немного перерасти, вдруг ни к месту подумалось Мегуми. — И ты, ты тоже живая, — бестолково пробормотал он. Цумики дрожала, часто, не стесняясь, всхлипывала и короткими ногтями царапала ему лопатки. Она была тёплой, а от её волос сладко пахло кленовым сиропом, сахарной пудрой и чем-то приятным, по-домашнему уютным. От неё пахло домом. А в собственном горле вновь сгустился ком, в ушах заплескался волнами невидимый океан, и перед глазами — всё та же текучая рябь, утяжеляющая ресницы влагой. И всё, что Мегуми мог, это жмуриться и молча, судорожно стискивать Цумики в объятиях. Из-за её всхлипов он не расслышал тихих, по-кошачьи мягких шагов. И звон трости, сопровождающий каждый шаг. Но вот знакомая ладонь врылась в волосы на его макушке, а затем исчезла — звякнула трость, как отброшенная, задевшая набалдашником каменные ступени, — и пара рук крепко обняла его и Цумики, прижала к груди. — С возвращением, Мегуми, — услышал он голос, который услышать больше не надеялся. И словно бы кипящей водой затопило его всего до краёв, ошпарило, выварило и отделило слои заскорузлого хитина, в которые он, оказывается, всё это время был замурован самим собой. Обнажило чувствительное нутро. Растопило закольцевавший сердце лёд. От облегчения, трудно выносимого, распирающего грудь бушующей болью, хотелось кричать. Цумики здесь. И Сатору Годжо. Он, Мегуми, в безопасности. Он больше не один. Стыдно, громко всхлипнув, Мегуми уткнулся носом Цумики в шею и затрясся. Он вжал в себя сестру, будто мог срастись ней в одно целое, чтобы больше никогда не потерять, а Цумики понимающе взъерошила его волосы и тихо, сквозь слёзы, засмеялась. Как по команде студенты и преподаватели техникума окружили его шумной подвижной толпой. Множество рук хлопали его по плечу, пытались прикоснуться, обнять. Нобара с чувством пнула его в лодыжку и назвала придурком. Панда тронул его за ухо крошечной пухлой лапкой, а Инумаки повторил «лосось» три раза. На периферии мелькнули крылья Ханы и розовая макушка Юджи. Блеснуло остриё меча нагинаты Маки. Но мельтешения становилось как будто бы всё больше: уже не осенне-жёлтое, оно приобретало отпечатки красных пятен, размывало очертания и контуры, забивало виски плотным — и голова закружилась, а ноги окончательно перестали его держать. Мегуми с силой вцепился в Цумики, и она вскрикнула — но её крика он уже, кажется, не услышал. — Отойдите от него! — как сквозь туман вдруг строго скомандовал Сатору, и толпа отхлынула, разметённая Бесконечностью. — Эй, Мегуми, ты слышишь меня? Сколько пальцев я показываю? — Я в порядке, — попытался соврать Мегуми, но во рту уже растеклось смольным, приклеило язык к нёбу, и он едва ли смог произнести слова внятно. — И больше никаких пальцев, пожалуйста. Но рук Сатору он не видел вовсе: ни их, ни лиц товарищей, ни сухих опадающих листьев, которые наверняка были повсюду, — только текучую муть и неизменные красные пятна, похожие на глаза с расширенными хищными зрачками. Дышать стало труднее. Чёрный цвет расплескался и поглотил собой красное — поглотил целый мир, как тогда, — но Мегуми больше не боялся. Запах сладостей на волосах Цумики и тепло рук Годжо были реальными, и только это имело значение. Так что Мегуми позволил себе потерять сознание, но не позволил расслабить пальцы и выпустить плечи сестры.

***

Палату медицинского блока он узнал сразу же, как только открыл глаза. Взгляд терялся в высоте потолка, а рассеянное освещение, мягкое, изжелта-красное, как если бы кто-то пропустил солнечный луч через каплю застарелого янтаря, навевало сонливость. Пахло тёплой бумагой и свечным воском. Тонкое шерстяное одеяло грело слишком сильно, поэтому Мегуми высунул босую ногу и свесил её с кровати. Макушкой поудобнее врылся в подушку. Вновь проваливаясь в полудрёму, он медленно моргнул, моргнул ещё раз, но тут же подскочил на месте, разом вспомнив обо всём произошедшем ранее. Ему удалось уйти от Сукуны и его разрушительных чувств живым. Он в техникуме. А Цумики и Сатору тоже здесь и тоже выглядели как будто бы здоровыми и невредимыми. А ещё он видел Нобару, и Юджи, и остальных! Обошлось без серьёзных потерь, шаманы пережили схватку с Сукуной в колонии — даже не верилось. И это было правдой — реальностью, которую он мог ощутить, уже просто стиснув в ладони складки простыни, — а не галлюцинацией его умирающего мозга. Столько вопросов накопилось. Так что Мегуми сел и решительно отбросил одеяло, протёр лицо ладонями, изгоняя остатки сонливости. Осмотрелся. Забавно. Когда-то на этой же койке, изнемогающий от яда проклятия, лежал Юджи, а Мегуми приходил встретиться с Сукуной. Тогда он ещё верил, что сумеет с ним договориться. А теперь здесь был он сам. К счастью, один. Но ощущал себя отравленным сильнее, чем в детском доме. Неспокойной водой вдруг заплескались вокруг него тени, затрепетали длинными ушами и пощекотали усами колено; один из кроликов запрыгнул к нему на руки, а Мегуми бездумно ткнулся губами в пушистый лоб, вдохнул запах шерсти и тёплой пыли. Кролик смешно чихнул и развеялся. А кипень теней схлынул вслед за ним. Сразу же стало светлее и как будто бы спокойнее. Легче. Рассеянно проследив взглядом за тающими кроличьими хвостами, Мегуми заметил цветное. Два выразительных ярких пятна: всё это время на тумбочке его ожидали кораблики-оригами. Один, нежно-голубого цвета, был высоким и ровным, с аккуратно подогнутыми уголками — и принадлежал наверняка Цумики. Второй же был до смешного кривой: сделанный из простой разлинованной бумаги, он уже начал терять форму и раскрываться, — а Мегуми вдруг подумал, что, может быть, все эти годы Сатору не притворялся и действительно не умел их складывать. Мысль — разогретая газировка с сотней лопающихся пузырьков, и Мегуми тронул кончиком языка губу, пробуя её, мысли, кипящую сладость. Хмыкнул самому себе и ткнул пальцем в кривой кораблик, повалил его на бумажный бок. Сам свесил ноги и подошвами тронул прохладный пол. Нащупал мягкое: под кроватью, встопорщенные ярко-розовой опушкой, изуродованные крупными бусинами стекляруса, его подстерегали… Нет. Только не они. Мегуми быстро вернул ноги на кровать и подтянул их к груди, руками обхватил колени и уткнулся в них лбом. Шумно, утомлённо вздохнул. Под кроватью его коварно поджидали домашние тапочки с единорогами. Да, те самые жуткие безвкусные монстры, которых он надеялся никогда больше не увидеть. Очевидно, Сатору привёз их из квартиры в Сетагае. Осенённый новой догадкой, Мегуми повалился на матрас и быстро потянул за край футболки, в которую был переодет, задрал её — и рассмотрел принт. С тем чтобы тут же перекатиться на живот и уткнуться лицом в подушку. Плотная наволочка поглотила очередной страдальческий вздох. Так и есть, на футболке красовался страус, спрятавший голову в песок, а над его ощипанным хвостом высилась надпись: «Привет, мир!» Чудовищно. Такое могло бы понравиться только Сатору Годжо. А потом Мегуми вспомнил: Сукуна же разнёс его комнату в общежитие, уничтожил вещи, в том числе и одежду, — и это было так давно, так давно и теперь уже едва ли важно; до инцидента в Сибуе, до «Смертельной миграции», до… до того, как Мегуми сглупил и за свою ошибку чуть было не расплатился жизнями товарищей и собственной свободой. Что же, видимо, Сатору перевёз из квартиры не только его тапочки, но и остальные вещи, наверняка выбирая их по своему вкусу. Застенчивым котом закралось подозрение, что Сатору мог намеренно опустошить полку шкафа, на которую Мегуми складывал те предметы гардероба, которые никогда не стал бы надевать. Но дело было даже не в этом. Съёжившись на кровати, Мегуми выдернул из-под себя подушку и накрыл ею голову, плотно прижал ладонями к вискам. …а в том, что Сатору не стал бы тратить на это время без уверенности, что Мегуми вернётся. Он ждал его возвращения. Как и верил в то, что это возможно. Что же, едва ли он собирался кремировать Мегуми в нелепой пижаме, в самом-то деле, это слишком даже для Сатору Годжо, верно? Верно же? Но складка простыни продавливала щёку, дышать становилось как-то очень трудно, так что Мегуми сбросил подушку и поднялся на локтях. Быстро вытерев глаза ладонью, он сел и покорно обулся в цветных монстров. Шмыгнул носом. Немного пройтись у кровати, на пробу, намеренно не задевая ширму руками, оказалось излишней предосторожностью: ноги держали его, а голова не кружилась. Напоследок Мегуми оглянулся: в изголовье кровати мерно горела активированная печать изгнания. Значит, доктор Иэйри подстраховалась на случай, если бы Мегуми вернулся не один. Поджав губы и гадливо передёрнув плечами, он отправился в санузел. Светлое, со стерильно-белой плиткой и такого же цвета полом, помещение было на удивление тесным. Из-за не самой удачной планировки душевой не предусматривалось. Поэтому Мегуми быстро и неудобно вымыл голову мылом прямо над раковиной, ополоснул лицо. Выпил воды прямо так, с ладоней. Он распрямился, рукой стёр конденсат с зеркала — и замер. Колючая изморозь вонзилась в кончики его пальцев, казалось, из недр зеркала, и налила их хрусткой болью. Мегуми надавил сильнее — боль усилилась; как если бы инеевое крошево рассыпалось под кожей и скрежетало, скрежетало, скрежетало — это зубы его скрежетали, и