Во дворе у Тей Крессли

Марта Керсон проснулась в своей кровати в 4:32. Она ощутила смутное беспричинное отчаяние и давящее на легкие чувство тревоги. И жажду. Кинув мимолетный взгляд на пол, на котором лежало скинутое ей же ночью одеяло, она медленно направилась в кухню. Чувство в груди было давящее, не дающее покоя, и девушка не могла понять причину этого. Она окинула свою комнату кротким взгядом. Марта жила в ней с раннего детства, и, кажется, даже стены со старыми обоями были пропитаны слабым запахом ребячества и мультиков по телевизору. Она невольно нахмурилась, а потом улыбнулась. Марта не контролировала свои мысли и эмоции. Тишина необъяснимо давила на нее, и она решила включить старое радио. На нем играла темная мелодия, и нежный, тихий мужской голос напевал какую-то мелодию — Марта не слышала слов. Но, вопреки ожиданиям, голос не принес долгожданное спокойствие — ощущения были такие, что он только усугубил ситуацию. Девушка опечаленно вздохнула. Она налила себе воды из-под крана, вспоминая, как в детстве мама запрещала ей оттуда пить. Что-то кольнуло в груди, и и Керсон замерла на месте. Сейчас матери нет до нее никакого дела. Музыка на радио сменилась, и теперь там играла обволакивающая мелодия, которая уже больше расслабляла и распологала к себе. Марта выдохнула, только сейчас замечая, что задерживала дыхание. Музыка облволакивала со всех сторон одновременно, заставляя мозг довериться блаженному и такому долгожданному спокойствию. Голоса не было, и, возможно, именно это сыграло роль. В любом случае, сейчас это не имело значения. Сколько Марта простояла на месте со стаканом в руке — неизвестено. Но пить она перехотела. Вылила воду и вернула кружку на ее законное мето. Почти вернула. Белая кружка с замысловатым черным узором разбила вдребезги, не успела Марта открыть дверцу шкафа. Реакция ее была затороможена, и она не сразу среагировала на это, открывая кухонную дверцу, а в сознание пришла тогда, когда ее ступня встретилась с острым осколком и пустила кровь. Это и стало отправной точкой новой философии и жизненного пути Марты Керсон. Она ощутила боль. Ощутила себя подозрительно живой, и это необъяснимо прилекло ее. Неописуемой симпатией она прониклась к брызгам крови, которые словно из баллончика краски находились на полу. Зрачки ее расширились, а на сердце что-то сломилось. Возможно, это оно разбилось. Или же это осколки многострадальной кружки отрикошетили от пола и проткнули девушку в самое сердце — этого уже никто не узнает, и она — в том числе. Это была последняя ночь Марты Керсон, которую знали Тей Крессли, Нойри Тоур и Джекс Майерсон. В дверь незванной гостьей вломилась Предвесенняя Заря. Некогда Марта наклонилась к осколку, пропитанному ее кровью, и поднесла его к лицу. Так близко, что стекающие капли крови попали на ее нос и щеки, но она словно не замечала этого — только вглядывалась расширенными зрачками в багреющие и переливающиеся в лунном свете блики некогда белого осколка кружки. Марта взглянула на свою руку. Кожа чистая, нетронутая ничем ранее сверкала, будто ожидая, когда острие прикоснется к ней, когда выпустит девственную кровь и осквернит грехом. И Марта тоже ждала, жаждала, мечтала, предсталяла, как осколок коснется ее и причинит ей нестерпимую боль, от которой захочется взвыть, закричать и молить о помощи и паре бинтов. И он коснулся. Осколок пустил кровь. Не успевала она свернуться, как за одним порезом следовал другой, многочисленностью штрихов они накладывались один на другой, смешивались, становились целым — и краснели, краснели, краснели... Марта согнулась, не в силах стерпеть ослепляющую, оглушающую боль, которая проходила белым шумом не только по запястью, но и по всей руке до локтя. Она не думала о последствиях, и не думает до сих пор, ее разум затуманен, мир перед глазами плывет, а от кухонного крана на глаза больше не наворачиваются слезы. Марта забыла, как плакать, и она хотела убедиться, что все еще жива. Незаметно алый в темноте, пылающий бы при свете осколок потлетел на пол. А за ним и Предвесенняя Заря.