Не забывай меня

Слова Попова гулом отзывались в голове Антона. «Что, каким образом? Почему?» — Парень пытался угнаться за бесконечным потоком вопросов, которые так и вертелись на кончике языка. Но Шаст смог только выдавить: — Как? — Шастун, ты издеваешься?! Ты посмотри на себя! Да у тебя анорексия! Ещё эти шрамы твои… Нет, ребёнок, ты точно переезжаешь! — Но что я скажу родителям?.. — Что? Родителям? Ты хочешь сказать, что те люди, которые позволяют тебе находиться в таком состоянии, могут называть себя твоими родителями? Твою мать, Антон… Что ты с собой делаешь?.. Зачем? Попов устало посмотрел на парня и потёр переносицу. Антон сам не понял, почему вдруг стало жарко, а по щеке скатилось что-то горячее и влажное… «Блять, нет, только не это…» — подумал Антон. Он сел на край дивана, пытаясь скрыть слёзы, катившиеся из зелёных глаз. Арсений замер. От него не укрылось странное поведение парня, и то, как блестят его глаза. — Антош? Что… Прости меня, прости… Попов оказался возле ученика и обвил того руками, прижимая к себе. — Просто я правда очень беспокоюсь о тебе… Ну-ну… Не плачь, пожалуйста… Котёнок, не плачь… От милого прозвища Антону стало ещё хуже. Груз, лежавший на его плечах долгие месяцы, наконец-то спал. Судорожные всхлипы, сбившееся дыхание, мокрая от слёз Антона футболка Попова… А ещё тихий шёпот историка и поглаживания по волосам и спине. Слишком близко находится Попов. Слишком сильно Антона к нему тянуло. Слишком неправильно было это всё. — П-простите меня… — Всхлипнул Шаст. — Я приношу слишком много проблем… Я… Должен уйти. Парень порывается встать, но Арсений не разжигает руки, а лишь крепче прижимает Шастуна к себе. — Что за бред? Ты никуда не уйдёшь. Я не отпущу тебя снова. Нет, Тош, нет… Мы что-нибудь придумаем, скажем твоим родителям… — Им всё равно на меня похуй, Арсений Сергеевич. Попов выразительно выгнул бровь, но промолчал. — Тем более. Завтра заберёшь вещи, но сейчас остаёшься у меня. Возражения не принимаются! — Не дал сказать и слова Антону Попов. — Я правда очень серьёзно настроен, Антон. Будем лечиться. — Что? Но я здоров! — В каком месте? — Шастун, ты себя видел?! — Да. Я толстый… — Закрой рот. И чтобы я никогда больше не слышал эту фразу, Шастун! Ты меня понял?! — Иначе что? — Иначе — накажу. — Каким же образом? Глаза Арсения заблестели. Он смотрел на этого маленького котёнка, который пару минут назад захлёбывался рыданиями, а теперь провоцировал его. Какой же он… — Тебе лучше не знать. — Нет, Арсений Сергеевич, скажите уж, пожалуйста. Как именно вы меня накажете? Арсений усмехнулся: — Шастун, ты со мной заигрываешь? — Что вы, Арсений Сергеевич… Нет, конечно. — Что за эмоциональные качели? — Да я вообще биполярный, знаете ли! — М-да… Чудо в перьях ты. — Не в перьях, а в шерсти. Арсений Сергеевич удивлённо нахмурился. — Это ещё почему? — Ну я же кот, а не петух! Петух это к вам. — Шастун! — Что? — Невинно похлопал глазами ученик. — Ты охренел? — Просто вдруг вы передумаете и отправите меня на улицу? — И не мечтай! — Эх, а так хотелось! Они оба рассмеялись. Арсений поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд от Шастуна. Он буквально пытался разглядеть каждую родинку, каждую крапинку в глазах, каждую веснушку. Антон был красивыми, но сам, кажется, не осознавал этого. Весь его внутренний мир, которые буквально являлся прекрасной сказкой, был скрыт за ширмой безразличия и грубости. Но внутри, где-то глубоко внутри, в Антоне жил маленький закомплексованный ребёнок, нуждающийся в вечном одобрении со стороны, в поддержке и любви. Любви просто так, потому что есть, а не потому что получил «пять». И Арсений при всём желании бы подарил ему эту любовь. Вот только примет ли её Шастун?.. Малиновый гель для душа снова стоял на полочке, в чае с мятой было две ложки сахара, а Антон ходил по дому Попова в серой футболке и спортивных штанах. К тому же, он выпросил у историка пушистые тапочки, которые Арсений категорически не хотел отдавать. Но спустя долгое время споров, Шастун всё-таки отвоевал обувь и ходил по квартире, довольный собой. О том, что домой он не придёт, Шастун не написал. Он вообще перестал общаться с родителями и уже искал подработку, чтобы иметь собственные деньги. Но из-за школы и подготовки к экзаменам сделать это было сложнее. Антон плюхнулся на диван, в руках у него была кружка с чаем. Чудом не расплескав жидкость, парень подогнул под себя ноги. Арсений предлагал ему еду, но