Мегуми поспешно заставил себя расслабить жевательные мышцы. Из отражения на него смотрел Сукуна. Такой же, каким он запомнил его в последний раз: дикий полубезумный взгляд и дрожащие, бегающие зрачки, способные выхватить малейшее движение даже в хаосе мечущихся теней; сомкнутое дополнительное веко под левым глазом, два протяжённых наискось — в области правого. Жёсткая линия рта и обманчиво расслабленный подбородок. Раздутые крылья носа. Он словно бы готовился к броску — а Мегуми отдёрнул ладонь, бегло мазнув ею по гладкой поверхности, и отшатнулся от зеркала. Отражение исказилось отпечатком влаги, но не исчезло. А в его взгляде добавилось презрительной издёвки, насмешки, как будто бы знания, которое невозможно было оспорить: ты видишь меня, не так ли, мальчик? Ха, привыкай! Теперь так будет всегда. — Нет, — сипло прошептал Мегуми и прижал руки к груди, заломил их не то в незавершённой печати, не то в болевом приёме. — Нет! Гневно сомкнув брови, отражение потемнело лицом и повторило его оскал. Страх имел его собственное лицо, как же стыдно. Ногтями Мегуми вонзился себе в запястье, с силой прочесал до сгиба локтя — четыре белые линии быстро налились краснотой, а режущая боль успокоила, отрезвила и позволила немного расслабить плечи. Уже смелее он приблизился к зеркалу, почти уткнулся в него носом и внимательно всмотрелся в отражение. Но нет. Нет. Показалось. Не было чёрных линий на лице, а глаза не отливали насыщенной краснотой. Не сомкнутые веки демона виднелись на его скулах, а всего лишь шрамы: отпечатки истинного облика Сукуны, от которого, находясь в теле Мегуми, тот по какой-то причине отказывался. Мегуми потёр один из шрамов подушечкой указательного пальца, задел ногтем. Неприятное ощущение, а вслед за ним — лёгкое раздражение кожи, и он зажмурился, спрятал лицо в ладонях и тихо, почти беззвучно рассмеялся. Резко крутанулся на месте. Не отнимая рук от лица, Мегуми смеялся, и смеялся, и смеялся, и метался по крошечной комнате, вслепую натыкаясь на стены и холодные бока сантехники, а скользкий пол вторил его смеху едва различимым скрипом. Успокоиться не получалось. Под ладонями растекалась влага, а пальцы дрожали и царапали кожу, и выцарапать из себя то, что он увидел в отражении, не получалось также. Наивно было отрицать очевидное: он провёл достаточно времени под защитой Безмятежного оленя, и все его раны затянулись — должны были,но, похоже, это касалось только ран телесных. Поражения души обратная техника восстановить была не в силах. Значит, вот чем это было. Оттиском души Сукуны на его собственной душе. Следом его Присутствия. Клеймом. Становилось понятно, почему шаманы встретили его враждебно: они тоже видели эти характерные шрамы, тоже видели в Мегуми — его. Гневом захлестнуло, как огненной петлёй вокруг горла, и Мегуми закричал, вломил кулаками в плитку. Керамика брызнула белой пылью, заскрежетала под костяшками и глубиной трещин впитала красное. А Мегуми ударил снова, окончательно разбивая руки в кровь, заляпывая плитку новыми потёками и добавляя ей цвета. Захотелось расколотить и зеркало, снова схватиться за осколок и — нет. Нет! Воодушевлённой новой идеей, он подскочил к зеркалу, машинально вытер нос тыльной стороной ладони и оставил на лице смазанный кровавый след. Заставил отражение повторить его неясную блуждающую улыбку. Могло найтись решение лучше. Он мог бы украсть скальпель у доктора Иэйри, попробовать срезать отметины Сукуны с лица или высечь несколько новых шрамов поверх. Цумики примет его и таким, а что подумают остальные, значения не имело. Хуже не станет точно. Так что уже более спокойным шагом Мегуми вернулся в палату и разворошил свою тумбочку, заглянул в тумбочки у других кроватей — но нет. Словно бы издеваясь над ним, его единственной находкой оказалась пачка пластыря. Мегуми нахмурился, пожевал губу, но всё же привередничать не стал. Захватив пластырь, он вернулся в туалет. Больше не удостаивая отражение взглядом, он тщательно, вдумчиво вымыл руки. Вода щипала повреждения, щекотно стекала с пальцев ржавыми струйками, и Мегуми медлил, наблюдая за тем, как слив затягивает устроенный им водоворот. Ощущения на коже были неприятными, но он не торопился, заставлял себя прочувствовать их все. А может быть, попросту тянул время. Но взгляд к зеркалу поднять всё же пришлось. Отражение свирепо сверкнуло на него глазами, а Мегуми уже смежил веки и вслепую, на ощупь старательно заклеил отметину на левой скуле. С нажимом провёл подушечкой пальца по шершавой поверхности пластыря. Отвернувшись от зеркала, он растрепал влажные волосы, так чтобы они падали на правую сторону. Позже решит, как поступить со своим лицом; было бы неплохо разобраться и с жизнью в целом, но следовало начать с малого. Мегуми стёр кровавый след из-под носа и снова вымыл руки. Выход был через палату, поэтому пришлось вернуться в неё во второй раз. Упаковку с пластырем он положил на свою тумбочку, к бумажным корабликам. Поделка Сатору совсем раскрылась, а из-под залома стало видно окончание слова. Мегуми развернул бумагу, но надпись на ней едва ли о чём-то ему говорила. «Завтрак всему голова!» — горделиво рассыпа́лись по бумаге крупные буквы, а ниже надписи виднелся крайне схематичный рисунок головы страуса, выглядывающей из некой дыры. Скрутив в ладонях край футболки, Мегуми подавил желание закатить глаза. Это Такаба научил его? Нужно проследить, чтобы этот тип держался от Цумики подальше. Тем не менее он сунул листок в карман и направился в столовую. Неплохо было бы сначала заглянуть в комнату и переодеться, или хотя бы вывернуть футболку наизнанку, чтобы спрятать дурацкого страуса, но от этой затеи Мегуми отмахнулся. Пижама со страусом, значит, пижама со страусом. Никто не заметит её, потому что наверняка все будут созерцать его уродливые тапочки. Покинув палату, он беспрепятственно вошёл в помещение поменьше: что-то среднее между процедурным кабинетом и личным кабинетом доктора Иэйри. У стены — застеклённые шкафы от пола до потолка, забитые склянками самых разных форм и размеров, кровоостанавливающими многогранниками, книгами и глиняными печатями, на которых в вечном веселье застыли крошечные керамические фигурки котят. Там же — высохшие птичьи кости, как подозревал Мегуми, отнюдь не из папье-маше, и беличий череп. Простая кушетка, накрытая одноразовой простынёй, ютилась у выхода. А над головой повсюду, как и в палате, пестрели всеми оттенками жёлтого бумажные талисманы, никогда не нуждающиеся в сквозняке, чтобы издавать тихий шелест. Когда-то здесь Мегуми разговаривал с доктором Сёко Иэйри. Но сейчас её место пустовало. Тем лучше. А Мегуми пересёк кабинет и взялся за дверную ручку, но в этот момент что-то тускло блеснуло на периферии и привлекло его внимание. Он скосил глаза. Из органайзера доктора Иэйри пластиковым кольцами вызывающе торчали канцелярские ножницы. Интересно. Мысль ещё не оформилась, не закончилась принятым решением, но Мегуми уже оставил дверь и приблизился к столу, задумчиво тронул ножницы кончиками пальцев. Предназначенные для разрезания бумаги, с парой царапин от длительной эксплуатации, насколько острыми они могли быть? Существовало несколько способов проверить. Но нет, возвращаться с ними в санузел не стоило: доктор Иэйри могла скоро проверить его, к тому же для начала ему следовало поговорить с Сатору. А объясняться ещё и по поводу порезанного лица Мегуми не был настроен. Но позже, оставшись наедине с самим собой… Он сжал кольца в ладони и потянул ножницы в карман. — Здравствуй, Фушигуро. Уже пришёл в себя? Ножницы ударились о столешницу с отвратительным грохотом, а Мегуми быстро отдёрнул руку, спрятал за спину и отскочил от стола. Доктор Иэйри стояла у двери и скучающе протирала между пальцами пуговицу на манжете блузки. Сегодня она была без медицинского халата. — Я, м-м, да, спасибо, — неловко качнул головой Мегуми. — Мне кажется, я слышала шум. — Делал зарядку, — с вызовом вздёрнул он подбородок и спрятал вторую разбитую руку за спину. Сцепил пальцы. — Прости за это, — кончиками пальцев доктор Иэйри нарисовала полукруг в воздухе, но Мегуми догадался, что она имеет в виду его внешний вид. — Это была идея… — Сатору, — кивнул он и быстро поправился. — То есть учителя Годжо. Да, я догадался. — Он сказал, тебя это взбодрит, — хмыкнула она и прошла к столу. Но не села за него, а остановилась рядом с Мегуми и потянулась к ножницам. — Простите, — буркнул себе под нос Мегуми, прослеживая, как она медленно накрывает ладонью металлические полотна. Доктор Иэйри молча вскинула на него взгляд. Приподняла бровь. — Я не хотел их брать, — пояснил он и неясно дёрнул плечом. — То есть хотел, но… Знаете, вообще-то я имел в виду совсем не ножницы. Вы с самого начала предупреждали меня, а я… — Мегуми запнулся, но заставил себя выдержать её взгляд и продолжил: — Я хочу сказать, это ведь из-за меня… — Мегуми, — устало перебила она его и щёлкнула ногтем по ножницам; те закрутились на столе, пестря чередой металлически-серого и зелёного. Доктор Иэйри помолчала, словно бы в попытках подобрать слова, но в итоге только покачала головой. — Сатору ждёт тебя в столовой. Иди к нему. Мегуми молча кивнул и покинул кабинет. День обещал быть долгим.

