когда тонула Атлантида

New West - Those eyes

      Просыпаться одному после одноразового перепиха настоящее облегчение для неразговорчивой натуры Чонгука. Это избавляло его от дежурных, но необходимых фраз, которые обязательно нужно проговаривать, чтобы вежливо и поскорее выпроводить из своей квартиры очередную пассию. Чонгук не был сволочью, грубым бывал крайне редко, почти никогда. Он не делал ничего против воли своего партнера, заранее обговаривая очевидную вещь: просто секс, обоюдная помощь в снятии накопленного напряжения и стресса, удовлетворения банального желания. Привязанностей к своим партнерам он не замечал, мог продолжать спать с одним и тем же несколько недель, но расходились они так же взаимно, как и сходились. Чонгук не имел за собой способности влюблять в первую же секунду, очаровывать не умел, харизмой не блистал. Просто оставался до абсурдного честным, искренним в своих намерениях. Наверное, это и подкупало людей по отношению к нему. Им нравилось думать, что Чонгук может растаять за одну ночь, проведенную с ними, что вот они, те самые избранные, способные растопить лед в сердце загадочного и молчаливого парня. Пока их собственные ожидания не разбивались о суровую реальность: Чонгук не менялся ни во время секса, ни после. Был чутким любовником, заботящимся о комфорте и удовольствии того, с кем занимался сексом, но не давал никаких поводов задержаться дольше положенного.       Только он бы никогда не подумал, какой пустой может показаться собственная постель без Тэхёна рядом утром после их ночи. Обида не душила его, как и разочарование. Просто было прохладно на скомканных простынях этим утром, разнеженному за ночь телу, пока к боку Чонгука прижимался маленький комок тепла, грел даже сквозь сон, а сейчас только призрачные стоны все еще витают в квадратных метрах его комнаты. Фантомный запах медовой кожи и душистых волос щекотал чувствительный нос. Записка на тумбе слева — единственное доказательство того, что Чонгук не выдумал эту ночь. «В глубине души я бы хотел, чтобы заря не наступала никогда Т».       Улыбкой скрыть свое смущение, подушечками пальцев по аккуратному почерку слова на клочке бумаги, вырванного из собственного блокнота, в дальний угол своей души.       В выходные дни Чонгук был даже еще более занят, чем в будни. Сначала пробежка в парке неподалеку. Похмелье, болезнь или плохая погода никогда его не останавливали от рутины; бег и дисциплина помогали ему поддерживать спортивную форму. Раньше он любил бегать, чтобы привести в порядок разные мысли. Привычка давнейшая, преследует его со средней школы, когда одиночество временами могло казаться обременительным, а его образ жизни отшельника навевал мысли о собственной ненормальности. Сейчас такие мысли ему уже не кажутся роем обезумевших бабочек-монархов, решивших мигрировать круглый год, не дожидаясь первых заморозков. В собственной голове комфортно, там царит порядок, Чонгук со многим в себе смирился. Огромный и непредсказуемый мир перестал казаться опасным зверем с кровавой пастью, а он перестал считать себя главным героем своего фильма. Скучный получился бы, да и зрители бы не оценили. Поэтому первоначальная цель пробежек утратила свою былую силу, но все еще гордо занимает первое место в списке дел на выходные.       После пробежки обязательно необходимо привести в порядок квартиру. За недели могло собраться немало хлама. Чонгук не грязнуля, но холостяцкая жизнь привносит свои опечатки в его доме.       Путь до работы короче, чем хотелось бы, когда погода располагает к неспешной прогулке с музыкой в наушниках, но идеально подходит для короткого спринта в сезон дождей и морозов. Он находил отдушину в боксе. Ему банально нравилось тяжесть в мышцах от усталости, легкая ноющая боль в костяшках, слабый прилив адреналина от дружеского спарринга с другими тренерами. Нравилось обучать людей приемам, видеть их успехи и целеустремленность. Чонгук не был профессиональным спортсменом, отнюдь. Но свое дело знал хорошо.       В зале стоял привычный запах пота, резины и кожи. Этот запах давно не раздражал рецепторы, а наоборот, успокаивал и привносил привычное чувство чего-то хорошо знакомого. Чонгук умел абстрагироваться от шума вокруг, сосредотачивал все внимание на ученике перед ним и невозмутимо вел свой урок. Не злился, если его не сразу понимали, а движения не получались. Терпеливо объяснял столько раз, сколько потребуется. За это его любили клиенты, рекомендовали знакомым и друзьям. Вечером после смены, Чонгук садился за учебу. Он старался учиться, понимая, что обеспеченное будущие не свалится к нему с неба. Ему никто не поможет: у родителей ни связей, ни собственной удачной карьеры. Помощи никто и не требовал, Чонгуку на самом-то деле никто нужен не был. Поступал на юридический с четкой целью подняться самостоятельно, терпеливо достигать вершин карьерной лестницы и жить обычной, обеспеченной жизнью.       Он не хотел признаваться даже самому себе, хоть глупым самообманом никогда не страдал, но понедельника ждал сильнее, чем обычно. Привычная рутина вместо успокоения привносила чувство кислого ожидания, до нервных узлов в желудке. Как будто сидишь в приемной у стоматолога и ждешь, когда тебе начнут вырывать зубы без анестезии. Такого, конечно, не произойдет, но глупый страх остается. Причина очевидна и проста: хотелось увидеть Тэхёна.       