Шастун отказался. Тогда учитель пообещал, что завтра они поедут в супермаркет и купят детское питание, чтобы постепенно приучать Антона к еде. Шастун хотел возмутиться, но потом подумал, что а может, это всё и к лучшему? Ведь теперь о нём будут заботиться. Похуй, что это его историк. Похуй, что Антон испытывает к нему непонятные чувства. Похуй, что они целовались, похуй, что дважды. О нём будут заботиться. Арсений сел рядом с учеником. На нём была домашняя футболка и широкие штаны в клетку, а ещё Попов нацепил очки, от вида которых у Шаста в животе порхали бабочки, ведь историк в очках олицетворял все самые развратные и пошлые сексуальные фантазии любой женщины (и не только женщины, к слову, но и семнадцатилетнего парня). Поэтому Шастун старался не смотреть на учителя, чтобы не пускать на него слюни в лишний раз. Но Попов и тут удивил. В руках он держал банан. Аккуратным движением очистил фрукт от кожуры и откусил. Антон покосился на историка. Пошлые фантазии сразу же всплыли в голове Шастуна. То, как учитель засовывает банан в рот, а затем кусает его, медленно смакуя и наслаждаясь сладостью… «Твою мать, Попов,» — простонал внутренний голос. Арсений поглощал фрукт, не подозревая, что в этот момент творилось в голове парня. Его щёки стали пунцовыми, как и уши. Шаст попытался скрыть лицо за кружкой, но провокационная картинка всё стояла перед глазами. «Интересно, а кто Попов: актив или пассив?» — Подумал парень. Он поперхнулся чаем и закашлялся. Арсений покосился на него, но Антон жестом показал, что всё хорошо. «Откуда такие мысли? Сука, Попов, блять… Ну он скорее всего актив. Хотя… Хуй его знает.» — Ну что, Антош, что смотреть будем? — А… Э… — Боюсь, таких фильмов нет, — усмехнулся историк. — Идите в жопу, Арсений Сергеевич. —Что-то ты часто стал меня посылать, Шастун. — Идите. В жопу. — Только если в твою, котёнок. — Арсений Сергеевич! Антон возмущённо вскочил. Но кружка всё ещё оставалась в его руках, и из-за резкого движения горячий чай пролился и попал прямо на историка. — Сука… — Выругался Шастун. — Ой, то есть извините! Попов покачал головой и посмотрел мокрое на пятно, красовавшееся на футболке. Недолго думая, он стянул её через голову, открывая обзор на свой подтянутый рельефный живот с кубиками пресса. Антон застыл. Историк оказался красивым не только на лицо. У него еще и было охуенное тело. Шаст подумал, что ему такого состояния никогда не добиться. А вот Арсений… Он держал себя в такой форме, что ему мог бы позавидовать любой. «Блять, ну он же реально прекрасен», — не затыкался внутренний голос. А историк будто не замечал пристального взгляда ученика. Он снял футболку полностью, открывая созвездия родинок на груди и животе, сходил в спальню за новой, а затем надел её. — Шастун, ты такой баклан, — мягко пожурил ученика Арсений. Антон всё ещё стоял с открытым ртом и краснел. — Арсений Сергеевич, вы такой охуенный. Антон понял, что сказал, только после того, как услышал смех своего учителя. Парень сразу же залился краской и опустил глаза в пол. — Шастун, спасибо, конечно… Но ты мог бы не материться при мне? — Не-а, нихуя. — Шастун! — Арсений Сергеевич! — Шутливо взвизгнул Антон. — Слушай, может, раз ты со мной живёшь, то будешь меня на «ты» называть? Но, понятное дело, не в школе. — А-а-а, у нас такие отношения? — Да, Антон, такие. — Ну нет, Арсений Сергеевич, хуй вам. Материться буду при вас, а ещё по имени-отчеству называть. — Шастун, какой же ты… — Долбоёб? — Ребёнок. — Детей не целуют в кабинете истории, Арсений Сергеевич. Попов посмотрел на ученика и знатно прифигел от такой наглости. — Ты издеваешься? — Не-а, ни в коем случае. И вообще, у меня есть девушка! Поэтому даже не пытайтесь до меня домогаться! — Ой, да пожалуйста! Хотя мысль была. — Это статья, Арсений Сергеевич… — Когда-нибудь я тебя прикончу. — От ваших прекрасных графских рук я готов умереть! — Антон! — Всё-всё, молчу! — Антон поднял ладони в примирительном жесте, широко улыбаясь. Арсений всеми силами пытался заставить ученика спать на кровати, но Антон наотрез отказывался, выбирая диван в гостиной. И вот парень лежал в тёмной комнате, укрытый тёплым одеялом, и смотрел в потолок. За окном ездили машины, тени которых плыли по стене и потолку. И снова он не может заснуть. Снова этот бесконечный поток мыслей. Он теперь живёт с Арсом? Серьёзно? Парни, когда узнают, охренеют. А Ира? Ей можно и не говорить, решил Шастун. Вот только как воспринимать это? Они