***

Никто не встретился ему на пути. Это вызывало облегчение и смутную тревогу одновременно. Мегуми ожидал… чего-то. Может быть, что, увидев его, студенты сразу же окружат его плотной стеной и будут засыпать вопросами, а учителя разгонят их и отправят его на допрос к директору. Или что его без объяснений запрут в потайной темнице для особо опасных проклятий и обвесят изгоняющими печатями. Продержат связанным до тех пор, пока не удостоверятся, что он не принёс с собой кого-то другого;так, как директор Яга уже однажды поступил с Юджи, утратившим над разъярённым Сукуной контроль. Или что Мегуми как потенциального предателя отправят прямиком на казнь — в конце концов он и без того был объявлен преступником, разве нет? Что же, любой вариант выглядел правдоподобнее того, что сейчас он беспрепятственно перемещался по территории техникума и как будто бы не представлял ни для кого интереса. Никто не останавливал его, не приглядывал за ним на расстоянии и словно бы не опасался. Коридоры учебного корпуса были пусты. Не так уж и удивительно, если вдуматься: Токио сгорал в агонии, а у шаманов было много забот, теперь уже куда больше, чем подготовка студентов к зимним экзаменам. Жизнь продолжалась, и возвращение Мегуми не внесло изменений в её ход. Ощущения были странными. Потому что для самого Мегуми жизнь словно бы с ног на голову перетряхнуло, основательно, крепко, так что до сих пор прийти в себя не получалось. И всё, что оставалось — лишь покачать головой и одёрнуть край дурацкой футболки. В одной из классных комнат была открыта дверь, и он увидел Маки и Чосо. Склонив головы друг к другу, они о чём-то негромко переговаривались. Но вот Чосо первым заметил постороннее присутствие. Он встрепенулся, привычно нахмурился и, прежде чем отвернуться, скользнул по Мегуми быстрым неприязненным взглядом. А Маки махнула рукой, но поздороваться не вышла. Это было странным. Но Мегуми решил, что расспросит обо всём уже Сатору. От встречи с ним его отделяло всего два коридора и лестничный пролёт. Сатору Годжо он действительно отыскал в столовой. Кроме него в помещении никого не было, и столовая вдруг показалась огромной, запустелой и словно бы мёртвой. Как больница в каком-нибудь третьесортном фильме про зомби-апокалипсис, которые так любил Юджи. Но живости помещению добавлял сам Сатору, умело, но будто бы в благостной лени готовящий завтрак. На столе в керамической миске с высокими бортиками уже стоял сваренный тёплый рис. А на плите на слабом огне источал ненавязчивый рыбный запах даси, вился в воздухе белёсыми полукольцами пар. Сатору нарезал кубиками тофу. Сам он был без очков и без повязки, стоял к Мегуми спиной, словно бы доверчиво подставляя её — или стоял он самым обычным образом, и это Мегуми основательно повредился головой, в каждом своём положении выискивая потенциальную угрозу или возможность нанести удар самому. Раньше он за собой подобного не замечал. Но некстати вспомнился Сукуна в темнице для проклятий: в распахнутом кимоно, с окровавленной грудью и руками, бесцельно сжимающими воздух уже после того, как Мегуми вскочил с его колен. Его открытая спина и вес меча в собственной ладони. Шарики пульса, звонко стучащие в висках, и решение, которое казалось таким же тяжёлым и хрупким, как стекло, из которого, по ощущениям, в тот момент Мегуми был создан сам. И Ураюме. Уже после, когда тот же самый выбор сделался задолго до наступления момента его принятия. Выбрать ударить Ураюме в спину оказалось легко. Но только её. Чёрт возьми. Мегуми поджал губы и тронул пластырь на скуле, зацепился ногтями о его ровный край. Немного понаблюдав за Сатору, он подошёл ближе и без разрешения взял чистую доску, потянулся за ножом. С тем чтобы приняться нарезать зелёный лук. Хотелось занять руки чем-то безобидным, простым и интуитивно знакомым. Сатору посторонился, уступая ему место, и отодвинул початый пакет с мисо в сторону. — Завтрак, да? — коротко хмыкнул Мегуми, с удовольствием вслушиваясь в сочный хруст разрезаемой зелени. — Сколько сейчас вообще времени? — Около шести вечера. — М-м. — Ты проспал всего три часа, а я подумал, что ты не откажешься от лёгкого перекуса. — Сатору улыбался, Мегуми слышал тепло в его голосе, ощущал его, как если бы протянул ладонь и оставил её над кастрюлей с бульоном. Но посмотреть ему в лицо не находил в себе мужества, ещё нет. — Когда ты ел в последний раз? — Нормальную еду? — дёрнул уголком губ Мегуми и ножом сдвинул нарезанные колечки лука к краю, размазал прозрачные, остро пахнущие капли сока по доске. — Кажется, в колонии Токио-1 в квартире Ханы. Если замороженная пицца может считаться нормальной едой. — А ненормальную? — осторожно коснулся его локтем Годжо. — До сих пор сыт по горло, — отрезал Мегуми и ушёл от прикосновения. Он положил нож на доску и отступил к столу, устроился за ним. Его помощь едва ли ещё требовалась: Сатору уже заканчивал. Засыпав в бульон водоросли вакаме, теперь он медленно помешивал их деревянной ложкой; изредка шипел и встряхивал кистью, когда пар хватал его за кончики пальцев и делал их красными. Наверняка хмурился и комично морщил переносицу, как он гримасничал всегда, когда был сосредоточен на готовке, — но Мегуми не был уверен. Он не видел. Потому что Сатору до сих пор так и не посмотрел на него. А сам Мегуми перебирал собственные пальцы и едва ли осознанно исподлобья вонзался взглядом ему между лопаток, со всевозрастающим волнением ожидал начало разговора. Навряд ли он услышит что-то хорошее. Пусть так. Он заслужил. Но тусклый блеск отвлёк, завладел его вниманием: отражая свет гранями, словно бы осыпанная крупными конфетти из фольги, у стены горделиво стояла трость. Металлическая, с набалдашником, выполненном в виде грубых изломов — не стоило обманываться минималистичным дизайном, такая вещь могла стоить целое состояние. Раньше Сатору в ней не нуждался. А Мегуми часто забарабанил пальцами по столу, но самого себя заставил прекратить. Если Сатору и злился на него, то свой гнев он хорошо сдерживал. Не следовало спешить с вопросами и докучать ему, и всё же Мегуми не удержался: — Как вы себя чувствуете? — Что с руками? Фразы прозвучали одновременно. Сатору удивлённо хмыкнул, а Мегуми сцепил беспокойные пальцы в замок и, ссутулившись, замер. — Отжимался на кулаках, — быстро бросил он. — От стены? — со смешком покачал головой Годжо и перелил часть бульона в чашку, засыпал пасту мисо. — Сёко только что написала. Говорит, какой-то засранец разбил плитку в туалете. Ты вроде как раз оттуда, не видел, кто это был? — Вычтите из моей стипендии. — Мегуми, давай поговорим. — У нас у всех сейчас есть более важные дела, чем пустые разговоры, верно? — нервно стукнул подошвой по полу Мегуми. Тканевые единорожьи уши дрогнули, а опушка закачалась длинными цветными ворсинками. — И ты одно из этих дел. — Простите?.. — Я попросил ребят пока не трогать тебя. Хотел поговорить с тобой первым. — Сатору вытер руки полотенцем, нарочито медленно сложил его на столешнице и разгладил ладонями, выровнял каждую складку. — Очень плохо, когда Сильнейший остаётся наедине со своими мыслями и замыкается в себе. Когда некому ему помочь. Он может навредить и себе, и окружающим, а я не хотел бы, чтобы это случилось… снова. Мегуми, давай поговорим. — Вы говорите о Сугуру Гето, верно? — вскинулся Мегуми. — Но я не он. И уж точно не Сильнейший, с чего вы вообще?.. — Мне не нужны Шесть глаз, чтобы понять, что ты вернулся другим. — Сухим, резким голосом вскрыло грудную клетку Мегуми как ножом. Сатору никогда не кричал на него, не повышал голоса, но в моменты строгости его тон делался именно таким: режущим, шелушащимся и ломким, бескровно пробивающим насквозь, точно утратившие силу лезвия Сукуны. Ещё с детства Мегуми всегда цепенел, едва заслышав его. И сейчас ничего не мог с собой сделать. Уставившись на Сатору долгим немигающим взглядом — будто бы в попытке предугадать его движение, в ожидании удара, которого никогда не следовало, — он застыл. А Сатору наконец развернулся к нему, и у Мегуми крик застрял в горле: на Годжо не было ни очков, ни повязки, потому что он больше не нуждался в них — радужки его глаз выглядели графитово-серыми, пересечёнными трещинами и остроугольными красными изломами; словно сожжённые крылья бабочки, распростёртые над сыпучим обугленным тельцем; словно стеклянный витраж, замазанный копотью и залитый кровью, с особой жестокостью расколотый вдребезги чьей-то недрогнувшей рукой. Словно зеркало, то самое, в купальне поместья Зенинов, когда Сукуна в одному ему известном порыве на несколько секунд отдал контроль Мегуми. Шесть глаз Сатору Годжо были уничтожены. И просторная столовая сузилась до размеров спичечного коробка, а воздуха в ней — едва ли больше, чем на один глоток; но больше — шума в ушах, прелого вкуса чужой крови на языке, который никак не получалось сглотнуть, и режущей боли под рёбрами, как если бы из-за тех самых осколков, которые Мегуми имел несчастье наблюдать в глазах Сатору. Он покачнулся на стуле, откинулся на спинку, но заставил себя выдержать этот разбитый витражный взгляд. — Научился паре приёмов, — наконец справился Мегуми с собой и сцепил пальцы в замок до ломоты. Продолжил ровным голосом, потому что жалость — это то, что они с Сатору ненавидели одинаково сильно. — Это не ставит меня на одну ступень с вами. — Думаешь? Как ни в чём не бывало Сатору вернулся к плите, вылил бульон с пастой в кастрюлю и уменьшил огонь. А Мегуми посчитал это разрешением сменить тему. — Я не видел директора Ягу. — Он подтянул ногу, пяткой устроился на крае стула и обхватил колено руками. — Он погиб? — Погиб, да. — Светлые волосы Сатору качнулись. — Теперь его замещаю я, представляешь? Сатору Годжо, временно исполняющий обязанности директора! Каково, а? — Небрежный напускной смех совсем не подходил ситуации, но Мегуми не перебивал. — Утахиме уверена, что я приведу техникум к катастрофе. Нет, ты вдумайся: она уже поспорила с Мэй Мэй, что это случится до конца года — тут осталось-то всего ничего! Уверен, она просто завидует мне! — Жаль, он вроде был нормальным, — без