the only heaven i'll be sent to is where i'm alone with you

Свет утреннего солнца лучами золота струился сквозь окна, бликами танцуя по спальне, где в уединении и уюте знакомых стен время тянулось для Веритаса медленно и сладко, словно мёд. Они уже давно проснулись, но отсутствие дел заставило их задержаться в постели подольше, ведь такие безмятежные моменты были для пары настоящей редкостью, тихо обмениваясь мыслями и невесомыми соприкосновениями губ. Однако то, что началось как невинные поцелуи и невесомые прикосновения, со временем переросло в совсем иное, но был ли здесь повод для жалоб? Рацио так не думал. Аргенти, разгорячённый и полностью открытый взору, лежал под ним на смятых простынях подобно нежнейшим образам ангелов или прекрасных дев с классических картин, и Веритас не мог оторвать от него взгляд, двигаясь размеренно и неторопливо и каждый раз чувствуя невольную дрожь восхищения при каждой ответной реакции, подаренной его возлюбленным. С губ рыцаря неизменной симфонией срывались вздохи и всхлипы наслаждения, на щеках его расцвел горячий румянец, и золотистые лучи утреннего солнца, пробравшись в комнату сквозь окно, путались и вплетались в разметавшиеся по подушке алые локоны — разве можно было сопротивляться искушению наблюдать и впитывать столь завораживающую картину? Что-то вдруг находит на учёного — он не выдерживает, наклоняется ближе, так близко, что дыхание задевает край чужой ушной раковины, с лёгким весельем отмечая, что кончики ушей у Аргенти такие же пунцовые от румянца, как и его щёки, и тихо, хрипло шепчет: — Знаешь, ты сейчас выглядишь просто эфемерно, дорогой. Ни комплименты, ни ласковые прозвища не были у него в привычке — из них двоих сладкие речи были главным коньком Аргенти, а не Рацио, это был общеизвестный факт; однако в этот момент его разум помутнён страстью и ощущениями, словно самым дорогим алкоголем, потому он решает попробовать, и эффект его не разочаровывает. Аргенти давится воздухом, и Веритас, отстранившись, может видеть широко распахнутые бирюзовые глаза, устремленные на него с растерянностью и желанием одновременно, чувствуя при этом, как сжимаются в откровенном возбуждении вокруг его длины тугие стенки — о, ему это явно нравится. Веритас чувствует, как губы сами собой растягиваются в довольной ухмылке, когда Аргенти под ним извивается и отводит взгляд, смущённый сверх всякой меры: — Эоны, любовь моя… т-ты не можешь просто, ах, так внезапно говорить подобное! — Почему же? Тебе это явно нравится, — Веритас дразняще щурится, подчёркивая свои слова особенно глубоким толчком, и Аргенти не может спорить, задыхаясь стоном и вскидывая руки, цепляясь за чужие широкие плечи в беспомощности. О, Веритас никогда не устанет от этого вида. Цепкие глаза учёного изучают распростёртого под ним любовника с такой внимательностью, словно это был объект одного из его исследований, занимающий всю его концентрацию — хотя, думает Рацио с невольным смешком, это было бы определенно одним из приятнейших экспериментов за его карьеру. Однако он не озвучивает этой мысли, вместо этого перемещааясь так, чтобы опереться рукой на кровать рядом с головой рыцаря для лучшего баланса, пока вторая скользит по чужой груди — Аргенти от этого изгибает спину навстречу прикосновению и стонет, всегда такой чувствительный там, где ловкие пальцы скользят и ласкают его со знающей настойчивостью. — Так красиво, — шепчет Веритас для того, чтобы ещё раз удостовериться в своих выводах, и его возлюблённый не разочаровывает — его бёдра сжимаются вокруг талии учёного, неосознанно притягивая ближе, а дыхание сбивается вновь, и, похоже, не выдерживая чужих слов и интенсивности собственного смущения, Аргенти позволяет одной из своих рук соскользнуть с чужого плеча так, чтобы закрыть верхнюю часть его лица, избегая встречи с Веритасом взглядом, от чего тот может только тихо рассмеяться: — Что же ты так смущаешься? Ты ведь и сам знаешь цену своей красоте, почему признание её другими так тебя… заводит? — Э-Это… — слова рыцаря прерываются стоном от очередного толчка — Веритас нарочно двигается неспешно, растягивая каждое движение бёдер, но каждый раз входит так глубоко, как это возможно, и Аргенти явно сложно собраться с мыслями, но в конце концов он выдавливает: — Это крайне неожиданно слышать, ах… слышать от тебя, моё сердце, ты… м-нх, Эоны… ты не можешь меня винить…! — Так значит, дело во мне? — хмыкает Веритас, легко щипая розовый бутон на чужой груди и наслаждаясь тем, как дрожит его возлюбленный под его ласками. Внезапно учёному в голову приходит мысль, в один миг заставившая его взгляд дразняще заблестеть, а улыбку растянуться чуть шире, когда он вкрадчиво озвучивает её: — О, я понял — тебе