Волшебная самокрутка

Гарри радовался победе вместе с остальными. Пил пиво в полуразрушенных стенах Хогвартса, помогал Фреду и Джорджу разрисовывать граффити-карикатуру Волан-де-морта на каменных стенах замка, наконец-таки засыпал, не преследуемый кошмарами, в относительно теплой постели — все только этим и занимались в первые дни после войны. Макгонаггал — нынешний директор школы — отменила сдачу экзаменов на этот год, а сама закрылась в своем кабинете на день ради бесед с нарисованным Альбусом под чудом спасшееся вино. Многие ученики отправились домой, к родным, и только малая часть осталась в гостиных своих факультетов. Гарри был одним из тех немногих. Дурсли уже давно перестали быть его семьей, если их вообще когда-то можно было так называть, а сам он являлся несовершеннолетним. Это мало его волновало, по крайней мере не так сильно, как то, что только что спасенный им мир разрушался. Сначала его зрение начало падать. Он изначально видел плохо, но, когда лица в метре от него перестали быть лицами, пришло время задуматься и обратиться за помощью к Гермионе. На третий день веселья, проснувшись после вечеринки, устроенной когтевранцами в большом зале, Гарри едва видел свои руки, поднесся их прямо к лицу. Он решил, что это могло быть последствием наколдованного Дином алкоголя, но кто-то звал его по имени, кто-то, чьего силуэта он не различил. Следующее утро он встретил в больничном крыле. В глаза словно капнули чернилами. В некоторых местах показывались просветы, за которыми он ничего не мог разглядеть. И ровно неделю спустя наступила полная темнота.

***

Казалось, он не ощущал злости, уныния или растерянности по этому поводу. Наверное, попросту не мог. Не мог вообще чего-либо чувствовать. Зато люди вокруг него испытывали это вместо него. Гермиона, как та заколдованная старушка из Ходячего замка, по собственному желанию нанялась его сиделкой. Она провожала его до постели, направляла по лестнице и подавала все те вещи, в которых Гарри нуждался. Даже если он не просил. А ведь он никогда ее об этом не просил. Вечера, когда Рон вытаскивал свою девушку с Гриммо, чтобы развеяться, были отдыхом скорее для шатена. Он вскакивал с кровати, пулей несясь по лестнице, падая и повторяя снова. Он ощупывал руками предметы, технику, стены. Не то чтобы подруга запрещала ему это, просто он наконец мог насладиться одиночеством. Гермиона точно испытывала уныние. Он слышал, как девушка плакала в соседней комнате, вообще с того самого дня она делала это постоянно. Дело было в том, что привыкшая и закаленная Гермиона Грейнджер не могла найти спасения для своего друга. Ещё в первый месяц они объездили известные больницы, все были готовы принять золотого мальчика, но всегда они уезжали ни с чем. В книгах, даже в самых старых и, казалось бы, без вести затерянных, не находилось похожих случаев. Но она продолжала искать, наплевав на мнение Рона и Гарри, засиживаясь допоздна и все так же заботясь о друге, как о маленьком ребенке. В отличие от своей девушки, Рон ломал мебель, рвал бумагу и однажды даже разбил костяшки о стену, другими словами — злился. Не на Гарри, чего уж там. Уизли злился на войну, на пожирателей, а также на свое бессилие. Он старался оставаться с другом почаще — знал, как надоедлива со своей заботой бывает Гермиона, обсуждал с ним дела семьи и последние новости насчет квиддича. Гарри искренне любил эти разговоры. Любил компанию лучшего друга, но откровенно смеялся над ним. Попытки Рона каждый раз обсудить что-то, или его помощь всегда сопровождались неловкостью. Он не знал, как лучше помочь и часто забывался. «Гарри, смотри под ноги. Черт, я, блин, извини…» «Ты бы видел их нового вратаря. Мерлин, я опять это сказал…» «Как тебе новая футболка? Не веришь своим глазам, ха? Черт…» Другие же: его друзья со школы, семья Уизли, все, кто когда-либо знали его лично или только из газет, испытывали растерянность. Одни не знали, как вести себя рядом, остальные в наглую лезли с неудобными вопросами. После того, как кто-то спросил героя о том, как часто тот промахивается мимо унитаза, а Гарри пообещал направить струю в него, троица стала гулять реже. Гермиона настояла на том, что такие ситуации будут скверно на него влиять, в то время как Поттер чувствовал себя великолепно. Что касалось семьи Рона, скорее они чувствовали себя смущеннее, чем сам калека. Артур, пусть Гарри того и не видел, сильно потел за столом, его жена готовила целые пиры, а Джинни была в какой-то степени обижена на него, поэтому избегала. Она приняла своего парня с этой проблемой, и он действительно ей нравился, но сам настоял на том, что их отношения окончены. Из-за своих комплексов, или чего-либо ещё — он так и не объяснил. Школьных знакомых Гарри видел, точнее, слышал редко. Из рассказов он знал о том, что Невилл и Луна сейчас восстанавливаются или же по большей мере отдыхают в санатории. Лаванда начала увлекаться журналистикой и раз в две недели захаживала, дабы парень послушал и оценил её работы. Иногда, ради опыта, девушка брала интервью и у него, избегая серьезных вопросов. Дин и Симус сразу после войны собрали свои вещи и уехали в Канаду, где вскоре скромно поженились. Они не планировали возвращаться в Хогвартс для подготовки и сдачи экзаменов, и Гарри был за них чрезмерно рад. Что касалось школы и его самого — он терялся. Они с Гермионой затевали спор каждый раз, когда девушка припоминала ему о сентябре и занятиях. Она хотела, чтобы друг вылезал из четырех стен, и безопасный Хогвартс мог стать тому отличным решением. Гарри же был отчасти против. Он не видел во всем этом смысла. Конечно, никто не будет над ним смеяться, профессора не станут требовать многого и так далее. На него снова со всех сторон посыпется жалость и соболезнования, словно теперь, потеряв зрение, он потерял самого себя. Гарри и сам не знал, на кой черт ему нужны эти экзамены. Карьера аврора была для него безвозвратно утеряна, и пока он просто не видел других перспектив. Решение так или иначе оставалось за ним, поэтому, заняв свое место в купе, перед этим испытав на себе тысячу взглядов, Гарри мог винить одного себя.