особых эмоций подал голос Мегуми и повёл плечом. — Так, значит, вас помиловали? — Нас всех помиловали. — Негромко загремели керамические бока, сталкиваясь друг с другом: Сатору сложил посуду в раковину и включил воду. — При условии, что остановим хаос, устроенный нашим общим знакомым. Ха, думаю, они наложили в штаны оттого, что я выбрался и теперь могу уничтожить их одним щелчком пальцев! — А вы правда можете? — недоверчиво хмыкнул Мегуми. — Сейчас нет. — На губку вылилась треть ёмкости с моющим средством, несколько крупных капель скатилось мимо, а Мегуми ощутил острое желание отогнать Сатору от раковины и вымыть посуду самому. — Но об этом знают только Сёко, Юта и ты. Не болтай, ладно? — Вы же скоро восстановитесь? — мгновенно забыл о расточительно вылитом моющем средстве Мегуми. — Несомненно! Гремящей фальши в его голосе было больше, чем пенной шапки в раковине. Ни в одно из его слов верить не приходилось: Сатору храбрился, он держал спину ровной, а нос самоуверенно вздёрнутым, но Сукуна ударил по его Шести глазам — и, если бы не они, Годжо стал бы одной из многочисленных жертв Двуликого демона. Сражение Сильнейших могло иметь совсем другой исход. — Простите, — вдруг задохнулся Мегуми. Он глотнул раскаяния как раскалённого пара, обжёгся им до болезненного спазма в горле. Медленно моргнул, не доверяя собственным ресницам, и подбородком притёрся к своему колену. — Я… — Тихо, — с мягкой строгостью оборвал его Сатору. — Это я должен извиняться. — Он выключил воду, бросил губку в недомытую тарелку и вытер руки о свои брюки, развесил по ним гирлянды клочковатой пены. Приблизившись к Мегуми, он устроился перед ним на корточках и заглянул в глаза. — Прости, Мегуми. Я недооценил угрозу и неверно трактовал его интерес к тебе. Я должен был спрятать тебя от него. — Вы же знаете, что так было бы хуже, — покачал головой Мегуми и обессиленно прикрыл глаза. Ладонью потёр лоб, на деле же ненадолго скрывая собственное лицо от проницательного взгляда Сатору. — Он уже включил меня в свой план и навряд ли захотел бы что-то менять. Он пролил бы столько крови, сколько потребовалось, чтобы добраться до меня — и повезло ещё, что никто не погиб до того, как… всё случилось. — Очередной вдох получился судорожным, прерывистым и громким; почти всхлипом. А Мегуми встрепенулся и недовольно скрипнул зубами. — Но хорошо, что в итоге это оказался я, а не кто-нибудь другой. Сатору промычал себе под нос что-то неопределённое, но спорить не стал. Он задумчиво разглядывал Мегуми, а тот молчал, сердито сопел и горбился на стуле, почти всерьёз размышляя над тем, насколько неподобающим поступком будет провалиться в тень и раствориться в её оттенках в середине важного разговора. На какое-то время воцарилась напряжённая, болезненная тишина. — М-м, ну как ты вообще? — Сатору предпринял попытку возобновить разговор первым и сам же вскинул руки в жесте поражения. — Знаю-знаю! Вопрос дурацкий! Юджи рассказал мне, как это произошло. — Он рассказал… всё? — насторожился Мегуми. — Только то, что он схватил тебя, когда появилась Ёродзу. А что? — Сатору сощурился. Серость в его глазах приобрела ржавые оттенки, выкрасилась охристым, а в голосе проступила сладость, смягчающая, но не скрывающая под собой заострённых углов. — Он должен был рассказать о чём-то ещё, м-м? — Нет. — Мегуми вжал голову в плечи и быстро опустил взгляд. — Эй, посмотри на меня. Вместо ответа — тишина, плотная, глубокая и куда более красноречивая, чем хотелось бы. — Мегуми. А Мегуми согнулся, как если бы сломался пополам — как если бы больше не мог выносить самого себя и тяжести той тайны, которую хранил в сердце, — спрятал лицо в ладонях и еле слышно выдохнул: — Да. Признание вырезалось кроваво, мучительно, словно затупленным складным ножом — прямиком из груди. Он ждал ответа Сатору как приговора: справедливых обвинений, нравоучений или наледи разочарования. Он был готов к ним. Он заслужил. Так он считал. Но Сатору до сих пор умел удивлять. Какое-то время он помолчал, но протянул спокойно, чрезмерно спокойно для человека, уличившего близкого в сознательном страшном обмане: — Так я и ду-у-ума-а-ал. Понимаю, это трудно: испытывать… гм, чувства к человеку, который… — Замолчите! — резко отнял ладони от лица Мегуми, но, натолкнувшись взглядом на раздробленные глаза Сатору, мгновенно погас: — Простите. Это было грубо. — Фушигуро Мегуми извиняется за грубость? — щёлкнул Сатору его по носу и поднялся. Задребезжал смехом, претендующим на беспечный, но таковым едва ли являющимся. — Тебя точно не подменили? Эй, Двуликий, выходи! О!.. Прости. Не самая удачная шутка. — Годжо Сатору извиняется за неудачную шутку? — в тон ему усмехнулся Мегуми и нашёл в себе силы расслабить плечи. — А вас точно не подменили? Должен ли я сообщить об этом… не знаю, Оккоцу? Или мадам Утахиме Иори уже может начать претендовать на свой приз? Сатору же ласково потрепал его по волосам и вернулся к плите, выключил суп. — Один — один. — К слову, об Оккоцу. — Мегуми протянул руку и тронул керамический бортик миски с рисом, указательным пальцем обвёл контур простого геометрического узора. — Я не видел ни его, ни Такабу. Они же не?.. — Нет, они живы, — покачал головой Сатору и распахнул створки настенного шкафа, вынул чистую посуду. — Похоже, вы разминулись. Как раз накануне твоего возвращения мы зафиксировали мощный выброс проклятой энергии в районе Накано, а Юта и Фумихико вызвались проверить. Не могу вспомнить. — Медленно, полубоком Сатору обернулся и постучал палочками себе по подбородку, со знанием сузил глаза. — Кажется, именно там располагается поместье Зенинов? — Располагалось, — веско поправил Мегуми и с неприятным скрипом прочертил по миске ногтем. — И что? Есть новости? — Они выследили и убили Кендзяку. — Сатору отвернулся. — И это… всё? — Да. Мегуми опустил ладонь на стол и медленно выдохнул. Он и не заметил, что до этого мгновения задерживал дыхание. Но в груди саднило, и какое-то болезненное облегчение вгрызалось в рёбра паучьими жвалами, отравляло и вопреки всему давало силы, хотя должно было мгновенно убить. Сердце грохотало. Он потёр грудь в надежде избавиться от раздирающего противоречивого ощущения, но лучше не стало. Сукуна сумел скрыться. Вероятно, он был ещё жив. А он, Мегуми, не испытывал по этому поводу горечи — совсем напротив. И как же стыдно, как же прескверно это было. — Я не буду спрашивать, каково тебе было сосуществовать с ним в одном теле, — словно бы подслушав его мысли, осторожно начал Сатору и ладонями опёрся о столешницу, сгорбился над ней. — Но я хочу знать: как ты сбежал? Ты смог подавить его? Или вы заключили Связующий договор? — Он отпустил меня сам, — сполз по стулу вниз Мегуми, запрокинул голову и упёрся затылком в спинку. — Он сказал… На самом деле я не знаю, зачем он это сказал, и не знаю, с какой целью, то есть я мог бы понять, если бы у меня ещё оставалось что-то, что могло быть ему полезным, но он как будто бы не искал выгоды, а просто… — Слова громоздились, напластывались друг на друга и ломали фразы. Слепо разглядывая потолок, Мегуми говорил, и говорил, и никак не мог довести мысль до конца. Он тонул в словесном потоке как в тёмных водах забвения, и нужная мысль, точно белое окно, издевательски близко виднелась перед ним — только руку протяни. — Может, он хотел сбить меня с толку и подавить окончательно? Но и это не имело смысла, ведь ради этого ему пришлось освободить меня, а это куда более рискованно, чем просто — я не знаю? — поговорить со мной, заглянув внутрь себя. Меня. Ну, вы поняли. — Но он не дотягивался, не дотягивался, и всё больше увязал в трясине собственных фраз. — Но в том-то и дело, что он не стал, а зачем-то попросил свою помощницу провести ритуал по перевоплощению; и это оказалось очень долгим и сложным процессом, Сатору, он же буквально вверил наши жизни в её руки, хотя по итогу выяснилось, что настолько глубокого доверия она не заслуживала — но это открылось уже после. И вот тогда, когда всё закончилось, я имею в виду, тот ритуал, он как раз сказал… Поток бессвязной речи был прерван громким выразительным стуком. От неожиданности Мегуми дрогнул и оборвал самого себя. Он подтянул к груди и второе колено, съёжился на стуле, в приступе малодушия отдалённо желая, чтобы проклятия устроили штурм техникума именно в эту минуту, и ему больше не пришлось бы произнести ни слова. Но перед ним вплотную стоял Сатору — это он ударил стаканом с водой по столу, издал отрезвляющий шум. По толстым прозрачным стенкам катились капли, вода ещё качалась, запертая со всех сторон стеклом. — Пей, — строго приказал Сатору. Мегуми непонимающе заморгал и нахмурился. Пить он не хотел. — Пей. –Он насильно всучил стакан Мегуми в руки. Сердце больше не бушевало тахикардией, а пальцы не дрожали, но стеклянный край отчего-то дробно застучал о зубы. Пара капель пролилась на футболку, вымочила воротник, и Мегуми схватился за стакан крепче. Прижал локти к животу. Почти обнял запотевшее стекло самим собой; свернулся вокруг него раненой лисицей, как вокруг капкана, защемившего лапу железными зубьями. Сделал первый обжигающий глоток. — Простите, что отвлекаю, — деликатно кашлянул у входа Идзити. — Срочный звонок из штаба. — Что там у них опять стряслось? — Ловким заученным движением Сатору вынул из кармана солнцезащитные очки и надел их. Спрятал глаза за непроницаемыми стёклами и только тогда повернулся к Идзити. — Они передумали, и мы все снова вне закона? — Стряслось. У всех нас. — Идзити перевёл встревоженный взгляд на Мегуми. — Только что на порог штаба заявился Рёмен Сукуна и объявил, что сдаётся. Сатору удивлённо присвистнул. — …при условии, что его палачом будет назначен Фушигуро Мегуми. С надтреснутым лязгом стакан ударился о пол, разлетелся крупными осколками и разметал по полу воду. — Он также сказал, что в случае отказа уничтожит Токио и сровняет районы с землёй. В том числе и пригородные зоны. — Идзити выдержал значимую паузу, прежде чем продолжить. — В живых останутся только Фушигуро Мегуми и Фушигуро Цумики. Это, м-м, дословная цитата. Обняв