this is just a beginning

Хрупкое тело падает в бездну, успевая рассмотреть каждый кривой и острый выступ, который остаётся следом на коже, проникая сквозь одежду и оставляя красные линии. Слышатся голоса. Звонкий и задорный голос малышки Кли, задумчивый – Альбедо, беспокойный и мирящийся с мыслями друга – Джинн, весёлый и беззаботный – Венти, напевающий очередную мелодию, заигрывающий с очевидной лисьей интрижкой – Лизы и, самый яркий Люка – бесстрастный и пугающий, пробирающий до дрожи в руках и ужаса в глазах.

Предатель. Ты лгал нам. А мы тебе доверяли.

Слова повторяются снова и снова. Тело падает на самое дно, казалось бы, бездонной ямы, разбивая, кажется, колени в дребезги, оставаясь стоять на них точно кающейся грешник. Слышится хруст внутри; из грудной клетки вырываются несколько переломанных рёбер, а из них сердце, часто бьющееся, но покрытое ледяной корочкой. Оно крутится вокруг своей оси, предстоя перед своим человеком, испуганным и плачущим холодными льдинками, царапающими глаза и изводя и без того сюрреалистичный зрачок. При попытке прижать ладони к ушам, их сводит, словно вдоль костей проходит ледяной стержень, не позволяющий согнуть руку. Как только лёд начинает таять, также внезапно, как и образовался, получается на миг избавиться от ранящих куда сильнее, чем самые острые пики, слов. Но лишь на мгновение. Потом они доносятся до разума ещё сильнее, ещё громче и предательски больнее отпечатываются на сердце выжженными буквами.

Лжец.

