Боги старые и Боги новые

      Арсений не находил себе места. Он бросился было к выходу из квартиры, но внезапный страх, что кто-то вломится и обнесёт Антона, остановил его на пороге из кухни. Тогда он начал звонить Матвиенко, надеясь, что у того ещё припрятаны тузы в рукаве, но и тот был вне зоны доступа. Мысли стучали пульсирующей венкой на виске, и от нервов Попов принялся опять грызть ноготь на большом пальце. Стрелка часов неумолимо приближалась к полуночи. Он устал, просто нечеловечески устал от тянущей безвыходности и собственной беспомощности. Хотелось всё бросить. Уйти домой, проспаться, а утром собрать вещи и уехать подальше от этого города и от всякого напоминания об Антоне. Но совесть опять подкинула воспоминания, как пацан радовался, жался к нему, как тепло было от его улыбки, и как нежной бабочкой-поцелуем тот коснулся губ художника. Кто-то когда-то сказал, что быть взрослым – значит нести ответственность за себя, но и уметь брать ответственность за другого. Попов уже давно был взрослым. И как будто бы все вечности мира был безнадёжно предан человеку, похожему на солнечный луч.       Последняя надежда была на пса, и потому, наплевав на все страхи, Арсений бросился из квартиры 69 к себе, через внутренний двор, вторая парадная справа, бегом, не дожидаясь лифта, добежал до своего этажа и, ещё не открыв дверь, стал звать собаку. – Марс, мальчик мой! – тот, чуя хозяина, сам принёс и шлейку, и поводок, был непривычно тих и спокоен. – Ищи, ищи Антона!       Они побежали на площадку, а дальше Арсений, перекинув через себя широкую петлю поводка, доверил искать дорогу собаке. Шли так же: сначала Арс светил фонариком телефона, стараясь избегать ямы и лужи грязи, а затем поверхность сменилась, почва стала ровнее, Марс потянул сильнее. Когда знаешь, куда идёшь, дорога кажется короче. – Какого чёрта… – все присутствующие испытали дежа вю. Арсений так удивился увидеть Матвиенко здесь, что на мгновение даже забыл о первоначальной цели. – Постоянство – признак мастерства? – иронично заметил Матвиенко. Сцена и правда повторялась: снова Пустота, пень, дерево, Антон, Арсений, которого вывел сюда Марс, и Мун. Только Мун вдруг оказался не вороном, а Субботой, и Антон вроде бы не обращался. Или это только пока? – Ты мне всё потом объяснишь! – Попов никогда до этого так зло не рычал на друга. Но разбираться с Серым было некогда, потому что Арсений в два шага преодолел расстояние до Антона и сгрёб того в медвежьи объятия.       Антон не успел удивиться. Не успел отпереться. Он даже рта раскрыть не успел, потому что Попов сжимал так крепко, будто хотел задушить. – Ля-по-тааа… – Серёнь, вот не подумаю, что дружим, убью, – воздух опять заискрил, но Арсений был занят обследованием рук и лица Антона. – Да я не обращаюсь, я нормально. Я вообще не сюда упал, – тот пытался оправдаться хоть как-то и ворчал, таким образом стараясь скрыть своё смущение. – Как ты? Почему опять? Сколько вы здесь уже? – Арсений метал взгляд с одного на другого, успевая за секунду менять его с взволнованного на яростный. – А я что? Ничего? Сижу… – Прекрати паясничать! – Попов всё же отстал от Антона, который наконец-то смог дышать свободно, и бросился к Матвиенко. – То есть вот поэтому ты тогда ничего не сказал? Потому что сам это всё устроил, да? Сволочь ты бессовестная, в клетке тебя держать надо! – Нет ещё такой клетки, способной меня удержать.       Матвиенко совсем не боялся беснующегося дьявола перед ним. Ветер усиливался, но мужчина и носом не повёл. Зато Марс, заразившийся энергией хозяина, нервно бил хвостом и то ложился на землю, то снова поднимался и подходил к Антону и Матвиенко по очереди. На второго по привычке рычал. – Ну и что ты тогда тут глазки строил? Птичкой перепуганной прикидывался? – продолжал наседать Арсений. – Знаете, в этот раз вы ещё большие тормоза, чем обычно, – со скучающим видом заметил Серёжа.       Попов перестал бесноваться. – В смысле? – Ты мне дома на кухне что сказал? – Арсений сглотнул. – Вот! И что я должен был сказать ему? – он ткнул пальцем в сторону Антона, который втянул шею в плечи и вообще старался не отсвечивать, потому что если дождей он не боялся и уже был к ним готов, то что ждать от разъярённого человека-птицы не знал. – Серёнь, давай не здесь… – Не серёнькай мне! – со скалы посыпались камни. Антон боязливо отошёл подальше, ближе к дереву. – Нашёл виноватого! – Мужчина разозлился не на шутку. – Как, скажи, ты думаешь должен себя чувствовать человек, когда веками линчует брата? А потом приходит его вытаскивать? Каково корчить из себя бестолковое создание, развлекающее утопающего в киселе из отчаянья ребёнка?       