свои колени, непослушными пальцами Мегуми зацепился за опушку тапочек и взглядом упёрся в осколки на полу. — Когда нужно дать ответ? — быстро покосившись на него, спросил Годжо. — Ответ? — в смятении приоткрыл рот Идзити. — Они не требовали ответа, Годжо. Фушигуро должен приехать на казнь, это не обсуждается. — Обсуждается, — решительно вперил руки в бока Сатору. — На какую дату назначена казнь? — наконец вяло вмешался Мегуми; голос подводил его: неприятно тонкий и сиплый, едва ли не прерывистый — так что он с трудом слышал самого себя. Но, как оказалось, хорошо расслышал Идзити. — Сейчас. Мегуми дёрнул за несчастную опушку, задохнулся и потерянно замолчал. — Нет. Ты не обязан соглашаться, — уверенно загородил его собой Сатору. — Но как же, — окончательно растерялся Идзити и бестолково взмахнул планшетом. Он поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть Сатору за плечо и отыскать взглядом Мегуми. — Он же тогда… — Мы что-нибудь придумаем, — беспечно отмахнулся Сатору. А Мегуми сгорбился и опустил голову, щекой прижался к колену и крепко стиснул в ладонях щекочущий цветной пух. Пух вымок и прилип к пальцам. На плитке же толстым слоем лака блестела вода, выхватывала свет яркими пятнами. Из-за этого другие отражения почти не читались. Может, так было даже лучше: Мегуми не был готов встретиться взглядом со своим отражением, увидеть в собственных чертах чьи-то ещё. Не сейчас. — Нет, тут не о чём думать, — собравшись с силами, выдохнул он. — Я согласен. И резко вскочил со стула, едва не опрокинув его, мимо Сатору и Идзити метнулся к выходу. — Мегуми. — Цепкий захват окольцевал его запястье. — Нет! — А Мегуми, не обращая внимания на боль, тотчас же свирепо выкрутил руку и отскочил от Сатору. Он спрятался за спиной Идзити и с силой толкнул его, дезориентированного и ничего не понимающего, между лопаток. Вскрикнув и выронив планшет, Идзити нелепо раскинул руки и завалился вперёд, так что Сатору пришлось отвлечься и подхватить его. На несколько секунд потерять Мегуми из виду. Этого оказалось недостаточно. Потому что Мегуми успел выбежать в коридор, но скрыться — уже нет. Сатору, казалось, мгновенное настиг его и перехватил за локоть. Насильно развернул к себе и строго, требовательно заглянул в лицо. — Что он сказал тебе, Мегуми? Его волосы растрепались снежной вьюгой, очки съехали на нос, и серые разбитые глаза, склеенные кровавыми прожилками, как кинцуги, словно бы вонзились в Мегуми каждой режущей гранью. — Ничего! — Хотя бы раз в жизни, когда дело касается Сукуны, скажи мне правду! — Он сказал, что любит меня, — с яростью раненого зверя, лисицы у капкана, прошипел Мегуми и выдернул локоть. Сатору поражённо отступил. Но Мегуми уже не смотрел на него. Размашистым шагом, почти бегом, он устремился к общежитию. Кажется, кто-то окликал его, но Мегуми не реагировал. В его голове, груди и желудке кипело и грохотало, взрывалось горючим — не то проклятая энергия, не то он сам; твою мать, он же знал, что рано или поздно снова встретится с Сукуной, что ничего не кончено до тех пор, пока жив хотя бы один из них. Но не так скоро. Не так. «При условии, что его палачом будет назначен Фушигуро Мегуми». Вот же сволочь — так он решил со всем разобраться?! Переложил ответственность, в том числе и за свою смерть, на плечи Мегуми! Как же мудро, здраво и честно! Да пошёл ты! В висках — многоголосый хохочущий рёв, или его собственное дыхание, или ворчание шикигами, готовых вырваться из-под контроля и опустошить техникум, стоит Мегуми только дать слабину. Поэтому он сжимал руки в кулаки и нёсся по коридорам техникума так быстро, как только мог. По пути он врезался в Юджи и едва не сшиб его с ног, но не задержался, чтобы бросить скупое извинение. В свою комнату Мегуми влетел как в единственное надёжное укрытие, хотя это было далеко не так. Но выбирать не приходилось. Ничего в своей жизни он, похоже, не мог выбрать самостоятельно. Что за блядский восторг! С грохотом захлопнув дверь, он прижался к ней спиной и с силой надавил. Словно самим собой сдерживая окружающий мир, который не мог перестать требовать от него действий, не мог перестать требовать от него жертв и ломиться к нему отовсюду. Который не давал ему просто жить. — Мегуми, — осторожно постучал Сатору. — Уходите. Мне нужно переодеться. — Мегуми закрылся на замок и отделился от двери, но к шкафу не подошёл. Уже более вяло, без былой злости он пнул кровать и в изнеможении упал на неё, поморщился, ощутив под поясницей твёрдое. Неуклюже завозившись, Мегуми вытащил из-под себя книгу. Ту самую, библиотечную, время возвращения которой уже бессовестно просрочил. Он ведь так и не вернулся в комнату с тех пор, как Сатору отвёл его в тайное помещение, где содержался разозлённый, мимикрирующий под Юджи Сукуна; с тех пор, как его жизнь усложнилась в разы, хотя тот прежний Мегуми и подумать не мог бы, что может быть сложнее. Неприятно признавать, но Сукуна был прав: он глупец, всего лишь наивный мальчишка. И с этим едва ли можно было что-то сделать. Зачем-то руки сами погладили жёсткую рельефную обложку, распахнули том и пролистнули уже знакомое оглавление. Зацепившись пальцем за лист с заломленным уголком, Мегуми задержал дыхание и медленно открыл раздел, посвящённый Рёмену Сукуне. Нервно, шумно выдохнул — и нет. Ничего нового. Страницы были теми же, конечно же, они были теми же. Нелепо подбоченившись и вывалив гигантский живот, карикатурный Сукуна тем не менее как будто бы свысока взирал на Мегуми. Он скалил свои крошечные зубки и в комичной угрозе потрясал кулачком. А Мегуми горько дрогнул уголками губ, ладонью накрыл рисунок и повозил ею по нему. Рассеянно перевёл взгляд на текст, остановился на комментариях некоего Годжо Тадаши. И резко подскочил с места. Сунув книгу под мышку, он чуть ли не кубарем скатился с кровати и бросился к двери. Распахнул её и носом едва не врезался в белую рубашку. Коротко, почти неприятно улыбнувшись, Сатору толкнул его в плечо и сам шагнул в комнату. — Ну вот. Я вижу, ты всё-таки настроен поговорить.

***

Вечерний Токио никогда не бывал безлюден. Но не теперь. Многое «никогда» перестало таковым быть после инцидента в Сибуе и «Смертельной миграции», начатых Кендзяку и его приспешниками, и к этому следовало привыкнуть. Но у Мегуми до сих пор не получалось. Его словно бы выдернуло из привычной жизни, перекрутило и собрало заново, а назад в паз он поместиться уже не мог; уже не соответствовал себе прежнему. И тому месту, которое ранее занимал. Всё по-прежнему ощущалось «не так». Он находился в относительной безопасности, но желание сопротивляться целому миру никуда не исчезло. Из салона автомобиля он безучастно смотрел на тёмную хмарь, на редкие слепящие пятна фонарей, но чаще видел собственное восковое отражение. Уцелевшие люди, повинуясь комендантскому часу, на улицах уже не показывались, и шаманы будто бы проезжали по хорошо освещённому кладбищу, чисто прибранному, обустроенному памятниками-высотками, но зловеще пустому. В салоне ненавязчиво пахло сладковатым химическим ароматизатором. А фигурка мультяшного крокодила, источающая запах, плавно покачивалась под зеркалом заднего вида. Идзити вёл автомобиль чисто, быстро, и отсутствия пробок на светофорах и развязках недоставало особенно остро — жаль, потому что Мегуми не отказался бы, чтобы их поездка затянулась. Он не отказался бы в этот автомобиль и вовсе не забираться. Но путь до штаба шаманов не мог занять много времени, и следовало настроиться. Сатору на переднем пассажирском сиденье не выказывал признаков волнения: из-под очков он увлечённо поглядывал в экран телефона и, кажется, играл в змейку. А Маки по левую сторону от Мегуми молча смотрела перед собой и, похоже, так же, как и он, увязала в собственных мыслях. На коленях у неё лежал простой тканевый свёрток, она придерживала его рукой, а Мегуми рассеянно разглядывал его в отражении стекла. На его бедро неприятно давило острым, и он поёрзал на сиденье, но удобнее не стало. Что ж, ладно. Это меньшая из его проблем. Они могли бы приехать раньше и успеть засветло, если бы Сатору не заставил Мегуми поесть перед казнью. Серьёзно. Именно это он и сделал. Почти силой загнав Мегуми в столовую, возмутительным образом самим собой он загородил выход и поступил невероятно подло: медленно, так чтобы считывалось каждое его движение, он вынул телефон и позвонил Цумики. — Ой, как вкусно пахнет! — восхитилась она, едва переступив порог. Сатору же пропустил её и галантно придержал дверь, с тем чтобы тут же захлопнуть её и вновь выразительно опереться о неё спиной. Мегуми скрипнул зубами. А Цумики солнечно заулыбалась — она знала, что делает; определённо знала и была с Сатору в сговоре, Мегуми был готов поклясться в этом каждым шрамом на своём лице, — и взялась за палочки. — Даже вспомнить не могу, когда в последний раз мы ужинали вот так, все вместе, — склонила она голову набок, сощурилась с хитринкой и посмотрела на Сатору поверх головы Мегуми. — Ну, Мегуми, ты идёшь? — Иду. Что ж, да, ладно, он постыдно сдался без боя. Трапеза затянулась чуть ли не на час: Мегуми больше размазал еду по тарелке, чем поел, — но в конце концов Сатору выпустил его из столовой, и это уже можно было считать маленькой победой. Он не был уверен, что не избавится от ужина тотчас же, но желудок выдержал. Хорошо. Плохо, что ароматный суп-мисо и рис так и не смогли перебить фантомный привкус разложения на языке. Да, рацион Короля проклятий отличался некоторым своеобразием. Но…Сукуна же целовал его, едва ли полностью восстановив собственный облик в гниющем трупе. И даже тот поцелуй со вкусом мертвечины не был хуже того, что от него требовали Старейшины. В бедро снова вонзилось острое, и Мегуми отвлёкся, засопел и в очередной раз завозился на месте. Машину плавно качнуло, и она остановилась. Идзити заглушил двигатель и суетливо протёр запотевшие очки салфеткой. Они прибыли на место. Сам Идзити предпочёл остаться в машине; внешне он казался спокойным, но его выдавало то, как тревожно он сжимал руль, как кожаная обивка жалобно скрипела под его пальцами и