Unspoken

      Долго злиться на себя невозможно — человеческая психика такого не выдержит, а потому Игорь злится на Серого.              Тупого, жалкого и грязного, такого мерзкого и извращённого, что низ живота стягивает тугим узлом. Такого невозможно отвратительного, что Игорь никак не может перестать о нём думать. Такого распутного, что Игорю тяжело не вспоминать.              О чем?              “Обо всём”, — сокрушается он, бессильно лёжа на кровати, ощущая острую беспомощность. — “О нас, о нашей семье!”              Семья. Подумав тщательнее, Игорь приходит к выводу, что не считает Анну своей мамой — она была и останется для него подружкой его отца. Отца, кстати, после его безоговорочного решения сослать Игоря в училище, Игорь не воспринимает как семью тоже.              Что же тогда семья? Он и Серый?              Игорь усмехается, но в груди неприятно тянет, словно там образуется чёрная дыра, и он вспоминает о другом.              О тепле чужих рук, робком изгибе розовых губ, о ровных, угловатых позвонках на бледной спине. О длинных пушистых ресницах, о лазурных глазах, о неприлично длинных рыжих волосах. Игорь его ненавидит. Он ненавидит Серёжу, предателя и слабака.              Себя Игорь ненавидит тоже — ночью, вжав пятки ладоней в свои веки, чувствуя, как слёзы затекают в уши, и боясь издать хоть писк. Он не понимает, почему это происходит с ним: раньше он был рад не видеть Серёжу, хоть сутки, хоть месяцы, хоть всю жизнь; беспокойство за того иногда затапливало, но Игорь никогда не мучился в такой агонии.              Из-за кого? Из-за своего убогого младшего брата?              Он знает, что помочь ему в этом может только сам Серёжа, но он не хочет ни о чём того просить или спрашивать. Он хочет, чтобы Серёжа перестал жить в его голове, он хочет забыть его, он хочет пережить его. Это неясное помутнение сводит с ума, пугает, отравляет. Это болезнь.              Когда Юля заплетает свои отросшие волосы в косы, такие ярко-красные, режущие глаз, Игорь прикасается к ним пальцами, вдумчиво рассматривая из-под полуприкрытых век. Когда Юля надевает мешковатую одежду, чуть горбясь на уроках и закрывая лицо спадающими локонами, Игорь ловит себя за неуместными мыслями.              Игорь часто ловит себя за ними. И его тошнит. И он себя ненавидит.              Но Серёжу он ненавидит больше.       