***

— Разуй глаза, Потти. — Сдрысни отсюда, Малфой, — Рон помог ему встать и сесть за стол. Надо же было упасть на ровном месте, ещё и так удачно попасться на глаза слизеринцу. — Этот хорек совсем страх потерял. Думает, раз ты его не видишь, он может поливать тебя дерьмом. Вот же гад! — Гарри пожал плечами и потянулся к тарелке. Он боялся это озвучить, но по сравнению с прежним Малфоем, этот был ему куда более приятен. Он все так же не стеснялся указывать Гарри на его уродства и был за это уважаем самим героем. Гермиона точно назвала бы это стокгольмским синдромом, но оказалась бы не права. Все, что нужно было нашему Поттеру — это отсутствие жалости, и Малфой был последним, кто додумался бы его пожалеть. Гарри не нравилось учиться. Он не мог видеть действия, произведенные профессорами или учениками на практике, его также не допускали к зельеварению, и библиотекарша на выдуманных основаниях запретила вход в библиотеку. На него сильно наседала Гермиона, с каждым днем всё сильнее. Он уже ждал любой подколки от Малфоя, потому что тот умудрялся вернуть хорошее настроение плохим юмором. И так получилось, что во время очередного спора, он решил это озвучить. — Гарри! Но я забочусь о тебе. То, что ты сказал про Малфоя — уже что-то нездоровое, и мне это не нравится, прекращай. — О, так теперь я должен отказаться от всего, что тебе не нравится?! — вам стоило бы видеть лицо Грейнджер, но так как наш Гарри сам того был не удостоен, мы и вам не расскажем. Он вылетел из комнаты, словно ошпаренный и понесся вперед, мысленно не разбирая дороги, главное — не тупик. Сейчас ему как никогда было жаль, что в Хогвартсе не предусмотрели балконов без ограды. Так он мог бы шагнуть прямиком в пустоту, и все свалили бы это на несчастный случай. Тем не менее — Гарри все ещё мог убиться, скатившись по лестнице, возможно, не сбавляя быстрого шага в коридорах, он на это и надеялся. Как ни странно, вечером было тихо. Не имея зрения, Гарри научился различать тишину: она могла быть напряженной, как та, что сопровождала его в больничных палатах, и наоборот — спокойной, как оно было сейчас, когда Хогвартс и его гости засыпали, тишина открывалась и с необходимой стороны, когда с её отсутствием становилось невозможно даже думать. Гарри, конечно, не за что было благодарить судьбу, уж слишком жестоко она с ним расплатилась, но он никогда не оплакивал свою потерю. Возможно, за них двоих с этим справилась Гермиона, хотя скорее — он просто смирился. Единственное, что Гарри ненавидел, так это сочувствие. Врезаться в других людей тоже не приходилось ему по вкусу, но он обратил внимание на чужие шаги слишком поздно и успел наткнуться на кого-то, прежде чем свалился на холодный пол. «Препятствие» молча подало ему руку, но, когда Гарри начал было извиняться, перебило. — Что, Потти, бежишь, куда глаза глядят? — Малфой, посмеявшись, помог ему подняться. — Чего ты тут бродишь один? Где Уизли и его подружка? — Гарри отряхнулся от пыли, но на вопрос не ответил. Мало того, что это был хорек — последний, кому он вздумал бы ныть, так и спустя время он чувствовал себя виноватым. Не стоило так срываться. — Что, Грейнджер снова не дает проходу? Смотри-ка, ты добрался до восточного коридора без помощи, значит не так уж бесполезен. — Заткнись. — Да ладно тебе, хочешь прогуляться на свежий воздух? Какой-то ты слишком бледный, — Гарри отрицательно покачал головой. — Обещаю проследить за тобой, чтоб не свалился. Да и у меня есть выпивка, наполовину пустая, но я так уж и быть поделюсь с тобой, — парень уже