И разочарование от пустого места старосты оказалось горче, чем холодная постель утром.       Целую неделю Чонгук цеплял взглядом пустоту, в университете словно выкачали все освещение, таким безжизненным ему казалось здание. Неужели такой была его жизнь до Тэхёна? Как он мог терпеть эту серость будней без него? Теперь это казалось ему чуть ли не комичным. Все время напоминал себе, что ходит сюда учиться, получать знания, а не на выставку современного искусства, глазеть и восхищаться Тэхёном.       Любопытство жалилось сильнее всего, но удовлетворить его Чонгук никак не спешил. Телефон угрюмо молчал, и, кажется, немного осуждающе тяжелел в кармане. У него ведь был номер Тэхёна, но написать пару слов в сообщениях не мог. Не хотел быть навязчивым? Или же не хотел увязать в этих зыбучих песках еще больше? Ядовитые мысли терзали его, будто укусы доставучих комаров. Тэхён не мог вот так пропасть на целую неделю, забить на учебу из-за ночи с Чонгуком, верно? Это до абсурдного нелепо, нелогично. Тогда почему тревога прочно поселилась в голове и не хотела никак исчезать?       Будни в университете растекались вязкой, липкой жижей, слепляла дни Чонгука в одинаковый клубок событий. Заметил за собой привычку сравнивать, приплетать везде Тэхёна.       Тэхён бы обязательно оставил нелепую записку на столе Чонгука ранним утром, он бы тянул свои руки вверх, стремясь быстрее всех ответить на заданный профессором вопрос. Как Грейнджер, везде хотел быть лучшим и самым умным. А Чонгук был согласен быть Малфоем, Уизли, да хоть чертовым Крамом, лишь бы его имя фигурировало на тех же строках, что и у его заучки. Грифелем на старом пергаменте, чернилами, напечатанными станком писательским старых английских поэтов, навсегда на бумаге, в истории, в памяти читателей даже через сто лет. На физкультуре Тэхён, как обычно, стеснялся бы переодеваться при всех, дожидаясь, пока все выйдут. Какие комплексы и стеснения крутятся в кудрявой макушке, Чонгук не знал, но обещал выбить эту дурь из его головы. Прекраснее тела не существует, и Тэхёну это уяснить тоже нужно. Чонгук ему в этом обязательно поможет.       Кима не было рядом физически, но на подкорке оставался постоянно. Дразнил и игрался, делая Чонгука чуть ли не одержимым, заставлял крутить головой на очередном повороте. Не его ли узкие плечи скрылись в аудитории, не его ли сладковато-горькие духи шлейфом разлились по коридору?       Не его.       В субботу Чонгук твердо решил перестать глупую игру с собой, граничащую с мазохизмом. Договорился со своим нетерпением написать сразу после смены на работе. Но этим планам не суждено было сбыться. Потому что изумление на лице Чона заставляет Тэхёна зайтись звонким смехом, эхом, отскакивающим по залу.       — Мне сказали, что здесь обучает самый лучший тренер. Я же не ошибся адресом? — Тэхён играет аккуратными бровями, закидывая худые руки, до пальцев натянутые серой толстовкой, на канаты. На губах лукавая улыбка. На лице – фиалковое поле.       Фиалковое поле тянется от виска до крыльев носа, осыпая лиловыми лепестками скулы. Редкие алеющие маки цепляют взгляд у полных губ, на впалой щеке.       На лице — ужасные следы побоев, синюшные мазки жестокости, кровавые царапины и ссадины. Совсем не вяжется с легкой улыбкой на таком суровом, разукрашенном полотне.       Чонгук давится воздухом, невольно выронив боксёрские перчатки на маты. В груди нити крепче перехватывают органы и давят болезненно, до хрипа в горле.       — Что случилось? Тэхён, кто тебя так избил?       Подбегает к нему, перелезая через канаты, и не смеет касаться побитого лица. Ладони так и зависают в воздухе в пару сантиметрах от чужой кожи.       Вблизи все еще хуже. Отечность уже спала, кое-где проглядываются заживающие желтые следы, но картина делает больно самому Чонгуку. Словно это его лицо подставляли для ударов, довольно жестких и крепких. Это он может сказать с профессиональной точки зрения.       — Нарвался на пьяную гопоту. Им не понравилось, как я был одет, когда утром выходил от тебя. — Тэхён немного морщится, небрежно махнув рукой. — Это я еще легко отделался, они хотели мой телефон отобрать.       — Не понравилось, как ты был одет? — Чонгук вспоминает, в чем был Тэхён в тот вечер. Атласная блузка жемчужного отлива, с красивым вырезом у ключиц. Узкие черные джинсы, плотно обтягивающие упругие округлости. Кеды, немного поношенные, но это же конверсы. Им даже идет такой потрепанный вид. Он был одет чертовски элегантно, так какого черта к нему придрались из-за внешнего вида? А может, они хотели сделать с ним вещи похуже, чем отобранный телефон?       — Назвали педиком, сладким мальчиком и так далее по списку. Мне такое слышать не впервой, я даже не обратил внимания сначала. А потом они накинулись на меня, я не успел понять, что произошло. Когда очухался, то уже был избитым.       — Боже, Тэхён, — Чонгук на хрупкие плечи кладет ладони и притягивает его к себе. Вдыхает сладкий запах белых роз. В душе не знает, как они пахнут на самом деле, но, наверное, так же вкусно, как и Ким. — Зачем ты ушел тем утром? Я бы тебя проводил, заказал такси, что угодно сделал бы. С тобой бы этого не произошло, будь я рядом, — шепчет с закрытыми глазами прямо уши, не смея смотреть тому в глаза. Колется в межрёберные нервы вина густая, и невыносимое чувство неправильности заставляет сердце болезненно сжиматься.       — Отставить, боец. Никто не мог предсказать такого. И это точно не твоя вина, скорее это я совсем страх потерял. Не нужно было мне дерзить и хамить им в ответ, — гладит теплой ладошкой по спине, по пропитанной потом футболке. Утешает. Поменялись ролями, потому что Чонгук должен сейчас дуть на расцветшие раны на лице, обрабатывать, пусть и запоздало, ссадины, портившие идеальные очертания губ. — Собственно, поэтому я и пришел к тебе.       На этот раз Чонгук все-таки смотрит в глаза напротив. Пристально и с немым вопросом в них, ищет в янтаре ответы. Но там лишь веселые искры пляшут, да нежность затапливает до изгиба ресниц.       Иногда в сумерках или перед восходом облака Солнце, скрытое за горизонтом, отражает свет. Бывает, что льдинки — они преломляют свет, и облака окрашиваются в разные цвета. Их называют перламутровыми облаками — тусклее северных сияний, но необычайно красивы по своей природе, окрашивающие небосвод фиолетово-голубым. Чаще всего их можно увидеть в полярных широтах, а Чонгук сейчас наблюдает на выпирающих ключицах, следами пальцев на нежной шее цветущие уродливые облака.       — Часто ты так в драки попадаешь?       — Ты же знаешь, что у меня язык без костей. Бывает, что вовремя не заткнусь, а у людей уже крыша едет от бешенства. Я хочу уметь защищаться, Чонгук. Обучи меня хотя бы базовым приемчикам. Пожалуйста?       — Научу. Не только базовым приемам самозащиты, но и атаки. И больше не отпущу тебя расхаживать одному по улицам, пока не сможешь повалить меня в бою.       — Ты же не мой ручной цербер. Не будешь же ходить, охранять меня и рычать на прохожих за один лишь косой взгляд.       — Буду, Тэхён. Еще как буду.       На серьезность Чонгука ответом звучит лучистый смех.       — Но ты все равно обучи меня. На всякий случай.       И с этого дня начались их тренировки.       На самом деле, с этого дня начались их ежедневные встречи и долгие разговоры. Тэхён стремительно заполнял собой все мысли, каждую свободную секунду в жизни. Они становились ближе с каждым купленным банановым молоком с неизменной глупой запиской. Чонгук многое узнал о Тэхёне.       Он любил писать письма и записки по поводу и без. Оставлял незаметно в рюкзаке, в кармане куртки или под подушкой.       «Я слишком одержим Луной. Очень долго именно она оставалась моей спутницей в одинокие часы. Только была слишком непостоянной: пряталась в облаках, скрывалась за высокими домами, не показывалась у меня в окне. Скажи, Чонгук, когда ты успел заменить Луну? Даже у себя в комнате, я чувствую твое присутствие. Т».       «Сегодня я забылся и ушел в твоей толстовке. Она мне великовата, но пахнет тобой. Я совру, если скажу, что хочу вернуть ее. Т». «      Весь день слушал песню Нью Уэста “Those eyes”. Хорошая, тебе стоит скачать ее тоже. Т».       Причем писал именно на бумаге, редко вспоминая о существования телефона. В сообщениях он писал об обыденных вещах, вроде обеда или собственного расписания. На бумагах будто старался передать частицу своей души.       Обожал сладкие пирожки со сливочной начинкой в столовой и жареное мясо. Чонгук умилялся набитым щекам, уплетающих вторую порцию, заботливо купленным Чоном. Залипал на губы, испачканные в жирном масле, довольно расплывающиеся в дивной улыбке от вкусной еды. Обязательно чавкал, когда был уж совсем рад. Этот звук свойственен раздражать, особенно таких педантичных людей, как Чонгук. Однако Тэхён делал это с таким райским наслаждением, причмокивал и облизывал свои губы, что Чонгук лишь подкладывал тайком свою еду в тарелку Тэхёна.       Он умел рисовать. Часто во время особо скучных пар, когда Тэхён все-таки отключал в себе отличника, он калякал незатейливые рисунки в уголке тетради Чонгука. После секса любил водить пальцами по татуировкам Чонгука, задумчиво прокладывая собственный путь. Затем тянулся к маркеру из своего рюкзака и рисовал собственные шедевры на коже Чона. А тот ему позволял сколько угодно использовать собственное тело, как полотно, завороженно следя за ювелирными пальцами и кистями.       Капризничал на тренировках, непривыкший к активному спорту, буквально шипел дикой кошкой на Чонгука во время отработки ударов на ринге. Морщился от падения на мат, а затем отвлекал своего персонального тренера самым обаятельным выражением лица, с хохотом валил залипшего парня за собой. В действительности Чон раскусил эту уловку со второго раза, но с удовольствием поддавался трюку из раза в раз.       