Разговоры до рассвета

      Апельсиновое закатное солнце медленно пряталось на западе, оставляя Поднебесную своей серебристой возлюбленной. Сверчки вовсю стрекотали серенады; совы выбирались из дупл, ухая, взмахивали огромными крыльями. Ночь подбиралась в сердца гораздо быстрее, чем само светило успевало вступить на законный престол, на время своего правления. Адепты во всю готовились к привалу. Кто-то разжигал костер, кто-то собирал хворост, кто-то готовил ужин, а кто-то подготавливал территорию для сна. Парочка особо бодрых адептов осматривали местность, обговаривая, кто первый пойдет на дозор. Цзинь Лин же опять закатил скандал. Опять задели его сиротскую гордость. Адепт малого клана сделал это не нарочно, по привычке, кинув обычную фразу на хамство «юной госпожи». И пусть он тут же стал извиняться, но понял, что это было слишком — вот только слишком поздно. Шарманка заиграла. Вот-вот это пустозвонство перерастет в самую настоящую драку. И не сказать, что Цзинь не привык к подобным колкостям. Не сказать, что ему, спустя многие годы одного и того же, было обидно. Просто… Просто он раз за разом не мог оставить это без внимания. Безнаказанно. Глупо, но вошло в привычку.       Все остальные, кроме Сычжуя, вели себя как ни в чем не бывало. За эту месячную вылазку подобный случай насчитывался третьим, если не четвертым. Зачем лезть не в свое дело? Все равно вскоре он остынет, и не пройдет и получаса, как и адепт и Цзинь Лин разбредутся по своим делам. Лань Юань же этого не понимал. Он пытался разнять юношей, сведя конфликт на нет, чем еще сильнее раззадоривал Жуланя продолжать настаивать на своем. Ему нравится быть в центре внимания, нравится, когда с ним возятся, ведь именно этого не хватает сиротам. Простого внимания. А вместе с ним и понимания. Но, увы, последнее он восполнить пока не мог, зато вот такие подобные выходки всегда завоевывали внимания многих взглядов, пусть и со временем эффект снижается.       — Повтори, что ты сказал?! — в который раз прорычал Цзинь Лин, сжимая крепче Суйхуа. Перепуганный адепт все продолжал извиняться, уже почти плача. Видно: клан его был совсем маленьким, и разозли он кого-то из столь именитого ордена, беды не миновать. Сычжуй уже совсем прикрывал его собой, прося друга прекратить.       — Он сказал, что ты не воспитан! Что ты хам, и мать твоя смотрит на твоё поведение и горюет! — рявкнул Цзинъи, которому этот очередной спектакль порядком надоел. Цзинь ожидал от него каких-то действий, даже подобное, что он переведет гнев на себя. Но измененная фраза с его уст казалась настолько искренней и, кажется, отрепетированной, что в верхней части груди что-то забурлило от недовольства.       — Да как ты смеешь упоминать мою мать! Как ты смеешь?! Отвратительный Лань!       — Ты жалок! — не выдержав, выкрикнул Цзинъи, швырнув в лицо Жуланю приличный комок грязи.       Спина выпрямилась как штык, белые одежды, шурша, развивались от резкого движения, а слегка отросшие за все эти годы волосы были откинуты назад. Он смотрел на Жуланя с таким отвращением, что даже Глава Цзян позавидовал бы. Пока тот пытался оттереть свое лицо от грязи, боясь открыть рот или глаза, что бы и в них ненароком не попало; Лань успешно, гордо задрав голову, смылся, убежав куда-то вглубь леса.       — А ну повтори! — наконец оттеревшись с помощью Сычжуя, изрек надменно Цзинь Лин, но обнаружив, что источник, цель его раздражения пропал, лишь усмехнулся. — И кто это из нас жалок? Использовав грязный, во всех смыслах, прием, да еще и уйти с поля битвы. Кто это из нас не воспитан?! А, отвратительный Лань?!       — Господин Цзинь, прошу, остановитесь, — моляще прошептал Юань, убирая платок в рукав.       — Он смел так сказать о моей матери. Я не могу это просто проигнорировать.       — Господин Цзинь, вы не правы…       — И в чем же?       — Если вы до сих пор не смирились со своим горем, то не отрывайтесь на других! — Лань Юань сам не заметил, как повысил голос, сильно удивив этим собеседника и всех окружающих. — Цзинъи никогда ни о чем не кричит! Он никогда не жалуется, но между прочим, ему даже тяжелее, чем вам! Вы никогда не видели ваших родителей, поэтому как такового вы не потеряли! Вас воспитывали близкие дяди, вас любили! У вас даже Фея есть! А у Цзинъи никогда и ничего! Но он то не кричит о том, что очень скучает по погибшим родителям, не начинает драку из-за того, что больше половины своей недолгой жизни был попросту никому не нужен! Он! Он… всегда улыбается и ни о чем не говорит… — голос задрожал, и Сычжуй проглотив ком, сжал губы в тонкую полоску, а ладошки в кулачки, поспешил удалиться, оставив стоящего в ступоре Жуланя с роем вопросов.       