***

      Вот-вот результаты экзаменов. Погода удушающе-сухая, от асфальта исходит жар, и они стоят в Эрмитаже, потому что Юля настояла — Игорю искусство неинтересно в целом. Юля частенько за них обоих всё решала.              — Меня в училище… забирают. И в армию после. — говорит неловко Игорь, перебивая Юлю. Она, кажется, трещала о своих планах на лето? О поездке в Сочи, о море, о пляже, о том, как она загорит — а ей загар, как уверена Юля, вообще не идёт.              — Что? — он молчит, и тогда Юля вскидывает брови. — Гром, ты что несёшь? А как же…              — Я помню. — хмурится Игорь. Он не виноват ни в чём, но Юля всегда каким-то образом могла застыдить его так, что он ходил, как в воду опущенный. — Помню, что обещал с тобой рядом быть, защищать и всё такое, я… Я должен это сделать. Так просто надо.              Юля замирает. Её глаза расширяются от шока, будто она не может поверить, будто слова Игоря физически ранят. Но выбора у него нет, ему банально страшно отказаться от этого — вот только Юле он так не скажет. Не сможет. Он не какой-то трус.              — Ты… ты что, с ума сошел? Ты же… — она задыхается, а потом возмущённо шипит, как разъярённая кошка. — Моего брата в армии убили. Помнишь?              Конечно, Игорь помнит. Поэтому ему вдвойне тяжелее оставаться спокойным. Со стен укоризненно глядят мертвецы да выдумки. Картина женщины с ребёнком на руках вообще смотрит так, словно это Игорь уже убил кого-то.              — Помню.              Юлин голос звучит как шепот, пропитанный растерянностью:              — Это бездушная система, которая делает из людей рабов. Убийц. Тебя там ничему не научат, к чему ты стремишься? Хочешь стать таким же, как… — она не находит слов.              — Как кто? — щетинится моментально он.              — Игорь, — вздыхает Юля, — Ты сам говорил, твой отец бывает слишком… — она взмахивает руками в воздухе, пытаясь найтись. — категоричен.              — Мой отец герой. — чеканит зло он, и его голос эхом раздаётся по комнате.              И никаких возражений быть не может. Его папа мог быть жестоким, мог быть строгим, но он герой.              — Разговор окончен. — выходит из себя Игорь, стремительно направляясь к выходу. Люди по углам уже начинают на них посматривать, а делать их отношения общественным достоянием желания нет.              Юля бежит за ним следом, хватает цепко за локоть и становится перед ним — смотрит с таким выражением, будто она только что услышала что-то невозможное. На улице сорокоградусная жара, солнце печет и слепит, а на её лице недоумение, перетекающее неумолимо в холод. Она пытается сдержать эмоции, но её глаза стремительно наполняются разочарованием.              — Как ты можешь быть частью машины, которая только разжигает войны и разрушает жизни?              Игорь знал, что она не поймет, но всё равно надеялся, что хотя бы чуть-чуть, в глубине души, она будет готова его понять. Но нет. Игорь чувствует, как его гнев вспыхивает, и он не может остановиться. Он сжимает кулаки, пытаясь скрыть свою слабость, но та всё равно просачивается через слова:              — Ты не понимаешь, да и не поймёшь, не хочешь ты меня понять! Ты вечно всё контролируешь, ты даже выбрала за меня университет и специальность. — его руки дрожат всё сильнее по мере того, как он повышает тон, — Я тебе не дрессированная псина, чтобы таскать меня за собой везде.              — Я думала, мы вместе! — возмущается она. — Я заботилась!              — Юля, когда люди вместе, они трахаются. — ядовито роняет Игорь.              С одной стороны, он действительно так считает. С другой — он знает, почему Юля ему отказывает. Но он чувствует себя таким загнанным: на него давит отец, его мучает Серёжа, его ожидает каторга в училище и армии, а она… Она подсвечивает все его изъяны.              Юля молчит. Её лицо становится пустым, как маска. В её глазах исчезает вся та нежность, которая когда-то была. Она закрывается от него, что вполне справедливо, и её глаза становятся пустыми.              — Ты такой же, как другие, Игорь. — её слова теперь насмешливые, но лишённые эмоций. — Удачи тебе.              Она разворачивается спиной, удаляясь всё дальше и дальше по ступенькам, но Игорь ничего не чувствует.              Чуть позже, через пару дней, Игорь теряет девственность с Соней из параллели, которую Юля терпеть не может — говорит, она давалка и сплетница. Соня ему не нравится, никогда не нравилась, но недавно она покрасила волосы в морковный цвет и, судя по всему, Игорь западает на рыжих.              Он приглашает Соню посмотреть какой-то среднячковый ужастик, но уже на середине фильма он лежит, пялясь в потолок, пока она двигает головой в области его таза. Как девственник, Игорь думал, что кончит мгновенно, лишь увидев её голой, но увы — вид её груди его не будоражит, изгибы её бедер тоже. На некоторых местах Игорь видит синяки и шрамы, кажется, от сигарет.              Однако, когда он приподнимается и смотрит вниз, его сознание словно взрывается, точно раздутый донельзя деньрожденный шарик — худые, разве что не веснушчатые плечи подрагивают, тепло-рыжие, правильного оттенка волосы закрывают лицо. Возбуждение прокатывается новой волной по телу, и он почти скулит.              Игорь откидывается обратно, борется с собой и своими навязчивыми мыслями, но сдаётся — он думает о Сером, пока ему сосёт Соня из параллели. Кто-то на фоне истошно орёт, видимо, маньяк добрался до жертвы и прямо сейчас разделывает её бензопилой.              Игорь хмурится — он просто скучает по Серёже. Ничего странного. Ничего страшного.              Он зарывается рукой в волосы Сони, сжимая в кулак, и притворяется, что не чувствует, что те не такие гладкие и шелковистые, а затем тянет наверх. Пока Соня на нём прыгает, Игорь снова пялится в потолок, по её просьбе держа её за бёдра. Спустя минут десять становится ясно им обоим — он не может кончить.              Соня не возмущается, наклоняется над ним: у неё острые хищные черты лица, нос с горбинкой, рваная чёлка. Игорь не чувствует ничего, и его это пугает. Он силится вспомнить — а к Юле чувствовал? Юля ему с первого дня в новой школе нравилась, умная и аккуратная, как фарфоровая статуэтка. Трогать нельзя, только смотреть.              — Хочешь, я спиной повернусь, и ты сможешь Юльку представить? — предлагает вдруг Соня.              Игорь думает — нет. На Юлю ты не похожа.              — Давай. — кивает Игорь вместо этого.              Когда Соня поворачивается, снова опускаясь сверху, и начинает двигаться, Игорь смотрит на её ровную спину с чуть выступающими позвонками, тощие руки, рыжие, морковного оттенка, волосы, и мысли отравляют его мозг, сжирают заживо его душу. Он не смотрит ниже поясницы, там, где она становится округлой, женственной, пышной. Он смотрит на неё, стараясь не слышать, и его глаза закатываются от удовольствия, а тело скручивает изнутри жгутом.              Её теплое лоно, которое его любезно принимает, ненадолго вбирает в себя его тяжесть, но через время Игорь вновь погружается в неутешительные мысли.              Он как выжженная пустыня.              И он думает о нём. Он опять думает о нём.       