Каждая буква оставалась на пульсирующей ткани клеймом, заставляя согнуться практически пополам от жгучей и тянущейся боли, несмотря на физическое отсутствие сердца в организме. Оно было вещью абстрактной, не подчиняющейся законам физики, биологии и химии. Его не было в груди, но это не разу не мешало чувствовать его физическую и моральную боль, которую вскоре стали доставлять порезы ногтей, плотно впивающиеся в мягкую красноту органа. Чувствуется тепло. Такое детское, давно забытое и невероятно приятное, из-за чего в мыслях возникает образ извилистых ветвей виноградников, одуванчиков и немного резкого аромата вина, а на лицо лезет искренняя улыбка и такое неимоверное наслаждение, что оно перечёркивает все обидные и гнусные слова, что навязало его никчёмное сердце, позволяя погрязнуть в мягких прикосновениях, заботливых и оберегающих. Вымощенные буквы исчезают, стоит крепким рукам коснуться их, после чего тело обволакивает приятная беззаботность, забирая тянущую вниз тревогу и переживания, позволяя забыть о всех проблемах и почувствовать себя нужным. ~~~ Сонная пелена прошла, слетела будто плохо закреплённая вуаль невесты, теряясь в глубине роскошно украшенной комнаты. Перед глазом оказалась суровая и неприятная реальность, постепенно возвращающая горькие мысли о проблемах и серой повседневности. Но лазурь видит не простую комнатку, в которой их обладатель обычно просыпается. Эта комната знакома ещё лучше, до каждой капельки на обоях, пометке на мебели и трещинках в стёклах. Невозможно забыть комнату, в которой ты вырос, где прошли твои лучшие годы, рука об руку с дорогими для тебя людьми, которые были всем миром, пускай и небольшим, но самым значимым смыслом в жизни. Не стоит оглядываться, чтобы заметить копну алых волос, обладатель которых также ярко, как и его внешность, ассоциировался с этой комнатой, этим домом и всей жизнью в целом. - Что-то болит? – первое, что бережно режет тишину комнаты, прозвучав тихо и даже как-то боязно. Эти слова заставляют осмотреть себя. Правда после первой же попытки болью пронизывают все конечности; эта волна, внезапно, но очевидно предсказуемо пронизавшая все мышцы вызволила изо рта болезненный стон, машинально зажмуривая оба глаза, будто это поможет; будто это действие притупит неприятные чувства. Этого не происходит. Нет. Вместо этого накатывает осознание чувства жалости, которое наверняка испытывает находящийся рядом Рагнвиндр, его возможную насмешку, нотку осуждения и точно ж не скрытого возмущения в голосе. Ведь капитан кавалерии не может быть таким слабым, таким беспомощным и собирающим себя по кусочкам. Какой же тогда он капитан кавалерии, если он не может помочь себе, не говоря о том, чтобы оказывать эту самую помощь кому-то. - Эй, всё хорошо? – очевидно, что нет, Люк и сам это понимает, но небольшое чувство такта и осторожности всё равно остаётся между ними натянутой на шеях нитью. - Да, всё в норме. – спустя пару мгновений и один едва слышимый вздох, на лице незабудкой расцветает яркая улыбка, которая никак не гармонирует с бинтами и повязками на его теле. С ними вообще мало, что может сочетаться. - Если что-нибудь будет нужно, только скажи. Я и Аделинда будем наведываться к тебе. – останавливаясь у двери, он добавил. – Можешь спросить у нас что-то или попросить, но не иди на безумные поступки. – Дилюк слишком хорошо знает своего брата, чтобы быть уверенным в том, что он не попробует сбежать, закрыться в себе или ещё чего похуже. Для Кейи, в данной ситуации, это казалось минусом, потому что он уже несколько раз подумал о том, что ему делать дальше, и, если быть честным, то он продумал все, не самые приятные по мнению винодела, планы. ~~~ Пару дней назад выдался хмурый денёк, один из редких в солнечном и спокойном Мондштадте. Но, он стал ещё более редким, стоило пойти дождю, когда капитан кавалерии, перешагнув городскую стену, отправился на третье за сегодня задание, буквально вымоленное у Джинн и с гордостью полученное в руки. Оно было совершенно обычным, без каких-либо экстраординарных деталей и прочего новаторства. Это был простой лагерь хиличурлов с парой пиро-магов Бездны – как раз то, чего хотелось неугомонному рыцарю, направившемуся прочь из города, словно на встречу вскоре начавшейся непогоде, которая немного ломала настрой на битву. После боя пару лет назад, дождь воспринимался сознанием как что-то страшное и угрожающее, ломая нынешний настрой Альбериха на расслабленную и выпускающую пар битву. Благо, в подавлении чувств мондштадский юморист был профессионалом, на некоторое время сумевшим отложить по-детски странную боязнь дождя. Дождь совсем ослабил щиты магов, что помогло разделаться с ними достаточно быстро, также как и дубинки хиличурлов пали на влажную траву вместе со своими хозяевами. Но стоило развернуться с кружащейся долей ликования в глазах, как на него всем весом навалился митачурл, выставляя деревянный щит перед собой. Как он смог выбраться, память отчаянно не хотела рассказывать, утаивая эти кусочки словно что-то запретное и таинственное, узнав что, перевернётся весь мир. Кэйа лишь понимал, что каким-то невероятным чудом смог выбраться из той передряги; благодаря какой-то паре секунд заморозки и, возможно, не без помощи благословения Архонтов в виде неосознанной помощи глаза бога. Точно он этого не знал. Так же, как и того, как оказался в своей комнате на винокурне, которая, кажется, за эти несколько лет вообще никак не поменялась. На столе лежали те же книги, сложенные аккуратной стопочкой, бумага и перо; кровать сияла с тем же идеально белым постельным бельём, а на полках не было ни единой пылинки – явно работа Аделинды. Всё это трогало что-то важное внутри тёплыми и нежными руками, будто накидывая на плечи воздушное одеяло и приговаривая самые тёплые и нужные слова, согревая и даря надежду на лучшее. ~~~ Благодаря паре разговоров с Аделиндой, стало ясно, как он очутился в своей комнате. Как оказалось, его заприметил Коннор, который что-то убирал из-под проливного дождя на территории «Рассвета» и увидел шатающегося Альбериха, медленно шагающего в сторону города и опирающегося на меч, словно на трость. Он то и привёл его в здание, где того подхватил на руки читающий в гостиной Дилюк, который вскоре убрал все мешающие элементы образа, оставив на теле лишь белую рубашку, приталенные брюки и повязку на глазу, ведь это та самая бережно хранимая и оберегаемая от чужих взглядов тема, которой он не решился касаться, явно чувствуя себя недостойным этого, совсем иным, нежели годы назад, затем обработал раны, наложил повязки и проверил, всё ли будет хорошо, оставаясь рядом ещё какое-то время. После этих слов главной горничной, Кэйе стало неимоверно страшно. Неконтролируемая боязнь своих чувств и того, что может с ними случиться, пока он находится дома, пронизало его и без того болящие мышцы хуже любого льда, заставляя не без неприятных ощущений укутаться в приятно пахнущее одело чуть ли не с головой. Хотелось забыться, просто не думать о том, что в глазах самого дорого человека он выглядит предателем и последним человеком, которому можно доверять; не размышлять о том, что эта помощь могла быть оказана лишь из жалости к своему бывшему брату; не допускать мысль о том, что потом Дилюк будет глумиться над этой ситуацией в таверне, вновь говоря о том, что Ордо Фавониус ни на что не способен. И обстановка к этому располагала, если не учитывать того, как скоро она исчезнет, оставляя после себя лишь приятно послевкусие, точно бокал вина из погреба этого дома. В комнату раздались несколько негромких стуков, напоминающий какую-то мелодию, после чего дверь отварилась, впуская владельца винокурни в комнату. - Как себя чувствуешь? – глядя на алые пятна на свежих бинтах было ясно – точно не идеально, зная скуку, которая наверняка овладела парнем – безусловно отвратительно, не говоря уже о неконтролируемых всплесках элементальной энергии, о которой, пока что, синеволосый и знать не знает. - Всё в норме, спасибо. – сухо ответил тот. Дилюку больно, до хруста собственных костяшек, что невероятно сильно сжимались, осознавать всю тягучую боль и неподъёмную тяжесть того, что он натворил во время того боя, пару лет назад, что вместо правдивого «ужасно», слышит улыбчивое «хорошо»; но он это понимает и уже несколько дней думает о том, как начать всё исправлять, проводя ночи в рефлексии действий своего брата и понимая, что он убивал себя, стараясь помочь другим. - Может, тебе занести некоторые книги из библиотеки, а то не хватало, чтобы ты умер здесь от скуки. – пытаясь перейти в шутку, предлагает Рагнвиндр. - Да, думаю, было бы неплохо. – лепечет он, чуть приподняв уголки губ, выпутываясь из липкой мысли о том, что значит то, что Люк предлагает дать почитать книги из дорогой, ценной и невероятно оберегаемой библиотеки. - Принести что-то определённое? – деликатно интересуется он. - На твоё усмотрение. – вновь улыбается Кэйа, на долю мгновений забывая о переживаниях. ~~~ Взгляд осматривает территорию «Рассвета» с одного из холмов поблизости, глядит на множественные виноградники; яркую красную черепицу, которая будто кричит о своих владельцах; работниках, что отдыхают, носят бочки или что-то обсуждают. Вскоре он замечает двух мальчишек, что играют в догонялки, очерчивая ряды винограда, оббегая телеги и прохожих, вскоре устроившись на мягкой траве, о ведя чём-то беседу. Вскоре один из мальчишек вскакивает, а угол обзора меняется, он находится непосредственно рядом с ребятишками. В руках мальчика с красными волосами появляется массивный меч, которым он замахивается и отправляет феникса – яркого и обжигающего – в сторону друга. Несмотря на отсутствие глаза бога, ему удаётся оставить крупные ожоги на коже, вместе с искренним непониманием в голубых глазах, с которых слетают хрусталики слёз. Ракурс меняется вновь. Теперь он не просто наблюдает, он чувствует неимоверную жгучую боль, окутавшую всё тело. Ладони, кажется, горят не хуже, если бы они были окроплены спиртным, а ткань лишь способствует возгоранию, небольшому и частичному, но неприятному и болезненному прикосновению языков пламени к коже. С губ срывается остервенелый крик, за ним ещё один и ещё. Самый близкий человек причинил ему вред, тот, кому он безоговорочно доверял и верил, тот, кто, наверное, никогда не был так близок. Люди продолжают суетиться; каждому из них всё равно; они будто не видят, как больно мальчишке, который старается потушить подпалённую одежду на коленях и пару всполохов на рукавах; не слышат отчаянные крики и мольбы о том, чтобы это прекратилась, ведь в один момент душевная боль стала в разы превосходить моральную, заставляя плотно прижать ладони к сердцу, кажется такому же горящему и ноющему.