Адепты Гусу зашептались. Каждый третий в непонимании смотрел на товарищей, но, получав в подсказку пару слов, тут же все вспоминал и в осознании кивал. Вскоре, потеряв всякий интерес, заклинатели разошлись по делам. А Цзинь Лин продолжал стоять посреди поля, пытаясь все понять или хотя бы осознать то, что только что произошло.       «То есть… Цзинъи сирота?!» — внезапная догадка посетила юную макушку, и чем больше он ее обдумывал, тем больше осознавал весь ужас происходящего. Даже у самого терпеливого человека когда-то заканчивается его терпение и происходит срыв. Каждый раз выходки Жуланя давили на больное, заливая сосуд терпения Ланя до предела. — «По истине этот Лань невероятен… Насколько же я был… насколько же он терпелив?!» — спотыкаясь об очередную корягу, размышляя про себя. Сейчас главное его найти и… Попросить прощения, если у Жуланя на это вообще хватит смелости.       Очередной поворот в этой темноте, и юноша летит кубарем под какую-то корягу.       «Жизнь жестокая штука», — единственная мысль, что посетила голову мальца, когда он поднял голову, встречаясь с перепуганным лицом обладателя белых одеяний. Лицо… Жулань только и смог вздрогнуть, да поджать губы.       — Ты… ты правда сирота? — буквально выдавил из себя Цзинь Лин, присаживаясь рядом, поджимая коленки к груди.       Ответа не последовало, юноша лишь беззвучно кивнул во мраке и тяжко вздохнул. Цзинь поежился, ему вдруг стало не по себе, но в то же время в верхней части груди появилось странное щемящее чувство, от которого после закрутил и живот.       — После каждой охоты отец привозил мне сладкие-сладкие булочки, — хрипло прошептал он после долгого молчания, — я не знаю где он их доставал, но я так больше и не смог найти тот самый вкус… — он посильнее уткнулся носом в колени, сжавшись в один маленький белый комочек. Цзинъи дрожал, Жулань впервые видел его таким. Совсем беззащитный, опустошённый и плачущий, Цзинь Лин первый раз видел его слезы и был первым, кто вообще их когда-то видел.       — К-когда мне было страшно, плохо или грустно, — всхлипывая продолжил Лань, а Цзинь подсел ближе, наклоняя к нему ухо, что бы расслышать каждое слово, не пропуская ни единого предлога, — матушка, так мягко улыбаясь, сажала меня к себе на колени, стирала слезы, целовала в макушку, прижимала к груди и, покачивая, напевала «Покой». Я подпевал ей, играясь с волосами, такими мягкими, красивыми и пушистыми, сразу забывая почему плакал, — Цзинъи окончательно уткнул свою мордочку в одежду, поэтому дальнейшие слова разобрать было невозможно. Жулань выпрямился, просто оставаясь в таком положении, смотря в даль. Он никогда не видел своих родителей, не чувствовал тепла маминых объятий, не слышал женских колыбельных. Ему не понять чувств Цзинъи, познавшего это и потерявшего в один момент. Цзинь тяжко вздохнул и, кивнув сам себе, улыбнулся, поднимая Ланя, и усаживая к себе на коленки.       — Что ты делаешь?! — воскликнул последний в страхе, покрывшись предательским румянцем, помимо которого на пышных ресницах красовались хрусталики слез, а по щекам все так же струились соленые дорожки. Цзинь улыбался, держа на коленях сопротивляющегося юношу. Затем одной рукой вытер дорожки слез и, наклонившись, поцеловал того в макушку. Ошеломленный Лань, не понимая что происходит, смотрел на него большими глазами оттенка лунного света, часто хлопая ими. Притихнув и, кажется, задержав дыхание, он даже представить не мог, что будет дальше. Цзинь продолжал улыбаться. Легким движением прижав к своей груди адепта в белом, тот стал медленно покачиваться из стороны в сторону, мыча мотив «Покоя», что не раз слышал от Сычжуя. Цзинъи зарыдал, сам не поняв этого, он комкал одежды Жуланя, утыкаясь носом в тому в грудь, прикусывал губу, в попытке успокоиться до крови, но лишь вновь срывался на крик боли и отчаянья, пачкая в крови свое белое и его золотое ханьфу. Цзинь Лин продолжал мычать, покачиваясь, но теперь уже гладил адепта по спине и волосам, игнорируя крики почти на ухо.       Сколько они так просидели не известно, Жуланю показалось это лишь коротким мгновением, в то время как Цзинъи счел это вечностью. Лань уснул прямо на коленях юноши, схватив того за прядь пушистых и мягких волос. Лицо было слегка опухшим и красным от слез, веки в безмятежье сомкнуты, а рот слегка приоткрыт. Цзинь Лин продолжал улыбаться и гладить того по спине, а поняв, что уже светает, поднял на руки и понес обратно к лагерю.       — Хочешь, я буду твоей матушкой… А ты моей.