***

      В училище нет каникул, свободного времени там нет тоже.              Первые минут десять, как он приезжает, Игорь просто сидит на кровати со стеклянными глазами, абсолютно проваливаясь в свои мысли. Ему тесно, душно и плохо, словно его накрывает приступ клаустрофобии.              Игорь живет в комнате с Димой Дубиным — он не такой, как Игорь, он из этих, как их… идейных. Дима ему объясняет местные порядки с горящими глазами: подъем у них в шесть утра и ни секундой позже; зарядка по расписанию, безвкусная каша на завтрак; строевая подготовка, которую Игорь вообще считает клоунскими выёживаниями, обязательна; скучные лекции, изнурительные тренировки, строевой осмотр — получите да распишитесь.              — Тебе понравится! — убеждает его Дима. У Димы большие наивные глаза и доброе круглое лицо, а Игорь, в самом деле, не любитель обижать славных малых.              — Ага, уже вижу, как буду ссаться от радости каждое утро. — ворчит однако он. — Бегать по дерьму с автоматом в руках — предел мечтаний.              — Слушай, — смущается вдруг Дубин, — если ты так считаешь, то почему ты тут?              “Потому что меня никто не спрашивал”       “Потому что так сказал мой отец, а это важно”       “Потому что я провинился, размяк, это мое наказание!”              Игорь теряется в потоке собственных мыслей, знает лишь, что нельзя озвучивать ни единого слова. Это ведь унизительно. Это выглядит жалко.              — Скучно было. — фыркает он, заваливаясь на жёсткую кровать, пропахшую хлоркой. Разговор на этом окончен.              Первый день кажется адом, потому что все, кроме него, знают команды, а Игорь а) ненавидит когда им командуют, б) не поспевает за остальными. Выбивается из толпы и, неожиданно, снова вспоминает Серого. Тот вечно был белой вороной.              Инструктор подходит к нему, практически нос к носу, вызывая отторжение моментально, и взрывается диким ором ему в лицо:              — Рядовой, не выспался?! Почему у меня тут один идиот марширует не в ногу?              Игорь пытается держать себя в руках, подавляя злость и страх, но инструктор продолжает:              — Лево от право не отличаешь? Команды для кого дают?! Или ты сюда на экскурсию приехал?! — бирка на его рубашке гласит “Власов”. Власов говорит всё громче, его лицо краснеет, а глаза сверкают, как будто видят перед собой не курсанта, а самого настоящего врага.              — Я новенький. — терпеливо объясняется Игорь, стискивая зубы в бессильном гневе. Если нахамит, будет хуже — уж больно Власов напоминает ему отца.              — Слушай сюда, салага! — инструктор делает шаг ближе, лицо опять почти касается Игоря. — Не хочешь учиться? Полетишь отсюда мигом! Ты хочешь быть Суворовцем или нет?!              Нет. Но если он и впрямь вылетит отсюда и с позором вернётся домой… Кто сказал, что ему вообще позволят вернуться домой?              — Так точно. — цедит Игорь. Внутри его всё бурлит от злости — на инструктора, на себя, на весь этот строй.              На то, что Юля была права. Это система, где его ломают и учат подчиняться, и ничто иное.              Подъём в шесть утра, тренировки на жаре в полной экипировке, ползание в грязи и стойка на руках по нескольку минут подряд, пока всё тело ломит и горит от боли — это входит в привычку. Как и говорил ему Дубин.              Дубин, кстати, парень неплохой, да только чересчур вдохновленный: и каша без соли ему вкусная, и бежать в пекло хрен пойми зачем весело, и ментом он стать мечтает. Игорь, наверное, таким был тоже. Раньше.              Сейчас Игорь не мечтает ни о чём. Ему хочется домой, но дома у него уже нет, ему хочется тепла, но он бросил Юлю. Или она его. Неважно.       Домом ему кажутся ласковые руки, которые его убаюкивали когда-то. Остатки тепла, которое он всё ещё неведомым образом хранит, стремятся к Серёже. К его пальцам, которые осторожно поглаживали его волосы, словно Игорь был ребёнком.              Оглядываясь назад, Игорь с болью признаёт — исключительно хорошо к нему относился только Серый. А он к нему?..       