развернулся, прихватив оторопелого Поттера за руку, и направился в сторону лестницы. Гарри отчетливо слышал их шаги по бетонному полу, сбитое дыхание и тишину. На этот раз она была другой. Не спокойной, скорее волнующей. Ему необходимо было отвлечься, правда под этим он явно не подразумевал распитие алкоголя с Малфоем. Он привык подмечать мелочи. Ладони слизеринца были сухими и неприятными — чужие руки словно царапали его самого. Зато от Малфоя приятно пахло. Гарри не был поэтом или писателем, чтобы описать этот запах, или подобрать к нему примеры, так что, в его мыслях, он просто пах неплохо. Судя по его словам до этого, они находились где-то в восточной стороне, ныне же поднимались по каменной лестнице. Достаточно долго, чтобы задаться вопросом. Так думал и Гарри, но теперь уже его мысли перебил тот же голос: — Мы на месте, — они сделали еще пару шагов, прежде чем Гарри ощутил холодный ветер. Он блаженно закрыл глаза, словно это что-то меняло, и глубоко вдохнул. Малфой отпустил его руку и прошел вперед. — Палочка с тобой? — он отрицательно завертел головой, через мгновенье окутанный теплом. Драко наложил на него согревающие. — Тут есть скамейка, давай, вперед, — парень легко толкнул его в сторону и сел рядом. Гарри уже жалел о действии заклинания. Сейчас ему как никогда хотелось ощутить колючий мороз, пройтись руками по замерзшим щекам. На улице, вроде как, стоял ноябрь, и в этом году снег выпал раньше. — Итак, тост. Позволь мне начать, — Малфой закопошился и вынул бутылку. — Ты что, сидел на ней? — Как остроумно, Поттер. Знаешь, посвятим этот тост тебе, — он открутил крышку и на минуту задумался. — Выпьем же за то, что ты никогда больше не будешь иметь возможности увидеть голую Амбридж, — Гарри засмеялся. — Что за глупость? Неужели ты… — Да. У нас была своя команда, ну, помнишь, мы следили за вашей шайкой? — он кивнул. — И так вышло, что, когда Крэбб и я пошли к ней за тем, чтобы передать очередной доклад, оказалось, что эта женщина принимала душ. Нас никто не предупредил, а староста, дежуривший у ее двери, велел подождать в кабинете. Она не удосужилась прикрыться полотенцем, черт, с тех пор мне априори противны женщины. — О, бедный Малфой! Бестия сделала тебя геем на всю жизнь. — Тебе смешно, а ведь мне пришлось как-то привыкать жить с этим. Я опустился до того, что обратился к Снейпу с просьбой стереть этот момент из памяти, но крестный отказался, обсмеяв меня, — Гарри не выдержал и засмеялся. — Прямо как ты сейчас, — бутылка была передана, и теперь он сам сделал большой глоток. Это было не похоже на сливочное пиво: содержимое неприятно пахло и было примерно таким же на вкус. Честно говоря, он не понял в чем смысл такой гадости, но после третьего глотка втянулся. Малфой, в отличие от него, пил мало. То ли дело было в том, что парень напился ещё до их встречи в коридоре, то ли он хотел позже высмеять или сдать его Филчу. — Как оно? — На вкус отвратительно, но я уже чувствую себя лучше. — Да нет, я вообще: о том, как тебе живется без зрения? — Оу, — он задумался над ответом. С одной стороны можно было обойтись: «не очень», с другой, его собутыльник только что в подробностях поделился своей детской травмой. Ответить кратко казалось ему просто неприлично. — Сложно. Мои друзья носятся возле меня, словно я стал ни на что не годным, не знаю, чем займусь после школы и ещё, такой маленький пункт: теперь я слепой и жизнь априори не может быть простой. — Но ты ведь не сдаешься, верно? — Гарри не ответил, а когда выпивка подошла к концу, там же и пришел конец их прогулке.