лоснилась смазанными следами пота. Бросив под ноги трость, Сатору покинул салон первым и сразу же направился к зданию штаба. Высокое и конически завершённое, как свеча, оно было замаскировано под обыкновенный бизнес-центр, каких в Токио было не счесть. По мнению Мегуми, от него веяло проклятой энергией настолько явно и ощутимо, что никакие маскирующие чары и барьеры не могли спрятать его ни от врагов, ни от не-шаманов. Вот и Сукуна отыскал его без труда. А может, выудил местоположение сердца сообщества шаманов из воспоминаний Мегуми. — Простите, что толкнул. — Мегуми посмотрел в зеркало заднего вида и взглядом отыскал взгляд Идзити. — А. Да не за что, — рассеянно проблеял Идзити и забарабанил пальцами по рулю. — Обращайся. Мегуми выбрался вслед за Сатору, к нему присоединилась Маки. Но дальше она не пошла — осталась у машины. На улице оказалось намного свежее, чем в нагретом салоне. Прошёл дождь, и лужи блестели чёрным, как разлитой смолой, баюкали в стоячей воде опавшие листья. Мегуми порадовался, что не поленился отыскать в шкафу пальто Сатору; оно осталось у него с тех пор, как тот привёз его в техникум из своей квартиры в Сетагае. Сукуна же изорвал ему куртку, той ночью, когда Мегуми впервые поцеловал его сам. Тогда падение с небоскрёба не пугало так, как должно было, но пугала шальная, искрой высеченная мысль «всё — это они». Теперь и это не имело значения. Мир в очередной раз переворачивался вверх тормашками, а Сукуна вот-вот будет казнён. Скоро всё закончится. Ветер толкнул в грудь, как если бы крепким кулаком, хлестнул по лицу холодом и обжёг глаза, а Мегуми повернулся к Маки и требовательно протянул руку. Но она строптиво вскинулась и шагнула назад. Спрятала за спиной тканевый свёрток. Её взгляд блестел заточенным лезвием, и полумрак заострял его до смертельной остроты, делал едва ли не ощутимо режущим. — Маки, — надавил голосом Мегуми. Та не шевельнулась. — Маки, давай не сейчас. — А когда, если не сейчас? — огрызнулась она и сделал ещё шаг назад, зажала свёрток между собой и дверцей автомобиля. — Ты, блядь, нас всех похоронишь! Просто не ходи туда! — Я похороню нас всех, именно если не пойду туда. — И это всё ещё лучше, чем!.. — Эй, детишки, вы готовы? — помахал им издали Сатору. Маки передёрнуло как от удара; она свирепо швырнула в Мегуми свёрток, но, будь в её руках что-то более тяжёлое, она не поскупилась бы и этим. А Мегуми поймал свёрток на лету, спрятал его под полой пальто и локтем прижал к боку. — Я справлюсь, — пообещал он. — Но ты… на всякий случай останься здесь, ладно? — Какой же ты всё-таки придурок, — с горечью прошипела она и вернулась в салон к Идзити. А Мегуми развернулся и решительно направился ко входу в штаб. Уверенности в нём самом было намного меньше, чем он желал бы показать Маки. — Ты как? — участливо хлопнул его по плечу Сатору и заглянул в лицо, но Мегуми только покачал головой. — Я справлюсь. Хотелось верить, что, если он повторит это достаточное количество раз, всё так и случится — какая же чушь, просто ебануться! Камера у входа подмигнула красным, и плексигласовые двери бесшумно разъехались, впуская поздних посетителей в просторный, стерильно нейтральный холл. Выполненное в строгих серых тонах, обставленное аскетично, но стильно, по-современному, помещение производило впечатление обычной комнаты ожидания с широкой плазмой на полстены, автоматами с кофе и парой лоснящихся, явно живых цветков в высоких вазонах. Мегуми уже бывал здесь раньше, когда Сатору брал его с собой, но и только. К Старейшинам на аудиенцию он ещё ни разу не попадал. Их уже ждали. Не знакомая Мегуми девушка-«окно», в короткой узкой юбке и хрустящей белой рубашке, игриво расстёгнутой на пуговицу глубже необходимого, сразу же выпорхнула из-за стойки регистрации, едва завидев их приближение. Она бросила на Мегуми беглый любопытный взгляд, так, как могла бы посмотреть на необычную гусеницу или на птицу оперением чуть ярче, чем безликие воробьи. А затем перевела взгляд на Сатору, поправила и без того безукоризненно уложенные волосы и кокетливо порозовела. — Здравствуйте, господа Годжо, Фушигуро, меня зовут Сакаи Кеи, — отчеканила она ровно и звонко, как если бы до этого старательно репетировала. — Я буду вашей сопровождающей. Сакаи вежливо поклонилась, и узкий кулон-полумесяц скатился в ложбинку между пышными грудями. Мегуми нервно сглотнул и отвернулся; ей-богу, сейчас совсем не до этого! — М-гм, — широко зевнул Сатору и запрокинул голову, словно бы увидел в потолке нечто донельзя интересное. Мегуми же от ответа воздержался. А Сакаи если и задело их отчуждение, то виду она не подала. Бодро цокая каблуками, она проводила их к лифту и зашла последней. Проигнорировав кнопки, она приложила пластиковый бейдж к датчику, и лифт плавно тронулся. Их отправило на самый верхний этаж. Разумеется. Коридор, в который их выплюнуло, был длинным, с мягким приглушённым освещением. Его окончание словно бы уходило в никуда и терялось в бесконечности. А Сатору сделал шаг и неожиданно запнулся, взмахнул руками — на долю мгновения в этом жесте можно было считать беспомощность, — но быстро восстановил равновесие. Легкомысленно рассмеялся. Тёмные очки сыграли с ним злую шутку, а без Шести глаз, как подозревал Мегуми, его зрение не превосходило зрение обычного человека. Поэтому Мегуми аккуратно взял его под локоть, а Сатору никак на это не среагировал, но будто бы коротко, признательно сжал пальцы на его запястье. Сакаи на заминке тактично не заострила внимания и повела их вперёд. Чем дальше они углублялись в коридор, тем заметнее менялось окружение. Ковры под ногами становились ткаными, затёртыми и лысеющими проплешинами; как если бы расстеленными прямиком из другой эпохи. На стенах вспыхивали рунические иероглифы, тайно подсматривали за посетителями и провожали их подозрительными взглядами. Глиняные печати, впаянные в ниши, понемногу вытесняли абстрактные картины. А электрическое освещение сменилось на трепещущие языки пламени и слёзы воска, застывшие на витых стойках подсвечников. Аномалия пространства или скрытая территория, попасть в которую можно только по приглашению или же обладая силой противостояния барьерам. Сукуна наверняка обладал ею. И мог воспользоваться, даже если находился в критическом состоянии — вот уж воистину один из Сильнейших. И Мегуми предстояло убить его. Он коротко взглянул на Сатору, а тот ответил на его взгляд блуждающей улыбкой. Его ладонь на запястье Мегуми была тёплой, твёрдой и неподвижной, и это придавало сил. В какой-то момент всё неуловимо изменилось. Сначала как будто бы ничего не происходило: коридор продолжал уводить их вдаль, Сакаи уверенна шла впереди, — а потом Мегуми почувствовал. Присутствие. Это ощущение близости Сукуны не было похоже на падение и удар о чёрную воду, нет; не имело оно ничего общего и с пронизывающим чувством, которое он испытал рядом с Юджи впервые, ещё в школе. Но оно чувствовалось как вхождение в туман: плавное, мягкое и незаметное; но куда ни посмотри — уже везде он, всеобъемлющий и плотный, как ватное одеяло в чрезмерном крупном для него пододеяльнике. Сукуна ощущался повсюду, с каждым шагом всё отчетливее, тяжелее и глубже. Он продавливал и замещал самим собой, дробил и выламывал; втискивался с напором, казалось, под рёбра, с тем чтобы его самого стало ещё больше, и ещё, и ещё. Он действительно был — повсюду. Его присутствие невозможно было выдерживать. Сакаи остановилась и обернулась к ним с вежливой, но виноватой улыбкой. Дальше пройти она не могла. Сатору миновал её, и, если бы не их сцепленные руки, Мегуми позволил бы себе мысль о бегстве. Но вот они прошли ещё немного — или много; время, как и пространство, в этом загадочном месте не определялось, — и Мегуми расслышал звук. Голос. Это Сукуна медленно, монотонно урчал себе под нос, как тогда, во время охоты на Мегуми в поместье. Тянущее, раскатистое, его пение становилось всё громче по мере приближения к двери. Оно резонировало с сердцебиением, ударяло по вискам тяжёлым и металлически трубным, гудело — а у Мегуми хлынула кровь из носа. Он быстро вытер её ладонью. Сатору же крякнул и потяжелел на руке Мегуми: ему тоже приходилось нелегко. И тогда Мегуми сильнее прижался к нему, попытался поддержать самим собой. Но из-за разницы в росте это выглядело, как если бы он испуганно жался к плечу учителя — пусть так. Мегуми не было дела, что подумает о нём Сакаи. Пение внезапно оборвалось, и тишина прорезала пространство, как метко пущенным лезвием. Сукуна тоже почувствовал его присутствие. И затаился. А у Мегуми мурашки вдоль позвоночника просыпались колючим, он покачнулся и замедлился. Сатору остановился вместе с ним. Они стояли у двери. Мегуми медленно, глубоко дышал, в упор смотрел на дверную ручку как на самого страшного врага и не мог найти в себе сил преодолеть последнее препятствие. И войти. Это могло быть ловушкой. Не стоило недооценивать стремление Короля проклятий к выживанию, его умение адаптироваться и находить выход в сложных ситуациях. А Сатору перенёс ладонь ему на плечо и мягко подтолкнул. Пропустил его первым. Мегуми надавил на ручку, открыл дверь и вошёл в помещение. Небольшое, душное и почти лишённое света, оно было разделено ширмами, за которыми находились Старейшины. Но внимание Мегуми привлекли не они. И не подсвеченная стойка с оружием, которым ему предстояло осуществить приговор. А Сукуна, расслабленно, по-хозяйски рассевшийся посреди комнаты. Он не был связан; они побоялись даже подойти к нему, догадался Мегуми. Но с первого же внимательного взгляда становилось понятным, что Сукуна лгал. Он умирал. На его плечи был наброшен хаори, но плотная тёмная ткань не могла полностью скрыть то, насколько плохо он выглядел в действительности. Его взгляд был мутным и расфокусированным, кожа — грязно-зелёного оттенка, а раны на груди вздулись уродливыми келоидными рубцами; это обратная техника уже не могла полноценно восстановить тело, закрывала смертельные повреждения хоть как-то. Его проклятая энергия была иссушена почти подчистую. И всё, что от неё оставалось, Сукуна