***

      В армии для Игоря всё иначе. Это не рай, но и не ад, каким казалось Суворовское училище. Жизнь там проще, даже если жестче: меньше бессмысленных показух, больше конкретики. Здесь всё подчинено чёткому распорядку, но этот распорядок — реальный, боевой, нужный.              Либо Игорь просто сломан настолько, что уже не видит разницы, не подвергает ничего критике.              Утро начинается с подъема в шесть, как всегда. Привычный набор звуков — стук ботинок по бетонному полу, команды, рёв офицеров, тяжелые шаги по коридорам. Бег, зарядка, скрипящие кровати. Никакой суеты, ничего лишнего. Только четкие приказы и тактические задачи. Без лишних слов, без ненужных эмоций.       Когда Игорь уже привыкает к жизни, в его отряде пополнение. Они не ожидали никого, но приказ есть приказ. Игорь с недовольством кидает взгляд на нового парня, который заходит в казарму: темноволосый, высокий, с темными глазами и каким-то… знакомым лицом.              Олег Волков.              Сначала Игорь не понимает, что происходит. Не может быть. Это же не какой-то ублюдский фильм, это не примитивная сказка, где все персонажи переплетены между собой. Каким образом к нему закинуло Олега, сука, Волкова? Что, у папаши не хватило деньжат отмазать от армии? Он же из интеллигенции, блять, круглый отличник.              Два года прошло, а он для Игоря всё ещё как красная тряпка для быка: тот, кто был лучше во всём; тот, кто родился в полной семье с золотой ложкой в заднице; тот, кто даже брата у него увёл.              Олег. Волков. Почему он здесь? Из всех людей, из целого мира. Он. Здесь.              Он сразу замечает, как Олег бросает на него взгляд, полный того же ощущения, которое Игорь испытывает в такие моменты: будто им обоим снова по шестнадцать.              Олег подходит к койке напротив Игоря, опускаясь на ту, и здоровается сухо и неуверенно. Игорь чувствует волну неприязни, чувствует что он снова в девятом классе, его брата уводит у него этот напыщенный индюк Волков, а еще он постоянно ему проигрывает — что в драке, что в жизни.              Но вот они тут, и им восемнадцать, и Игорь не хочет падать в грязь в лицом. А самое важное — он не хочет казаться слабым. Игорь улыбается натянуто, но прячет фальшь за олеговым плечом, когда резко обнимает того. Олег неуверенно хлопает его по спине в ответ.              — Чего как не родной, Олеж?! — смеётся Игорь, закипая изнутри.              — Я думал… — начинает было тот, но останавливает себя. — Не узнал тебя, Гром. — врёт он.              Игорь отстраняется, оставляя руку на Олеге на пару секунд дольше, чем следовало бы — иллюзия контроля, да и настороженные карие глаза напротив добавляют уверенности. Между ними тянется тяжёлая тишина.              — Рад тебя видеть. — отпускает его Игорь.              Неожиданная мысль пронзает голову, как пуля двадцать второго калибра — Игорю хочется увидеть его мёртвым.