***

Неделю спустя они встречаются на том же месте, и Малфой, откровенно говоря, поражен. — Ты добрался сюда сам? Да я просто не поверю этому. — И не нужно. Меня проводила Гермиона. Она сказала, что это место раньше использовали для садика, ну, знаешь, что-то вроде теплицы без купола, — блондин присел рядом, и скамейка неприятно скрипнула. — Но это было довольно давно. Так что эта рухлядь под нами может в любой момент обвалиться. Предлагаю тебе постоять, уступив место калеке. — Не вижу здесь калек, разве что одного наглого идиота. Наглого, потому что он хочет заставить стоять самого меня. Идиота, потому что он не додумался попросить свою подружку наложить на него согревающие, — парня обдало теплом так резко, что он аж подпрыгнул. — Что ты скачешь? Из-за тебя скамейка и сломается. Они продолжали сидеть в тишине. Гарри наслаждался спокойствием, Драко же открывшимся видом. Они сидели на одной из башен с балкончиком. Здесь и правда когда-то был садик. В углу под огромным слоем пыли лежали горшки, рядом валялся порванный мешок удобрений, над входом цвел плющ. Место было так убого, что привлекало собой. Правда, если бы не его собеседник, Драко вряд ли бы приходил сюда снова. И он точно не мог предположить, что это войдет в привычку. Раз в пару дней Гарри выходит из гриффиндорской гостиной и беседует с портретом Полной Дамы. Она, будучи добродушной женщиной, говорит с ним о своей жизни, обходя настоящее стороной. Её рассказ прерывает Драко, который якобы гулял тут мимо, и забирает Гарри с собой. Они поднимаются по лестнице, садятся на ту же скамейку и погружаются в свою атмосферу: редко пьют, но почти всегда разговаривают. Из этих разговоров Гарри узнает, что Драко планирует стать колдмедиком, и смеется с истории о том, как блондин излечил своего же павлина в Мэноре. Так он в курсе того, что Нарцисса идет на поправку — сейчас мама слизеринца лечилась во Франции. От Гарри Драко слышит много историй из прошлого. О его победе над Василиском, выручай-комнате и крестражах, о трехголовом псе и огромном Арагоге, о мече гриффиндора и — никогда — о его планах. Блондин понимает, что размышлять о будущем нелегко, тем более с его проблемой, но сердце предательски сжимается, и он прикрывается улыбкой, которую Поттер все равно не увидит. В одну из их прогулок Гарри просит его об одной услуге. — Не мог бы ты заглянуть в мои глаза? — в этот раз, несмотря на зиму, они сидят на полу. Драко вновь достал им выпивку, на этот раз, по просьбе шатена, с приятным послевкусием. — Ну, знаешь, я не показывался своим друзьям после того, как врач упал в обморок. Не представляю, что там такого, не хотелось бы пугать Гермиону, — он снял свои темные очки и повернул голову в его сторону. — Звучит странно, но валяй, — Гарри открыл глаза и замер. Драко окаменел под его пустым, буквально, пустым взглядом. Он пережил многие ужасы, но ещё никогда не видел людей без зрачков и радужки. Те пропали без следа. Если бы безнадежность могла иметь свое изображение, она выглядела бы так, — подумал Драко. — Твои глаза пусты. То есть радужка и зрачки пропали без следа. Я, эм, даже не знаю, как… — и они надолго замолкают. Гарри чувствует себя неважно. Он не то что бы имел надежды на возвращение зрения, но вердикт его собеседника звучал резко. — Знаешь, что если волшебники изобретут зелье вроде костероста, но только для глаз? Тебе не нужно терять надежду. — Почему-то теперь я чувствую себя ещё большей обузой. — Обузой? После того, как ты спас всю Британию? Ну ты и идиот.