же не пара. Захочет ли Арсений что-то за своё гостеприимство? Антон вдруг услышал какие-то странные звуки, доносившиеся из другой комнаты. Он тихо встал с дивана и прошёл в коридор. Из-за закрытой двери в спальню Попова слышались то ли судорожные вздохи, то ли всхлипы. Антон замер, прислушиваясь. Когда же парень услышал крик, то моментально распахнул дверь и влетел в комнату. Арсений лежал на кровати, а одеяло валялось на полу. Учитель метался на простынях, ворочаясь. Подойдя ближе, Шаст заметил, что на его щеках блестят слёзы. Историк что-то бормотал, жмурился и всхлипывал. — Арсений Сергеевич, — шёпотом попытался сказать Антон. Он положил руку на плечо учителя, но тот сразу же поднялся и скинул руку парня. Растерянные голубые глаза, блестящие от слёз, смотрели на Антона. Арсений пытался понять, что происходит. — Антон? Хриплый и немного надрывисто голос Арсений разрезает тишину. Сейчас Попов выглядит таким беззащитным… Антону хочется обнять его, спрятать ото всех, чтобы никто не смог причинить ему вред. «Теперь понимаешь, как ты выглядишь в глазах Попова постоянно», — усмехается внутренний голос. — Арсений Сергеевич, что с вами? — Кошмар, просто кошмар… Иди спать, Тош. Не забивай себе голову моими проблемами. — Я не могу уснуть, — признался ученик. Арсений усмехается и кивает на свободную сторону кровати. — Приставать не буду, обещаю. Антон замирает на пару секунд. «А жаль», — проносится в его голове, но он отвечает короткое: — Ладно. Шастун забирается под одеяло и поворачивается к историку. Тот проделывает тоже самое. Теперь голубые глаза смотрят в зелёные, а зелёные неотрывно вглядываются в голубые. Тишина. Наконец-то Антон чувствует спокойствие и умиротворение. От учителя веет уютом и безмятежностью. А ещё — лавандой. Ненавязчивый запах щекочет нос и дурманит. Тихий шёпот Антона режет тишину: — Арс, обними меня. И Арсений обнимает. Он пододвигается ближе и кладёт руку поверх Антона, прижимает его к себе и начинает водить по спине, очерчивая рёбра и лопатки. И Антону становится так хорошо. В мире больше нет никого, кроме него и Попова, всё будто замерло и исчезло. Не хочется, чтобы этот момент когда-нибудь заканчивался. Антон сам не понял, когда и как заснул. Но он точно не видел, как Арсений смотрел на него, не чувствовал прикосновения к волосам, как историк наматывал пшеничные кудряшки на свои тонкие изящные пальцы. Арсений лежал и думал о том, как же ему повезло с этим мальчишкой. Вот только быть вместе они не смогут никогда, ведь у Антона есть девушка, с которой у них всё прекрасно, а сам Попов просто не создан для длительных отношений. Да и Шастун слишком невинен и чист для такого, как Арсений. Шастуна хочется гладить, целовать, прижимать к себе, мило шушукаться с ним. А Арсу нужно что-то жёсткое. Что-то, что он не мог делать с Антоном. Но сам того не замечая, Попов привязывался к парню всё больше и больше с каждым днём. Ему нравилось просто смотреть на Шастуна, который сосредоточенно сидел за последней партой у окна и слушал урок; видеть улыбку и смех Антона, слышать его голос. Арс понимал, что это странное влечение, но он не мог понять, чем оно вызвано. Ему будто снова семнадцать, и он не знает, как признаться в чувствах своей первой любви. Но Арсению было не семнадцать, а то, что испытывал историк к Шастуну, любовью он назвать никак не мог. Привязанность? Да. Зависимость? Возможно. Но любовь — что-то большее в понимании Попова. Это и забота, и безграничное доверие, и принятие всех недостатков, готовность слушать человека, быть настоящим в общении с ним, не бояться страхов и осуждения, знать его до каждой реснички и расположения родинок, понимать с полуслова и с одного лишь взгляда. Поэтому это «сказочное» представление историка о любви никак не клеилось с его поведением. Ведь он привык просто пользоваться своими партнёрами. А что мешало ему также обращаться и с Шастуном? Возможно, совесть. А может, закон. Арсений посмотрел на мирно спящего Антона и улыбнулся краешком губ. Провёл ладонью по его кудрявым волосам. Нет, это не любовь. Это желание контролировать и… Не дать ему сделать ошибки, из-за которых он потом будет страдать всю жизнь. Тёмные ресницы слегка подваливали, а Антон улыбнулся сквозь сон. Арсений положил руку на гладкую щёку Шастуна и подумал: «Нет, котёнок, я никогда в тебя не влюблюсь, ведь я не хочу причинить тебе боль и разбить твоё хрупкое сердечко. Я обещаю, я никогда в тебя не влюблюсь».