Никому нельзя доверять.

~~~ - Что ж с тобой произошло? – шепчет Дилюк, в попытках согреть ледяные руки, но у него не получается снять даже корочку инея – с элементальной магией всё куда сложнее. Это он понял ещё пару дней назад, когда Альберих пробыл во сне около пятнадцати часов, на протяжении которых он не смог растопить эту корочку ни ладонями, ни тёплой водой, ни при помощи глаза бога; Бездна дери эти чары на худых руках. Вскоре он выдыхает и опускает лоб на свободную часть матраса. Хотелось закричать, громко-громко, яростно начать произносить молитвы всем Семерым о том, чтобы всё обошлось, чтобы хоть они помогли его брату, если он не в силах. - Прости меня. – тихо произносит он, подавляя всхлип. – Я всё испортил. – с глаз спадает хрусталь, оставляя след на светлой простыне. Это всё, что он позволил себе сказать; ту самую, невероятно маленькую часть всех чувств, что губят изнутри последние годы, убивая детскую наивность и веру в людей напрочь, срубая яблоню доверия у самого основания. - Что случилось? – слышится после какой-то доброй усмешки. - Я всё испортил. – повторяет винодел, даже не поднимая взгляда. – Если так подумать, если бы не моя глупость, ты был бы действительно в порядке. Вместо слов, на лицо лезет лишь тёплая улыбка, говоря сама за все те чувства, что сейчас внутри обоих парней, а ладонь зарывается в алых прядях и иней сходит сам собой, забирая мертвенно белый окрас кожи, постепенно возвращая рукам насыщенность, что просто не может не радовать. Им ещё обо многом стоит поговорить, использовать всё свободное время для того, чтобы быть рядом, взять несколько отгулов, чтобы восстановить хрупкую связь между ними, но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что из пня стали прорастать побеги, маленькие и хрупкие, но именно они и ознаменовали начало нового, невероятно похожего на прошлое, но ещё более прекрасного.