***

— Знаешь, не переживай насчет будущего. Закончим школу, и я заберу тебя с собой далеко-далеко. У моего отца есть свои острова, поедем туда, — Драко передал Гарри самокрутку и откинулся на подушку. На дворе стоял май, а Малфой, словно наевшийся сметаны кот, валялся под солнышком на полу. Их скамейка сломалась ещё в феврале, когда кот Гермионы — Живоглот — выследил их и решил, что прыгнуть на спящих волшебников было бы прекрасной идеей. В итоге рыжая тушка скрылась в проходе, пока Гарри на ощупь помогал Малфою вылезти из-под обломков. — Блейз подсунул тебе палёную траву, мой друг, точно тебе говорю. — Ты говоришь так только потому, что твоя голова похожа на кокос. Точно! Мы не сможем поехать, потому что я могу тебя с ним перепутать! — он покатился по полу, задев Гарри, под звонкий смех. Шатен засмеялся от глупости всей ситуации и вновь закурил. Гермиона застыла в проходе, она хотела занести мальчикам обед, но теперь улыбалась и уже жалела о том, что будет вынуждена нарушить их атмосферу. А под конец учебного года из Хогвартса, не дождавшись результата ЖАБА, исчезают двое волшебников. Только месяц спустя в дом Уизли приходит письмо, адресованное Гермионе. Теперь она живет с Роном, пока они не могут купить себе собственную квартиру. Только проснувшись, она принимает письмо от совы, читает имя отправителя и быстро разрывает конверт. «Здравствуй, Гермиона! Пишу, чтобы сообщить, я в порядке. Мы с Малфоем отдыхаем после тяжелого года. Вчера на пляже его за ногу цапнул краб! Надо было это видеть, хах, в моем случае — слышать. Даже не предполагал, что волшебники, тем более чистокровные, умеют так по-магловски материться. Прикладываю к письму фотографию. Я могу напугать тебя своими глазами, но Драко говорит, что я должен привыкать ходить без очков. Я попросил его самого выбрать фото, надеюсь, там будет что-то приличное. Ко мне также вернулись цветные сны! Как-нибудь созвонимся по каминной сети. С любовью, Гарри» На приложенной фотографии Гарри и Драко обнимались с костюмированным пиратом. На плече блондина сидела ручная обезьянка, его лицо сильно обгорело, но на снимке он, казалось, был счастлив. Чего уж говорить про довольного Гарри, улыбающегося мимо камеры, зато во все тридцать два.