тратил на издевательское запугивание Старейшин и демонстрацию силы. Если бы они рискнули взглянуть на него внимательнее, минуя давящую ауру, то убили бы его самостоятельно тотчас же. Или он умер бы сам, если бы Мегуми отказался приезжать. Часа через четыре. — Мегуми, и ты здесь, какая приятная неожиданность! — сухо рассмеялся Сукуна и взмахнул рукой, но даже не встал с места. Его пробитая ладонь оказалась обмотана лоскутом ткани, темнела пятном застывшей крови. Её он исцелять не стал; или не пожелал, или же попросту не сумел. А у Мегуми вопреки всему сжалось сердце. — Привет, — пасмурно бросил он. — Ну-ну, а что с лицом? — сощурился и понимающе, со знанием протянул Сукуна. — Не будь таким серьёзным, улыбнись мне на прощание. — Как будто ты заслужил. — Почему так долго? — недовольно заскрипел из-за ширмы один из Старейшин. — Искал, во что переобуться, — буркнул Мегуми, исподлобья покосившись на его подсвеченный силуэт. А Сатору неестественно громко хохотнул, тронул его за локоть будто бы шутливо, а будто в немом предупреждении. — Спешили изо всех сил, — доверительно улыбнулся он и заглянул через плечо Мегуми, посмотрел на Сукуну. Длинно промычал. Он тоже сразу же всё понял. — Как дела, Двуликий? — с восторгом воскликнул Сатору. — Отлично выглядишь! — А как поживают твои Шесть глаз? — в ленивой агрессии хмыкнул Сукуна. — Да уж явно лучше кое-чьей проклятой энергии! Они как минимум способны дожить до утра. — Ты можешь уйти, Годжо, — приказали Старейшины. — Фушигуро, приступай. — Нет, — вмешался Мегуми. — Разрешите учителю… директору Годжо присутствовать. На случай, если… Вы понимаете. Сукуна фыркнул, запрокинул голову и демонстративно закатил глаза. — Ну-ну, временно исполняющего обязанности директора, попрошу не путать! — жизнерадостно хлопнул в ладони Сатору. — Да, а мысль-то дельная! — Так и быть, — нехотя согласился Старейшина. — А теперь приступай. Сатору отодвинулся к стене, лениво прислонился к ней боком и скрестил руки на груди. Бодро отмахнулся, мол, всё-всё, считайте, что меня здесь нет! В помещении сладко пахло ароматическими палочками и чайными травами, жар давил отовсюду, а Мегуми не спешил снимать пальто. Затаив дыхание, он медленно прошёл вперёд, миновал стойку с подготовленным оружием, но так и не прикоснулся к нему. — Фушигуро… — недовольно закряхтел второй Старейшина. — Я со своим. И он распахнул пальто, из-под полы вынул тканевый свёрток и поднял над головой, так чтобы каждый Старейшина мог его рассмотреть. — Юноша. — За ширмой послышалась невнятная возня, сыпучее покашливание. — Вас всего-то пригласили осуществить приговор, не слишком ли… — Это последняя просьба. Ответ заставил себя ждать. Недовольство Старейшин усиливалось, копилось невысказанной угрозой и уплотняло воздух в комнате витками проклятой энергии. Но Мегуми терпеливо держал свёрток над головой и поочерёдно переводил взгляд от одной ширмы к другой. Отступать он не собирался. — …ладно, — наконец было тем ответом, который он получил. На который рассчитывал. А Сукуна вдруг ударил себя по колену и расхохотался, уничижительно, громко — в безмолвии крошечной комнаты его смех грянул и раздробился об углы, порвался захлёбывающимся звериным лаем. Он поднялся, тяжело, чуть ли не падая, опираясь на все четыре руки. И шагнул к Мегуми, надвинулся на него всем своим немалым ростом. Мегуми опустил свёрток, крепко сжал его в ладонях и вздёрнул подбородок. А Сукуна когтем провёл по его горлу снизу вверх, зацепил подбородок и заставил поднять голову ещё выше, запрокинуть её. Он взял лицо Мегуми в ладони и задумчиво склонил голову набок. И долго, молчаливо смотрел, так, словно не мог насмотреться или принимал решение, ключом к которому мог быть Мегуми. А Мегуми не трепетал и не отводил взгляда в смятении, но плавился в местах, где Сукуна касался его, как свечной воск. Хотелось бы, чтобы под воском оказался твёрдый каркас, чтобы не сломаться и не растечься в его руках податливым. Чтобы выдержать этот серьёзный проникновенный взгляд. Проявить стойкость до конца. Казалось, Сукуна решил поиздеваться над ним напоследок и вот-вот поцелует при всех; чтобы казнили уже его — но следующим, после демона. Но нет, Сукуна бережно погладил его щёку, пальцем задел край пластыря. В его взгляде что-то изменилось, сделалось мягче и прозрачнее. Он прокатил языком во рту, громко сглотнул и поддел когтем пластырь, снял его — и прижался губами к шраму, затем переместился на правую сторону и поцеловал бровь. Мегуми не шевелился, он даже не моргал и едва ли дышал. А Сукуна уже уронил голову ему на плечо, обхватил руками и прижал к себе. — Что ты вытворяешь? — прошептал Мегуми ему на ухо, и имел в виду он отнюдь не эту прилюдную ласку. — Ты отнял у меня силу, союзников и сердце, — спокойно, уверенно прогудел Сукуна ему в плечо. — Забирай последнее, что у меня осталось: жизнь. — Меня сейчас стошнит. — Не сдерживайся, — оживился Сукуна и щекотно тронул его за бок, — ты очень красиво блюёшь. — Очень смешно, — поморщился Мегуми. За ширмами заскрипели деревянными ножками о пол стулья, Старейшины в негодовании заворчали, а на отдалении хмыкнул Сатору. Мегуми же отодвинулся и развернул свёрток, вынул из складок ткани сломанный меч. Сукуна скосил глаза и сразу же узнал его. — Похвально, что ты подготовился, — цокнул он языком. — Но, видишь ли, мне сейчас будет достаточно и обычного кухонного ножа. — Ты сам вручил мне свою жизнь. — Голос предательски сорвался, а Мегуми глубоко вдохнул и продолжил ниже, грубее, но более ровно: — И я сам решу, чем её оборвать. — Помни обо мне, — отрешённо прошептал Сукуна, со смирением, которое ему ничуть не подходило, и смежил веки. — Нет, Сукуна, ты не понял. — А Мегуми шагнул к нему и решительно вонзил клинок ему в грудь. — Смертью ты не получишь искупление. Раздался влажный хруст, кровь хлынула на руки горячим, а Сукуна захрипел и мелко, вяло заскрёб когтями о его пальто. Мегуми же нахмурился, дрогнул подбородком и с нажимом провернул меч. — Вот так, молодец, мальчик, — болезненно выдохнул Сукуна, и кровь заклокотала у него в горле, распустилась на губах лепестками красного. — Войдёшь в историю героем, станешь недостижимым идеалом для всех этих жалких ничтожеств. Может, хоть так ты простишь меня? — Нет, Сукуна. Не прощу. Не так. — Ха! — Смешок ударился в плечо кровавым плеском. — Жестоко. — Тебе ли упрекать меня в жестокости? Сукуна беззлобно, умиротворённо хмыкнул, а Мегуми стиснул зубы и в изнеможении прикрыл глаза. Тёплая кровь демона продолжала литься ему на руки, дробно стучала каплями о пол. Её густой обволакивающий запах перекрывал прочие, забивал горло тугим комом; а ком не сглатывался, давил, мешал дышать, и чем-то колким отдалённо выстилалось под веками. Сукуна же аккуратно переместил ладони на плечи Мегуми, потянул к себе и лбом устроился у его шеи. — Моя жизнь не имела особого смысла, — горячечно зашептал он, быстро, рычаще и перебивая самого себя, словно боялся не успеть. — Я делал что хотел из года в год, из столетия в столетие. Я искал что-то, что могло бы заинтересовать меня, да, я находил, и снова, и снова — но и что, а? Я искал достойных противников и хороших сражений — в моей жизни было достаточно и этого. И это всё ещё ощущалось пустым, бесполезным и не тем, понимаешь меня? Но хотя бы моя смерть принесёт пользу. Знаешь, Мегуми, за тысячу лет мне не встретился никто, ради кого я… — Замолчи,— шмыгнул носом Мегуми. И тут же вонзился ногтями в рукоять меча и заставил себя ожесточиться. — И не перебивай меня! Выпустив меч, он сунул одну руку в карман и вынул то, что успело ощутимо натереть ему бедро ещё в машине. И громко, с силой и уверенностью, которыми вовсе не обладал, принялся читать заклинание: — Я, Фушигуро Мегуми, принимаю Рёмена Сукуну, Короля проклятий, Двуликого демона, носящего множество иных имён, как своего шикигами. Его сила — моя сила. Его жизнь — моя жизнь. Его воля… — он запнулся на мгновение, — остаётся его волей. И бросил Сукуне под ноги кровоостанавливающий многогранник. — Что ты?.. — в изумлении распахнул глаза Сукуна и поднял голову, но ответа не получил: Мегуми уже расправил теневое крыло и объял им и себя, и Сукуну, рывком затащил их обоих в теневую завесу. По обратную сторону тьмы, как сквозь слой воды, раздался далёкий грохот: это Старейшины, опрокинув стулья, одновременно вскочили с мест. — Ну-ну-ну, тише, тише, уважаемые! — тотчас же выбежал вперёд Сатору и распростёр руки. На кончиках его пальцев заискрили фиолетовые искры. — Казнь ещё не завершена! Мы же не хотим прерывать её и злить демона, верно? Воцарившаяся тишина была плотной, напряжённой и полной ледяной ярости. А Мегуми продолжил читать заклинание, и с каждым новым словом его голос наливался силой, гремел струнами-тенями и сотрясал завесу до основания. Сукуна хрипло дышал ему в шею, а Мегуми медленно, в неясном утешении поглаживал его затылок. Кровь всё ещё лилась между ними, впитывалась в одежду Мегуми, пачкала и пальто, и униформу. А многогранник вбирал её остатки и помогал Сукуне продержаться ещё немногим дольше. — Как ты до этого додумался, щенок? — просипел Сукуна, обнажив окровавленные зубы. — В книжке прочитал, — буркнул Мегуми. — Рассекающий Душу клинок по свойствам оказался таким же, как твоя техника: он способен вырезать душу или отсечь одну от другой. Раньше он принадлежал клану Годжо, но был выкуплен Зенинами — а Маки, к счастью, унесла с собой его обломок, когда, гм, уничтожила клан. Сукуна клокочуще усмехнулся, но продолжать расспрос не стал. А Мегуми отпустил его, выдернул лезвие и порезал себе ладонь, смешал свою кровь с демонической. Пальцем начертил на лбу Сукуны символ: треугольник, как тот, что был у погибшей Химеры. И снова вогнал клинок в грудь Сукуне по самую рукоять: в зияющую расщелину между телом и душой. Он чувствовал, как его постепенно наполняет сторонняя проклятая энергия, как вмешивается в его, становится с ней одним целым. И как тело Сукуны теряет в весе, неумолимо проваливается в тень и растворяется в ней. Его физическая оболочка была на пределе и быстро погибала. Поэтому