так нравится знать, что ты единственный можешь выудить из меня похвалы, хм? Тебя распаляет знание того, что ты особенный для меня, да, мой рыцарь? Хотя Веритас говорил это в основном лишь для того, чтобы поддразнить и ещё сильнее смутить обычно столь уверенного мужчину, его слова, похоже, неожиданно попадают в точку — Аргенти хнычет, возбуждённо сжимаясь вокруг его члена, и Веритас тоже не может сдержать тихого стона от этого ощущения. Сам того не замечая, он начинает постепенно ускоряться, глубоко и даже теперь с некоторой грубостью входя в своего возлюбленного, продолжая терзать при этом ласками чужую грудь и наблюдая, как Аргенти от всего переизбытка ощущений и чувств извивается и дрожит, а звуки удовольствия срываются с его губ с всё большей громкостью и частотой. В какой-то момент рыцарь с глубоким стоном откидывает голову назад от особенно сильного толчка, и взгляд Веритаса тут же падает на открывшуюся бледную шею, когда в голову ему приходит почти лихорадочная идея — в столь несвойственном ему порыве он склоняется к чистой коже, мимолётно касаясь её губами в предупреждении, прежде чем осторожно, но с твёрдым намерением оставить след прикусить её. Когда он отрывается и критичным взглядом оглядывает свою работу, результат кажется вполне удовлетворительным — на алебастровой коже сразу расцвела небольшая розовая отметина, которая со временем наверняка приобретёт более яркий оттенок, и Рацио незамедлительно оставляет чуть ниже ещё один похожий след, а затем ещё и ещё, постепенно смещаясь чередующимися поцелуями и укусами, покрывая ими стройную колонну шеи и острые ключицы. Аргенти, похоже, относится к идее с не меньшим энтузиазмом, ведь руки рыцаря быстро находят путь к тёмным локонам возлюбленного, путаясь в них и сжимая, притягивая ближе в приглашении, пока сам мужчина громко стонет и пытается податься бёдрами навстречу теперь более спешным и начавшим терять устойчивый ритм толчкам. Когда Веритас выпрямляется и окидывает взглядом полученную картину, на мгновение даже у него спирает дыхание — паутинка любовных следов растянулась по всем плечам и шее Аргенти, некоторые до сих пор бледные и едва заметные, некоторые уже начинающие алеть подобно лепесткам роз, и все смотрящиеся так контрастно, так завораживающе на бледной коже, что очарованию этой картины сложно сопротивляться. Веритас никогда не был собственником — он просто не чувствовал нужды намеренно выставлять отношения напоказ, а ревность всегда казалась ему пустой и откровенно глупой тратой времени; но было что-то обезоруживающе притягательное в самой идее о том, чтобы разрушить безупречность красоты Аргенти своим вмешательством (хотя могло ли считаться разрушением что-то столь завораживающее?) и оставить напоминание об этих ранних утренних часах, разделёнными между ними, даже если и на короткое время. Нет, эти следы определённо были лишь для них двоих, небольшой интимный секрет, который будет скрыт от любопытных глаз тканью одежд и доспехами, но о котором они оба несомненно будут помнить. — Восхитительно, — шепчет учёный, и Аргенти сдавленно стонет, с горячной нетерпеливостью притягивая Веритаса для поцелуя — тот лишь успевает уловить, как рыцарь вновь заливается нежно-розовым румянцем от комплимента. Веритас вновь выравнивает ритм, двигаясь теперь размеренно и быстро, позволяя темпу постепенно нарастать и дальше, и, не отрываясь от чужих губ, одновременно проскальзывает рукой между ними и обхватывает возбуждённый член Аргенти, чувствуя, как тот давится рыданием и с новым возросшим отчаянием кусает его в поцелуе. Им обоим не требуется много времени для того, чтобы наслаждение достигло пика — учёный отчётливо знает, когда кульминация наступает для Аргенти, ведь тот внезапно крепче сжимает в пальцах его пойманные пряди и с вскриком выгибается ему навстречу, бёдра содрогаются, разрываясь между ласкающей его сквозь оргазм рукой и продолжающим входить в него членом. Сам Веритас держится лишь считанные мгновения дольше, беспомощный перед тесно сжимающим его жаром и возобновившимся страстным поцелуем, и с низким стоном в чужие губы наполняет своего возлюбленного, который только издает одобрительный звук в ответ — Рацио готов поклясться, что может чувствовать его слабую улыбку на своих губах. В конце концов они отстраняются друг от друга с одинаково сбившимся дыханием, несколько мгновений в силах лишь молча смотреть, страсть во взглядах теперь сменилась на мягкость. Однако в конце концов хрупкая тишина оказывается разрушена Аргенти, с блеском веселья в глазах мягко усмехнувшимся: — Должен сказать, моё сердце, это определённо было хорошее начало дня. Веритас может лишь беспомощно засмеяться, с теплотой думая — Эоны, вот же идиот.