От безобидного, хоть и плутоватого на вид Матвиенко не осталось и следа. Он как будто стал больше и громче и наступал на оробевшего Попова. Даже Марс прижал уши и тихонько заскулил. Антон подобрался к псу поближе и почесал за ухом, стараясь успокоить. Воздух опять запах озоном, камни сыпались со скалы градом, земля гулко вибрировала под ногами. – Ребят, может… – робко попытался он переключить внимание на себя, но его быстро заткнули. – Молчи, когда взрослые разговаривают! – Серый!       Буря затихла, не успев развиться. Серёжа устало сел прямо на землю. – Устал я от вас, понимаешь? Вот тут вы мне, – он провел ребром ладони по горлу.       Антон, набравшись смелости, подполз поближе. – А я не стану больше птицей? – робко спросил он всё ещё раздраженного Муна. Называть этого человека Серёжей язык не поворачивался даже мысленно. – А как же, станешь. Я держал эту дрянь как мог, но вот он, – очередной злой взгляд на друга, – всё испортил опять. Так что времени у тебя, пацан, не много. Но попрощаться успеете. – Последнее было сказано совсем глухо и горько. – А если мы уйдём отсюда? – А как? Ты ж не даёшь ему то, что нужно. – А что ему нужно? – Арсений посмотрел на Антона. – Тош?       Парень отвёл взгляд, чувствуя, как заливает щёки румянцем. Память услужливо подсовывала воспоминания о том, как в каждой их жизни Антон, переступая через себя, снова и снова тянулся к этому человеку, нежно ластился и робко сиял, получая хоть толику ласки. Стыд красными пятнами расходился по шее и груди. Даже ладони горели. Арс его похитил, а он влюбился. Стокгольмский синдром. Бета версия. Горечь царапала горло, резала глаза, и Антон опять почувствовал, как чешется спина. – Тош! – Слушай, да хватит, – Матвиенко опять попытался заслонить Попову дорогу. – Перестань мучать пацана. Он до тридцати ни разу не дожил.       Антон тихонько заскулил. Это всё перья, режутся больно, вот и скулит. А не потому, что… Он поднял глаза, которые уже не видели по-человечески на Арсения. – Тоха! – Арс рвался к нему, но Мун держал крепко. В человеческом теле он был гораздо сильнее. – Попов, хватит. Отпусти. Он теперь всё знает, всё помнит. Арс, это… – голос всё-таки дрогнул. – Нормально. Так иногда бывает. И с этим, ну… можно жить. Ваши нити оборвутся, и вы будете дальше каждый сам по себе. Сень, дыши. Не по зубам кусок, ну…       Матвиенко уже не держал друга, а как будто поддерживал и баюкал, пока тот смотрел, как мальчишка всё сильнее и сильнее сжимался в комок и покрывался чёрными блестящими перьями. Арсений хрипел, продолжая вяло сопротивляться, Марс подвывал ему в голос. – Ну такая вот она, сука любовь, – утирая слёзы с лица художника, шептал Серёга. – Люблю, – горько взвыл Попов, слишком поздно отвечая на вопрос, заданный как будто вечность назад.       Небо разродилось ливнем. Ветер рвал листья с дерева, как будто хотел выкорчевать и вычистить всю поляну, на которой никогда ничего хорошего не случалось. Ветки трещали. Поднялась пыль. Она вилась вокруг людей, царапала кожу и глаза, но Арсению было абсолютно всё равно. Он выл сам не хуже ветра, перебирая в памяти вечность, в которой Антон, любое из его воплощений, улыбался, заглядывал в глаза и тайно надеялся, что когда-нибудь Арсений не просто будет вежлив и дружелюбен, когда-нибудь Арсений переступит через самого себя, снимет маску и … Что будет дальше, Антон даже боялся думать, потому что радость от этой надежды щемила, щемила, и ломала больно, когда Попов забывал, не приходил, отступал, терялся. Во всех их встречах Антону казалось, что это не случайно, что это взаимно. Искал кожей взгляд на себе, прислушивался остро и улыбался. Господи, как он улыбался, когда думал, что Попов не видит. Сиял как солнышко. Я хочу тебя нарисовать, говорил ему Арсений в такие моменты. Я хочу о тебе написать. Я хотел тебя только себе. Я тебя украл.              Вихрь подхватил громкое карканье, и огромная черная птица взмыла в небо, оставляя за собой Пустоту.