Мегуми отпустил рукоять, обхватил Сукуну за шею и сложил руки в новом жесте призыва: одну он согнул в запястье, не до конца выпрямил указательный, средний пальцы и мизинец, второй рукой накрыл первую, плотно прижался большим пальцем к запястью — и получился силуэт, схожий с профилем человека. Отныне этот знак — для Сукуны. Шум по ту сторону завесы становился громче: Старейшины возмущались и кричали, но ещё не бросались в атаку. Сейчас Сатору не мог использовать Фиолетовый и дать им отпор, но Старейшинам об этом не было известно. Времени оставалось всё меньше. — Ты всё же спятил, мальчишка, — потёрся лицом о шею Мегуми Сукуна и, ослабленно зацепившись когтями за пояс его пальто, рухнул на колени. — Эти чокнутые старики прикончат тебя, не успеешь перешагнуть порог. — Не посмеют. Потому что теперь сам Рёмен Сукуна мой шикигами. — Последний удар мечом, и Мегуми высек душу демона, подхватил её и отскочил назад. Лишённый опоры, Сукуна грузно рухнул лицом вниз и провалился в глубокие слои завесы. Чернильными кляксами устремились к нему отовсюду бесчисленные шикигами, попеременно меняя форму и не задерживаясь ни в одной дольше секунды; с яростью и голодными криками они набросились на жертву и разорвали её в клочья, уничтожили её плоть и голодно слизали кровь с морд друг друга. Блестящий багровым клинок закрутился под ногами, и Мегуми подобрал его. — И он сделает всё, что я прикажу! — Это было произнесено уже громче, для Старейшин, которые едва ли могли его слышать. — А теперь последнее: заключи со мной Связующий договор, Сукуна. Твоя душа в обмен на жизнь в тенях. Без твоего согласия я не стану тебя принуждать. И Мегуми вытянул руку, взвесил в кулаке тяжёлую, металлически гладкую душу демона. Колесо Махораги вспыхнуло над головой белым и сделало пол-оборота. Шикигами не имели душ и могли таиться во тьме в каком угодно количестве, то ли дело — души реальные; но колесо было готово расширить теневую завесу и адаптировать её под одну. Однако же сама завеса взбунтовалась: она вздыбилась и раскроилась рябью, задрожала, а на периферии замелькали безликие тени, готовые атаковать уже самого Мегуми. «Молчать!» — мысленно огрызнулся Мегуми, замахнулся крылом, и тени, злобно скалясь, поджали хвосты и сгинули. — Я согласен, — тяжело, властно загремела тьма множественными голосами, и все они — голоса Сукуны. Она, тьма, накатила волной, объяла Мегуми и кровью хлынула из расщепившегося рта. И расхохоталась гулко и страшно, сотрясая и саму теневую завесу, и Мегуми в ней, и тени — по другую сторону. В кабинете Старейшин погасли свечи, а темнота сделалась непроглядной, колеблющейся и будто бы живой; она расползлась по стенам, взгромоздилась на полу переломанными позвоночниками, щербатыми и остроугольными, и с силой ударилась о дверь. От пронзительного смеха заложило ухо, и Мегуми невольно поморщился. — Договорились, — кивнул он и разжал пальцы. Сверкнув острыми гранями, душа Сукуны скатилась с ладони и скрылась в потёках чёрного. А самого Мегуми ударило в спину и вышвырнуло в тесный кабинет. Сатору быстро оглянулся, скользнул по нему пристальным взглядом, но тотчас же вернул внимание Старейшинам. Старейшины же молчали, но напряжение, исходящее от них, гудело в воздухе и едва ли не перекрывало шёпот потревоженных теней. А из тьмы позади Мегуми, поначалу медленно, но стремительно нарастая лавиной, увеличиваясь в высоте и объёме, уже поднимал голову гигантский силуэт. Он обвил Мегуми тремя руками и собственнически притянул к могучей груди. Четвёртой рукой силуэт подобрал его порезанную ладонь и шершаво провёл языком по ране. Собрал кровь. Хищно вспыхнули красным глаза, так что в тени их свечения отметина на лбу показалась бледной и невыразительной. А силуэт уже выдохнул клубы тьмы и сгустился. В отличие от человеческой формы, он всё ещё выглядел более размытым, выцветшим и почти лишённым красок. Но его, силуэта, собственная ладонь была отмечена шрамом, а мизинца отчего-то недоставало — и Мегуми посчитал, что спросит об этом позже. Если им удастся выбраться из штаба живыми. — Я совершил казнь. Отныне после смерти физической оболочки он в моей власти, — подал голос Мегуми ширмам перед собой. — Если я ошибусь и дам ему контроля больше, чем допустимо, казните меня. А до тех пор его ошибки будут моим ошибками, его преступления — моими преступлениями. Я беру всю ответственность на себя. — Слыхали? — разломился кривым оскалом силуэт, — он берёт ответственность на себя! А вы как следует подумайте и примите правильное решение! Иначе пожалеете, вы, жалкие трухлявые… Мегуми быстро ткнулся ладонью ему в лицо, и силуэт подавился окончанием фразы и ворчливо замолчал. Заострённые когти в негодовании вонзились в бок, но Мегуми стерпел. В этот раз тишина не продлилась долго. — Твоё самоуправство не будет прощено, Фушигуро, — каркнул голос из-за ближайшей ширмы. — А теперь уходите. Немедленно. Только тогда Сатору опустил руки и отступил назад, к Мегуми. А Мегуми кивнул, и Сукуна разлился тьмой, собой захлестнул тени и лёг поверх них плещущейся рябью. Багровым отливом он тотчас же разрисовал стены и потолок, как краской, и комната ухмыльнулась множественными зубастыми ртами, беспорядочно заморгала глазами и завозилась когтистыми пальцами; и всё это — в сторону Старейшин. Сукуна явно веселился. И мрак вскипал, бился о изнанку теневой завесы и пузырился смехом, который никому не был слышен. Гремел костями и теми же разбитыми позвонками, которые никто, кроме Мегуми, не видел. Вязкими нитями свешивался с потолка и капал на ширмы — а этого уже не было возможности не заметить. Старейшины хранили молчание, в то время как Сукуна неприкрыто глумился над их неприкосновенностью и подбирался всё ближе. Мегуми ему не препятствовал. В полном молчании он вытер руки о ткань, завернул в неё окровавленный меч и неторопливо, старательно застегнул пуговицы на пальто. Коротко, вежливо поклонился ширмам. И только после этого покинул помещение вместе с Сатору. Путь к выходу они проделали в таком же молчании. И даже Сакаи Кеи не вышла проводить их. А ночь уже заволокла небо тучами; мелко накрапывал дождь и покрывал асфальт сверкающей плёнкой, сыпал в лицо колючим. Свежий воздух, лишённый навязчивых ароматов благовоний и запаха крови, показался благословением. Мегуми задержался у входа, глубоко, с наслаждением вдохнул и поднял воротник. Сатору же протиснулся мимо него. — Обычно дети просят на день рожденияPlayStationили новый смартфон, — рассеянно рассмеялся он, хлопнул Мегуми по плечу и бодро зашагал вперёд. — Хорошо сработано, Сильнейший. — Спасибо за помощь! — запоздало крикнул ему в спину Мегуми, но Сатору, не оборачиваясь, беспечно отмахнулся. Хмурые, напряжённые, Маки и Идзити ждали их у машины, и Годжо сразу же направился к ним. Мегуми же запрокинул голову, бессмысленно всмотрелся в пасмурное небо, потому что до полного осознания — пропасть, которую преодолеть он был не в состоянии, не сейчас. Но знакомые когти зацепились за волосы на его затылке, потянули, и Мегуми инстинктивно запрокинул голову сильнее. Горячий рот накрыл его губы, а Мегуми ошалел, взмахнул руками и шатнулся назад, но лопатками столкнулся с крепкой грудью. Три руки обняли его, а четвёртая соскользнула с волос и легла на горло под подбородком, насильно удержала. Вдалеке поперхнулся кашлем Идзити, демонстративно громко хлопнула дверца машины: в отличие от поражённого Идзити, Маки была в себе и, очевидно, в ярости; или уже — вне себя, тут с какой стороны посмотреть. — Двуликий, на пару слов, — буднично позвал Сатору, как будто не происходило ничего особенного. А Мегуми опомнился, выкрутился ужом и отпрыгнул от Сукуны. Машинально вытер рот ладонью, но так и задержался ею на губах. Стыдливое изумление, или негодование, или и то и другое, не желали сходить с лица, а щёки горели, пунцовели плотным жаром; к счастью, на него уже никто не смотрел. — На большее ты сейчас навряд ли способен, не так ли? — надменно сощурился Сукуна и шагнул к Сатору. — Ну как, понравилось быть побеждённым? — О нет, очень злой шикигами смеётся надо мной! Мегуми, ты не видел мой платок? Мне срочно нужно расплакаться! — Ай-ай, подержать тебя за руку? — Подержи-ка лучше свой древний хер. Подальше от моего сына. — Класс. Я предпочёл бы этого не слышать, если вам вдруг интересно. Спасибо, — уронил рдеющее лицо в ладонь Мегуми, раздражённо процедил уже сквозь пальцы. Но тут же вскинулся и демонстративно сложил руки в новую печать. Теперь Сукуна стал нематериален, как и его атаки; сейчас он — всего лишь тень, способная самостоятельно принимать форму и говорить, но не способная быть осязаемой и осязать самой. — Сделайте одолжение: не поубивайте друг друга. Не дожидаясь ответа, он отмахнулся и забрался в салон, устроился на заднем сиденье рядом с Маки. Вынул из тени меч и протянул ей не глядя. — Спасибо. Она отобрала свёрток и развернула его, тщательно проверила целостность обломка. Подчёркнуто недовольно щёлкнула языком: кровавые разводы на лезвии и рукояти её наверняка не обрадовали. — Всё ещё считаю, что ты идиот и надо было убить его. — Как и все, — хмыкнул Мегуми и виском прижался к окну. Через тонированное стекло он видел Сукуну и Сатору: остановившиеся на расстоянии от машины, прямиком под окнами штаба — очень умно, ничего не скажешь, — жестикулировали они не особенно яростно и словно оба были расслаблены. Но стояли они близко друг к другу, как в готовности атаковать при малейшей вспышке взаимного недовольства. Напоследок Сукуна взглянул в сторону Мегуми, дразняще показал ему зубы и развеялся. А Сатору вернулся в машину. — Ну что, заглянем по пути в кофейню? — упал он на сиденье и вынул из-под ног трость. — Страшно хочу моти! — Я пас, — покачала головой Маки. — Я тоже, — поддержал её Мегуми и сунул руки в карманы. С тем чтобы почувствовать, как острие когтя касается его ладони в тени кармана; как жёсткие пальцы крепко обхватывают его руку и сжимают. Мегуми откинулся на спинку, врылся в пальто и сжал пальцы ответно. Коротко улыбнулся собственному отражению в стекле. — Давайте вернёмся в техникум.