Тэхён обожал фильмы ужасов, заливисто рыдал над драмами и безудержно хохотал над комедиями. Заставлял пересматривать «Банановую рыбу» по десятому кругу, содрогаясь слезами уже на первой серии. Причитал Чонгуку о несчастной судьбе главного героя, беззвучно вторил репликам, уткнувшись в плечо. Любил подкармливать бездомных кошек, долго гладить их по шерстке и мурлыкать тем что-то в ответ. Он мог часами лежать неподвижно и читать книги, удобно примостившись на коленях или бедрах Чонгука. Невольно, но вполне отчетливо Чонгук ловил себя на мысли, что уважает безмерно Тэхёна за его честность. Тот был таким поразительно откровенным в своих эмоциях, смелым в честности любого проявления своих чувств. Все отражалось на его лице такими очевидными эмоциями, что Чонгук позабыл обо всех предохранителях. Ему так до одури казалось простым любить Ким Тэхёна, что становилось больно порой. Просто и страшно одновременно, потому что Чонгук не представлял, как больно может оказаться, если в ответ Тэхён его не.       Любил дарить внезапные поцелуи во время тренировок, обычной прогулки после пар, утягивая в темный закуток. Дразнился и оставлял перышки поцелуев в супермаркете, а затем со смехом уносился в отдел сладостей. Чонгук сладости ненавидел, но прикипел к собственному инсулиновому проклятию.       У Тэхёна часто болит голова. Хроническая мигрень превращает его в отстранённого и хмурого. В такие моменты он подолгу смотрит в окно и молчит. С благодарностью прикрывает свинцовые веки, когда пальцы Чонгука зарываются в шелковистые волосы и массируют кожу головы. Слушая вместе тишину, Чон осознает, что и такой Тэхён ему нравится тоже. Избегающего громкие звуки и резкие движения, сосредоточенного в собственных мыслях.       Он мог смотреть на Тэхёна часами. Хотел растянуть до вечности мгновенья, когда парень смеялся над редкими шутками Чонгука. Он боготворил каждую родинку, россыпью креозотовой пыли растёкшуюся по желанному телу. Одаривал прикосновением губ музыкальные пальцы, гладкий лоб, впалые щеки, острые плечи. Не переставал изучать карту его тела в ночи, когда оба рассыпались на мелкие частички от сокрушительной страсти.       Когда последний месяц осени настигает их тихую гавань, Чонгук уже бесповоротно влюблен.       Он принимает это спокойно и мягкой улыбкой на зацелованных губах, наблюдая, как Тэхён отбрасывает прилипшие пряди волос одним движением пальцев и продолжает от усердия прикусывать кончик языка. Чонгук не может перестать им любоваться. Каскад ресниц подрагивает каждые шесть секунд, сухая страница перелистывается через полторы минуты. Чонгук считает: родинки на сосредоточенном лице, количество идеальных мазков, оставленные лучшим художником, а то и творцом на точеных скулах, переливы орехового к золотому в глазах. Тэхен читает: старательно вглядываясь в страницы учебного фолианта, раздобытым в недрах библиотеки, пальцами ведя по строчкам, чтобы не сбиться, и тихонечко шепчет себе под нос биографию Луиса Гаравито. Двое влюбленных спрятались ото всех подальше, меж пыльных и переполненных шкафов, прерываясь от чтения лишь для сладких поцелуев. Спустя час Чонгуку надоело готовиться к сессии, поэтому он провел последние десять минут за наблюдением Тэхёна. Красивый, как всегда. Освещаемый солнцем, выглядывающим из маленького окошка, вновь и вновь разбивает на крошки сердце.       — Приглашаю тебя на свидание, — озвучивает он свою мысль, с удовольствием наблюдая за незамедлительной реакцией.       Оторвать Тэхёна от учебы очень сложно, особенно в преддверии экзаменов, но Чонгуку это удается. Тяжелая книга захлопывается и отодвигается подальше на колени, когда любопытные глаза прожигают в Чоне дыру.       — Куда?       — В джаз-бар.       — Ты ненавидишь джаз, — недоверчиво хмурит свои брови, совсем отбрасывая книгу. Он пересаживается на колени Чона, окольцовывая шею. — Я точно знаю это, потому что каждый раз, включая тебе Бинга Кросби, могу отчетливо видеть твое желание прикрыть свои уши.       — А другие мои желания ты видишь? — игриво подмигивает Чонгук, толкнувшись вперед бедрами.       — Скорее, чувствую, — смеется приглушенно, слегка поерзав на коленях Чона. — Всегда хотел пошалить в библиотеке.       — Так ты у нас плохой мальчик, да?       — Не заставляй меня говорить ужасно пошлые вещи.       — Например? — Чонгук ведет пальцами по спине, массируя уставшие мышцы, поднимается к чувствительной зоне на затылке, прижимая стройное тело ближе.       — Накажите меня за это, профессор Чон. Оставьте на отработки и отшлепайте за мои плохие мысли.       — Тебе не нужно говорить такие вещи, чтобы возбудить меня, любовь моя. Однако если ты настаиваешь, то мне все-таки придется отыскать свой выпускной костюм и поиграть с тобой в нашей спальне. Не знал, что тебе нравятся ролевые игры, но учту это. А сегодня я хочу сводить тебя на свидание.       — Ты невозможный, Чон. Рядом с тобой мне кажется, что мое сердце просто не выдержит и расколется вдребезги, — он берет ладонь Чонгука и кладет к себе на грудь, туда, где быстро бьется его драгоценное сердце. — Чувствуешь? Это со мной делаешь ты.       Его лицо искажается, будто от сильной боли, брови заламываются, а глаза, эти кристально чистые сплавы золотых плиток, глядят прямо в душу, оставляя там очередной шрам с авторской подписью. Влюбиться в друг друга так сильно и глубоко, что становится больно. Оба чувствуют такую крепкую связь между собою, будто ниточкой прошили сердца, а кожу спаяли сталью.       — Прикажи ему выдержать, иначе я буду ходить и собирать разбитые осколки по всей Земле в свои окровавленные ладони, пока не соединю вновь. — Чонгук также берется за узкую ладонь и прижимает к собственному сердцу, что бьется в унисон со сбитым ритмом напротив. — Слышишь, Тэхён? Это все твое.       Сердце, что давно принадлежит невероятному юноше с самой красивой улыбкой и красочной душой. Юноше, которому не стоит бояться за сохранность своего, потому что Чонгук, не задумываясь, заменит побитое и растрескавшееся сердце своим собственным. Их лбы соприкасаются, пока дыхание не смешивается, а глаза Тэхёна не начинают опасно влажнеть.       — Пошли, — внезапно соглашается на свидание, даря свой драгоценный поцелуй.       Неспешно и почти лениво они целуются, не заходя слишком далеко. Обыкновенное наслаждение присутствием любимого человека рядом, но опьяняющая теплота дурманит сознание. Так приятно сжимать в объятиях податливого Тэхёна, нежно ластящегося под каждое касание и такого отзывчивого до звона в ушах. Крохотный поцелуй на каждую из его родинок — молчаливый и нерушимый ритуал для Чонгука, который необходимо совершать каждый день, иначе будет ломка.       — Если не остановимся сейчас, то твоя сексуальная мечта перепихнуться в библиотеке осуществится прямо сейчас.       — Ну уж нет, Чон. Я хочу свое свидание.       Их счастливый смех запечатлеется в стенах этой библиотеки на многие поколения, возможно, доходя эхом до других влюбленных, решивших спрятаться в них. По пути до бара Чонгук ворует еще парочку поцелуев и отогревает замершие пальцы своего мальчика обжигающим дыханием. Ворчит и ругается, потому что Тэхён опять ходит без шарфа и шапки, красуясь лишь в одном тонком пальто, но быстро оттаивает под радостное щебетание, предвкушающий невероятный вечер в компании с возлюбленным. Отчего то он решил, что сегодня все обязательно нужно снимать на камеру, и заставлял Чонгука вставать в разные позы на фоне вечереющего Сеула, но тому не хотелось стоять одному. Соглашался на кадр лишь при условии, что его ненаглядный тоже будет с ним на снимках. И они наделали таких целую сотню, пока шли до неприметного бара.       — Как ты нашел это место? — Тэхён в изумлении вертит головой в стороны, сверкая своими глазами. — Не могу поверить, что такое есть в Сеуле, а я никогда в таком не бывал!       Атмосфера бара, где всегда играют только джаз и блюз, отличалась от привычного сеульского налета чопорности и строгости, будто, спустившись по скрипящим ступеням, они оказались в другой стране. Где-то, где витает свободный дух, преисполненный святой одержимостью джазом, добротного алкоголя и душевных разговоров в компании славных друзей. Или возлюбленных.       Может быть, поэтому в баре было много иностранцев, мило улыбавшиеся новым и старым лицам, может, поэтому Чонгук позвал Тэхёна на середину зала танцевать под его любимую композицию. А может, на это его подтолкнуло выражение лица Тэхёна, не спадающее весь вечер. Умиротворение и блаженное счастье застыло на мягких чертах, нежной улыбкой согревая сердце Чонгука, который искал подобное место несколько недель. В глазах искрила благодарность за возможность услышать легендарные песни вживую, теплая ладонь крепко сжимала его, и хрипловатый от переизбытка эмоций голос подпевал совсем тихонечко.       – Что будешь пить? - интересуется Чонгук, открывая барное меню. Они уже заказали закуски и легкий салат. — Говорят, у них отменный рислинг.       Чонгук бы предпочел всем этим сложным винам обыкновенное пиво, но Тэхён его не переносит особо, предпочитая другой ферментированный напиток. Поэтому и Чон стал разбираться в различных видах и сортах, умудряясь выискивать недорогие, но качественные и вкусные вина.       – А еще говорят, что у тебя отменный римминг, поэтому я, пожалуй, закажу оба. — Тэхён не смущается, когда выдает такие вещи на публике, наслаждаясь выражением лица Чона. — Сначала вино, а потом и остальное.       О нет, Чонгук смущенным никогда не выглядел. Уж лучше бы он краснел, заливаясь румянцем от говорливости Тэхёна, но такое чувство никогда его не посещало. Не было ни стеснения, ни стыда, потому что остальной мир вокруг мерк и становился безразличным. Он выглядел словно готовый сорваться с цепи пес, увидевший лакомый кусок мяса. Чонгук опасно щурил глаза, толкая язык за щеку, а взглядом уже на месте раздевал дразнящего Тэхёна. Обещал безмолвно, что обязательно исполнит все желания его мальчика, стоит только оказаться подальше от всех людей.       — Бутылку рислинг джулс, пожалуйста, — делает заказ, не отрываясь от нахально ухмыляющегося Тэхёна.       — Думаю, это место делает меня немного смелее. Здесь я чувствую себя таким окрыленным и в своей тарелке, будто все люди здесь — мои хорошие друзья, — играется с пальцами Чонгука, пока глазами ведет по всему лицу, улыбаясь своим словам. — Спасибо, что показал мне это место, Чон.       — Почему именно джаз? Как ты начал им увлекаться?       — Мама пела мне старые песни Билли Холидэй, когда я не мог уснуть, - огонек в глазах не потухает, улыбка не спадает с лица, но слова невесомой тенью ложатся на опущенные уголки его рта. — В детстве я был довольно пугливым ребенком, боялся каждого шороха, и тогда она ложилась со мной на кровать и напевала песни, пока я не засыпал. Она не особо-то и любила джаз, но пела всегда Билли. Она умерла, когда родился мой младший брат Минхо. Я скучал по ней и решил переслушать всю дискографию Билли, а потом открыл для себя других джаз исполнителей. В трудные для меня времена я заслушивался до онемевших ушей Армстронга, Кросби и Эллингтона, а после уже перестал представлять свою жизнь без сложной гармонии разных жанров музыки.       — Тогда, думаю, я сделал правильной выбор.       — Что?       На сцену выходит пожилой мужчина в элегантном фраке, загадочно улыбаясь притихшим зрителям в зале.       — Дорогие дамы и господа! Вы знаете, что у нас существует давняя традиция: играть композицию по заказу одного посетителя за вечер. Действует лишь одно условие — признание в любви.       — Чон? — Тэхён непонимающе смотрит на ведущего, а затем на Чонгука, который терзает его терпение улыбкой.       — Позвольте мне прочитать вам послание, что я выбрал из множества других, но будьте осторожны! Ах, меня мгновенно окутало воспоминаниями юности и романтическим настроем. Похоже, мы с вами столкнулись с первой любовью, а как вы знаете, она бывает самой запоминающейся в жизни.       — Тэхён. Слушай, — привлекает внимание своей птички и переплетает пальцы, нежно собирая кончиками чужие мурашки, пока на сцене мужчина читает знакомые слова.       — «Атлантида затонула много веков назад, оставив после себя лишь красивые легенды. Потеря для всего мира, но я могу раскрыть вам свой секрет. Не затонула, а пряталась ото всех. За высокими шпилями горных вершин и за грозовыми облаками, чтобы ни одна душа не отыскала. Ведь спряталась она у меня в руках. Тэ, любовь моя, поцелуешь меня один раз? Затем поцелуй меня дважды, а затем поцелуй меня еще раз».       Зал бурно аплодирует, чуть ли не заглушая ансамбль инструментов. Начинается знакомая мелодия ритм-секции: фортепиано и гитары, перенося двух влюбленных, в их любимых уголок на Земле — спальный район Содэмуна, где маленькая квартира под своей крышей хранит столь много трогательных и трепетных воспоминаний о нежной любви. Там тишина часто разбавляется Бингом Кросби и любимой песней Тэ, которую он обожает петь, цепляясь пальцами за Чонгука. А глаза! Глаза его искрят счастьем, заглядывая так глубоко и остро, что в Чонгуке заканчивается место для себя, оставляя лишь пространство для него. Он впитывает и впитывает в себя, словно губка, эти бесконечные пленки с Тэхёном, вшивая в собственные артерии и выжигая навеки в душе. Там внутри все кричит лишь одно: Тэхён, Тэхён, Тэхён.       Чонгук вечно пьян чувством счастья. Таким новым для него, что не удивительны все его страхи и переживания изначально. Даже сейчас он бредет по неизведанному полю лишь вслепую, доверяя исключительно своим ощущениям. Да, безумно страшно такое счастье вкусить и вдруг внезапно его лишиться. Потому что с Тэхёном рядом находиться — постоянно быть в полете, в невесомости потеряться и парить, теряясь в пушистых облаках. А потом взлетать еще выше, пересекая сферы один за другим, пока тело не начнет плыть по космической бесконечности, сплетая новые созвездия.       «You'll never know how many dreams I've dreamed about you…»       У Тэхёна глаза совсем на мокром месте, губы шепчут еле слышно, и щеки горят очаровательным румянцем. Приглушенный и мягкий свет газовых ламп превращает его в лесную нимфу, с ореолом колдовским вокруг его силуэта.       — Пойдешь танцевать? — Чонгук тянет к себе стройное тело и ведет к центру зала, переплетая их руки.       Смотрят ли люди на них? Плевать. Осуждают ли? А разве имеет это значение, когда в его руках плавится воском горячим самый желанный и любимый парень на свете?       — Я буду целовать тебя двести миллионов и десять раз, Чонгук, — звучит ответ Тэхёна, сливаясь со словами песни.       Как идеально их тела подходят друг другу. Тэхёну нравится чувствовать сердцебиение Чонгука, прижимаясь к его груди. Они вольно кружат в медленном темпе по паркету, исчезая и проплывая вновь мимо сотней лампочек, не обращают внимание на умиленные взгляды других посетителей. В их взгляде есть и толика грусти и некой зависти, ведь все они когда-то были такими же любимыми и влюбленными. Юными и свободными, крепко держащие дорогие ладони и долго целующие сладкие губы.       — Почему ты плачешь?       Чонгук, услышав всхлипы на своем плече, танцевать перестает. Дорожки слез вытирает своими большими пальцами, обеспокоенно заглядывает в раскрасневшееся лицо.       — Потому что я очень счастлив.       И рыдает с пущей силой, размазывая слезы по лицу.       — Тогда к чему эти слезы, малыш? — Чонгук с нежностью притягивает к себе Тэхёна, покачивая их в разные стороны. — Прошу, перестань плакать, любовь моя.       Приглушенный смех куда-то в грудь Чонгука пулей попадает прямо в сердце, рассекая ткани мышц.       — Ты иногда разговариваешь, как какой-то герцог из девятнадцатого века.       — У меня мало опыта социализации с современными людьми, а вот количество времени, проведенного с мистером Рочестером или Хитклифом зашкаливает. Наверное, я немного перенял их манеру общения. Тебе не нравится?       — Как мне может не нравится, когда ты называешь меня «любовь моя»? Дело в том, что иной раз мне все это кажется сказкой, понимаешь? — Тэхён закусывает губу, в задумчивости поднимая свои океаны глаз. — Ведь в жизни сказок не бывает, Чонгук, и все рано или поздно заканчивается, а я чертовски не готов к концу «нас». Мне кажется, тогда и я закончусь, как человек. Ты понимаешь? Ты же не бросишь меня?       Перехватывает дыхание от отчаяния в голосе родном, от пугливости к неизвестному в плавленом шоколаде глаз, что хочется даже кричать на все горло о своей любви, от этой фантомной боли, из-за одной только мысли, дерущую заживо до самых недр души.       — Боже, не говори такой ерунды, прошу тебя. Такой пессимистичный Тэхён совсем не похож на моего мальчика, это, скорее, моя прерогатива. Я не брошу, я не уйду, и я не разлюблю, тебе ясно? Пускай такие мысли ни на секунду не задерживаются у тебя в голове, не смей даже сомневаться в моей любви к тебе, — он говорит так твердо, а сам содрогается от дикого ужаса, терзая себя такими мыслями. Ничего с собой поделать не может, это ведь естественно — до дрожи бояться проснуться от сладкого, самозабвенного сна одному в холодной постели. — Прости, но я не отпущу тебя, даже если ты сам этого захочешь.       — Не отпускай. Даже если я сам этого захочу, не отпускай.       Кивает и тянет за руку к их столику. Для окружающих они стали фрагментом фильма, лишь кусочком длинной пленки о красивой и юной любви, а для себя оставались привычным центром всей Вселенной. Тэхён успокаивается и залпом выпивает бокал рислинга и впивается взглядом в Чонгука, проглатывая все слова. Между ними двумя — оглушительная тишина.       Так происходит, когда все слова уже высказаны. Или же таятся в глубине золотых и черных глаз, стальными звеньями прокладывая дорожку между и строя безмолвный диалог. В такой тишине они разговаривают громче всего, кричат о чувствах, раздирающих и шепчут о страхах затаенных. Они живут и осознают все самое важное в молчании, глядя лишь в глаза — сосредоточение их душ, и все понимают. Такое нежное безмолвие бархатными секундами оглаживает их сердца, распространяя умиротворение, как для религиозного человека наступившее спокойствие после молитвы.       Имя молитвы Чонгука имеет пять букв.       — Я хочу тебя сфотографировать, — Чон достает свой телефон и открывает камеру, настраивая свет. — Ты выглядишь слишком красиво, чтобы не сохранить этот момент навечно.       И Тэхён позирует с лукавой улыбкой на губах, с бокалом в руке и слегка смазывая фотографию, потому что, не сдержавшись, тянется через стол за поцелуем. Они опять делают целую серию снимков и смешных видео, распивают бутылку рислинга и танцуют еще два раза, пока вечер окончательно не переходит в ночь, разжигая томящуюся страсть. Касания Тэхёна становятся горячее и напористее, а голос все более хриплым, до мурашек по затылку. Искуситель в своей стихии оживает ото сна дремучего, натягивает свою тетиву и стреляет безжалостно, пуская ядовитые стрелы прямо в плоть, заставляя кровь густеть, а дыхание собираться в одной точке. Такой Тэхён безжалостен абсолютно. Он игривость и похоть как броню на себя надевает, а Чонгук полностью перед ним обнажен в своем греховном падении. Да и какая, к черту, разница, если падает он к ногам своего Тэхёна?       Ноги парят над землей, когда за спиной отрастают крылья. Ночной Сеул прекрасен, но искрящаяся юность и безумство свободы еще прекраснее для двух влюбленных, что ощущают себя сбежавшими персонажами любимых строк их зачитанных книг. Кажется, что море по колено и любой ветер попутный, а их любовь — навсегда. И даже промозглый ветер, нашептывающий о скорой зиме, совсем не холодит горячую кожу, ведь она горит и плавится от всеобъемлющей, охватывающей весь земной шар эйфории.       Как же прекрасно гулять вдоль моста, любуясь вышитыми на волнах отражением несуществующих звезд, скрытыми городским смогом, но вольно представляя это живым звездопадом в своей голове. Тэхён этим звездам о своей любви кричит, громким хохотом распугивая редких прохожих, а Чонгук о своей любви тихо шепчет лишь Тэхёну.       Ведь Тэхён — целая астрономическая карта, неизведанная и загадочная, целая Вселенная для одного астронавта.       И в ночном вагоне метро, где кроме них никого нет, они все еще взбудоражены и хмельные от красоты момента, пьяны друг от друга и счастливы безумно до затекших скул от улыбок и раскрасневшихся губ.       В вагоне метро никого, лишь на коленях Чонгука покоится макушка Тэхёна, без умолку рассказывающий о теории струн, хаотично жестикулирующий в доказательство своих слов.       — Ну скажи мне, Чонгук! Кем бы могли быть в других реальностях?       — Думаю, мы бы были бесконечно множество раз любыми.       — Такой ответ неинтересен! — Ладонью бьет по предплечью, но совсем не больно. — Ладно. Тогда кем бы хотел быть в других вселенных? Может быть певцом или врачом? Или профессиональным боксером, тебе бы подошло.       — О, это легко. — Чонгук наклоняется и носом щекочет другой, смешно наморщенный носик. — Во всех и каждой вселенной я хочу быть влюбленным в тебя вновь. И быть любим тобой, конечно же.       — До самого конца времен?       — И даже после этого.       — Обещаешь?       — Клянусь, любовь моя.       Скрепляется клятва, как и всегда, поцелуем. В свидетелях лишь мелькавшие в темном окне призраки силуэтов и перегорающая лампочка старого метро. Нерушимая клятва, самое сильное заклинание, которое не вырежешь даже с кожей на предплечье. А коль нарушишь — сразу смерть от трусости и слабости души.       Они в квартире вновь шепчут слова о любви, поддаваясь страсти и похоти, смеются в поцелуи и губами собирают эти улыбки. Затуманенный разум кричит, пока Чонгук дрожащими пальцами аккуратно стягивает любимый тэхёнов блейзер, только после этого давая волю своему порыву. Он рычит и кусает за нежную кожу плеча, оставляя собственнические метки по всей груди и рассыпая звездной пылью следы ночи на тонких ключицах.       Одежда летит на пол, становясь препятствием к коже. В душ они заходят вместе. Там становится совсем жарко от горячих касаний и нетерпеливых поцелуев. Силуэты смазываются на запотевшем стекле, сливаются в абстракцию эпитома которого — страсть.       Проходят шаткой походкой мимо кровати, опираясь на широкий подоконник, целуютсяцелуютсяцелуются. Живутживутживут. Любят. Любят. Любят.       Никогда не устанет пальцами исследовать координаты спрятанных родинок и чувствительных мест, пересчитывая выпирающие ребра, и благодарить в заалевшее ушко за сердце, что так трепещет сейчас в грудной клетке.       «Спасибо, что вручил его мне».       Боже, как же бархатна его кожа цвета медовой пустыни и как она нежна. Пальцами по изгибам спускаясь, слышит первый чувственный стон от крепкой хватки на талии, теснее прижимая к себе, до лютого желания слиться, спаяться, соединиться навечно. Стройная спина прогибается красиво от каждого аккорда пальцами, соски прижимаются и трутся о грудь Чонгука из-за каждого нетерпеливого движения. Его длинные ноги сцепились за спиной, а рука запуталась в волосах, заключая в сладкий плен из жарких и ненасытных объятий. Тэхён игривый и голодный до касаний, дразнит и бедром задевает стоящий член, сам себя этим же изводит, но короткой игрой наслаждается так же сильно, как и нетерпеливым стоном Чонгука. Его ладонь кружит по животу и спускается вниз, к сочащейся головке. Размазывая смазку по стволу и медленно лаская член, взгляда своего не отводит от изнывающего Тэхёна. Сегодня он податливый и разнеженный, такой ласковый, едва ли не мурчит в ухо.              Чонгук помнит о пожеланиях своего мальчика, поэтому разворачивает его так, чтобы он смог упереться руками о подоконник и прогнуться в пояснице. Такой открытый, просящий и полностью для него.       Сам облизывается от предвкушения, когда руками разводит его ягодицы и не томя, сразу же прикасается языком к колечку мышц. Он стонет от переполняющего его возбуждения, когда Тэхён давится собственными криками. Он крепче сжимает пальцы на нежной коже, с рыком тянет на себя еще сильнее. Чонгук хочет ощутить вес своего мальчика на собственном лице.       Он его съесть готов, вылизать везде, где только можно и нельзя. Тэхён изворачивается и оставляет следы своих ладоней на окне, царапая стекла. Чонгук никогда их отмывать не станет.       С громким пошлым звуком он отстраняется от зазывающей пульсации и кусает за правую ягодицу достаточно сильно, чтобы завтра остался весомый след. Такой же укус приходится и на взмокший копчик. Укромное местечко под ребрами тоже не остается без внимания.       Тэхён запыхавшийся, но не насытившийся, разворачивается и окольцовывает талию Чонгука с диким рыком.       — Ты — мой, — шепчет Тэхён со сбитым дыханием. — Только мой, Чонгук.       И срывается на громкий стон, когда член Чонгука в полную длину входит в него. Такой чувствительный, будто каждый миллиметр его тела — сплошная эрогенная зона, оголенный нерв, искрящийся под напором Чонгука. Тэхён выстанывает его имя и пальцами скользит по запотевшему стеклу, оставляя кривые узоры.       — Скажи это еще раз, — рычит Чонгук, трахая его на подоконнике своего окна. В отражении он видит идеальный изгиб спины Тэхёна, траекторию их хаотичных движений и ночной Сеул. — Скажи.       — Ты — мой.       Еще один особо сильный толчок прямо в простату и Тэхён эти слова выкрикивает, впечатываясь в окно.       — Ты — мой, а я — только твой.       У Чонгука звенит в ушах от этих слов, а сердце сходит с ума, разламывая ребра. Голос Тэхёна навеки застывает густой смолой в его сознании, а слова ложатся печатью, и, кажется, глаза слезятся не из-за всепоглощающей страсти.       Он тянет Тэхёна к себе еще теснее, не оставляя ничего между ними. Он внутри него, внутри. И от Тэхёна ему передается эта тяга к жизни, тихая ненасытность до эмоций и жадность к чувствам. У него душа оживает, просыпается от такого долгого и бессмысленного сна, будто это преступление — быть черствым и серым возле Тэхёна. Он пачкает Чонгука своими красками яркими и буйными, дарит крылья белоснежные и просит летать вместе с ним.       Движения становятся беспорядочными, толчки сильнее и точнее, а голоса громче. Горячая и мокрая кожа бьется друг об друга, звуки секса отскакивают от стен, доводя их до пика одновременно.       Сегодня прозвучало много клятв, но у Чонгука ведь клятва только одна.       И букв в ней всего пять.