Как в дораме

      Под чужим затылком шуршит, осыпаясь, хрупкая кирпичная кладка. Рука Минхо стискивает его гортань без всякого промедления, пригвождая к поверхности. Хёнджин не шипит, вдавленный в стену, но взгляд поднимает тяжёлый, оседающий обещанным свинцом.       Они оба знают, что колебания приравниваются к смерти.       И всё же Минхо медлит, стискивая добела пальцы. В тёмном проулке, полном разного хлама и сгустков вони, ни единой души, кроме них. Они — не в счёт, потому что давно с нею распрощались, продав за бесценок, когда искупали руки по локоть в крови.       Изредка она мерещется ему, стекая с обагрённых запястий винными струйками. Сейчас мерещется тоже. До тех пор, пока Хёнджин, обманчиво притихший, не подаёт голос. С тяжёлым трудом он сглатывает и сипит, не предприняв ни одной попытки выбраться из захвата старшего.       — Не получается п-просчитать мой дальнейший х-ход?..       Минхо незаметно стискивает челюсть, под кожей волной прокатываются желваки.       Они в тупике.       Это конец.       И они оба это понимают, обмениваясь ещё одним обречённым взглядом.       Отсюда живым уйдёт только один из них.       Таковы правила.       Грудную клетку вдруг распирает клокочущей яростью, она оцарапывает ему горло.       Он получит долгожданный дебют, убив своего ученика. Или Хёнджин, наконец, перестанет наматывать сопли на кулак, возьмёт себя в руки и вгонит рукоятку ножа ему под подбородок. Тот самый, что однажды назвал охуевше упрямым, безбожно нарываясь на хорошую трёпку.       Желаемое Хёнджин получил.       И немного больше тоже.       — У тебя всё на лице написано, — не своим голосом припечатывает Минхо. Его ударяет затхлым порывом ветра прямо в спину, словно в желании столкнуть с Хёнджином не только лбами, но и губами.       Минхо по-кошачьи сужает глаза, слегка наклонив голову вбок. Обычно под этим углом лезвие входит в чужую плоть, как нож в масло. Одним идеальным движением. Он всматривается, выискивая трещины в броне младшего, которую сам научил наращивать.       Смотреть в лицо оппонента холодно и насквозь, не выказывая ни крупицы страха, даже если тот загнанной птицей трепыхается где-то в межрёберье.       Выбор в проблеме с вагонеткой существует всего один, и именно он — единственно верный, что делает его оксюмороном.       Они тоже оксюморон.       В кодексе первоклассных убийц нет пункта «не влюбляться в коллег», он имеется ввиду между строк и по умолчанию. Минхо не помнит, как стёсывал его, сдирая ногти в кровь.       Зато помнит, какой Хёнджин горячечный по утрам, истекающий потом в его раскуроченной ими накануне постели. Помнит ворчливо двигающиеся полные губы на опухшем ото сна лице. След подушки на его щеке. Спутанные пряди сожжённых краской волос. Жилистую руку, по-собственически прижимающую ближе к себе, укладывая под бок. Будто это Минхо — ребёнок, оставшийся без дома. Будто это он нуждается в спасении. Будто это он льнёт к человеческому теплу со стремлением мотылька, летящего на огонь.       Минхо всё это время стоит, как вкопанный, потому что одна из рук Хёнджина стискивает рукоять кинжала, упирающегося кончиком ему под рёбра. С хирургической точностью туда, где теплится что-то большее, чем жизнь.       — Просто сделай это, — едва разомкнув губы, произносит младший на одном дыхании. — Другого шанса Юна тебе не даст.       Председательница годами игнорировала его, испытывая на прочность, пропуская через мясорубки похлеще, чем эта, а потом под ноги кинула жалкого мальчишку, который трясся и рыдал. Велела сделать из него убийцу, и Минхо, как верный пёс, исполнил приказ хозяйки.       Хёнджин сглатывает снова, усугубляя острое восприятие Минхо. Кожа под его пальцами нежная и тёплая, покрывающаяся мурашками. Отзывчивая, податливая, как глина. Это тело — исследованнная вдоль и поперёк карта, покрытая его укусами, поцелуями и слезами.       Почти жалко отправлять в топку.       Хёнджин второй рукой цепляется за полы его пальто, тянет на себя, как канючащий сладость ребёнок, и хочет вложить кинжал ему в руки.       Принести свою жизнь на алтарь, как свинья, знающая, что её готовили на убой. Смирение, разливающееся в чужих зрачках, топит Минхо.       Кажется, в груди закипает что-то большее, чем ярость. На ресницах младшего шипят набухающие слёзы, но он понижает голос, делая его совсем ласковым, до поджимающихся на ногах пальцев трепетным.       — Минхо-я, пожалуйста...       Минхо принимает кинжал, не смотря, и обхватывает его ладонью. Холодное оружие, несущее страдания, не может быть тёплым. Но оно таковое, растекающееся жидким воском.       И это тоже оксюморон.       — Неважно, кто умрёт, ты или я, — Минхо улыбается, почти не моргая, впитывая каждую крупицу безусловной любви, которую до сих пор, кажется, не заслуживает. Он Хёнджина выдумал, когда слетел с катушек, решив проблему вагонетки другим — своим — способом, — жизнь без тебя всё равно будет сущим адом.       Страх заполняет глаза младшего чернильным взрывом запоздалого осознания, он только успевает вскрикнуть надломленное:       — Нет!..       Минхо больше не сопротивляется притяжению, он с готовностью и тем же смирением отбрасывает нулевую гравитацию и летит прямо в разинувшую пасть пропасть.       Юна назвала его эгоистичным ублюдком в последнюю их встречу.       Минхо убеждается в том, что это правда, когда, обмякая в объятьях младшего, успевает оставить на его губах мимолетный поцелуй.       С пузырящейся в уголках кровью. Усмехаясь, приподнимая упрямый подбородок. Уходя на своих правах.       Трясущиеся руки Хёнджина заливает кровью, а в глотке тонет безмолвный крик.