Похититель

Скалится небо жгучей луной осанистой и блестит мелким крошевом звёздного серебра. Ты опять крепко спишь, мое солнышко разрумянистое, ты опять дремлешь крепко у пышущего костра. Ничего то тебя не разбудит: звук войны, запах гари или случайный немой толчок. Только солнце над взгорьем деревни твоей восстанет, и ты встанешь тоже, поймавшись кружевом тонким да на крючок. Похититель не сжалится над тобой. Не соткет ведьма старого одеяла, что любовно паук оплетет нитью чувств, чтобы свить судьбу. Тебе колыбельную матерь-ворона так давно напевала: как найдут твой дом вероломно разорванным по утру, как витязь пойдет войной, и набат будет бить и тревожно-глухо, и неустанно, и накроет волной, жаром поступи твой гортанный напев. И напасти все эти — я скажу тебе не таясь и прямо, — ты заслужила за много, премного дел. Помнишь, лето, пряность жары и засуха неминучая? Помнишь ли ты свой венок на воде и темного яда чарку? Как молил он тебя, а ты из него, солнце, жестоко мучая, всё свивала веревки и нити и шелком клала на прялку. Хорошо полотно получилось, — неправда ли, душенька? — сплошь в цветах и пеструшках утыканы тонкие швы; того молодца сбросила в озеро ты, как гнилушку, — что ж, теперь не ловить никому вороного венка цветы, не срывать с тебя платья, расшитого золотом до колен, не целовать твои алые щеки злодеям лихим вопреки, не распутывать косы густые в дымной хмельной мольбе, не топить свою пылкость в излучине мутной реки. Будешь лежать под крапивой, полынью, шафраном, ещё под чем, цепи чугунные локти будут смежать по-птичьи косо. Немного б примять тебе воробьиные пёрышки, но да зачем, если под грудью и так твоей будет горячим железно-остро. Ноги связаны крепко путами заклятий твоих ворожёных, лицо перепачкано кровью — умоют его из ручья. Стать твоим похитителем было проще простого, солнышко, — но а кто ещё мог решиться убить тебя, если не я?