Компульсия

      Хаджиме распахнул глаза из-за сонного вздоха сбоку. Он медленно передвинул ноющую от тяжести шею вниз и равнодушно уставился на того, кого обнимал.       Белоснежный нимб волос растянулся по половине груди и плечу. Нагито расслабленно спал, утыкаясь в него. Хаджиме слышал размеренное дыхание, опускающееся на кожу и дарящее непонятное успокоение. Словно Хаджиме хотел бы однажды проснуться вот так вот: обнажëнным, рядом с человеком, который мог его убить или которого мог убить он сам.       Однако они…       Хаджиме с поражением вздохнул: ночью он не думал о последствиях и не пытался даже подтолкнуть к себе идею об утренней панике. Она внутри уже цвела горьковатым ощущением неизбежности.       Хаджиме напился. Однако сейчас не чувствовал похмельной боли — лишь ужас от ситуации и тянущие мышцы. Оттого, что не сдержался и едва не поимел Нагито на полу.       Они сцепились днём при свидетелях. Нагито в который раз насмешливо, несколько компульсивно повторил, отчëтливо выделяя «р», надоевшее любой живой душе слово — резервник. Хаджиме вправду пытался игнорировать провокацию; дуракам закон не писан — пару ударов не разрешит их тяжкое положение, что Нагито отравлял одним присутствием.       Хаджиме подумал иначе, не разобравшись в себе: вскипела агрессия, забурлила и вырвалась потоком ругательств. Вначале Хаджиме назвал его бесполезным идиотом, портящим всем жизнь. Для Нагито, вот удивительно, речь звучала подобно стуку в бетонную стену. Он знал наперёд, что Хаджиме скажет ему, как назовёт и чем заклеймит.       Нагито, чуть улыбаясь, слушал сбивчивый монолог, иногда делая шаг назад, чтобы не прилетело по макушке от резкой жестикуляции. А потом припечатал, чувствуя превосходство своим поведением:       — Бесполезнее меня может быть только такой резервник, как ты.       Хаджиме замолчал, смерил Нагито неприязненным взглядом, установив тяжёлую атмосферу. В столовой притихли, ожидая развития нависшей бури. Хаджиме хмыкнул. Растроенно, разочарованно. А потом вмазал Нагито, разбив не только свои костяшки, но и чужую губу.       Нагито помрачнел. Стёр кровь рваным движением, тряхнул блондинистыми волосами и зашипел:       — Кроме физической силы ничего больше не можешь использовать?       И пнул Хаджиме по колену, заставив того от неожиданности согнуться. Завязалась драка, в ходе которой полетели стулья, вилки и кто-то из девочек, попытавшихся влезть и остановить водоворот. Отцепились они друг от друга только тогда, когда, сжимая кровоточащие носы, поняли, как облажались и подтолкнули всю их небольшую выжившую группу к сильнейшему расколу.       Вечером Хаджиме бессовестно пил и игнорировал наигранно возмущающегося Монокуму, чей глаз сверкал неживым лукавством. Сам же всучил бутылку и ахал над чужим безрассудством.       Когда удушливый воздух начал давить со всех сторон, Хаджиме устало поднялся, покачнулся от закрутившейся комнаты и едва удержался. Хотелось спать и побиться от отчаяния головой об стену. Ещё его мучило возбуждение, шедшее вразрез с нездоровым влечением. Возможно, если бы Нагито ударил его ещё пару раз, то узрел бы нехилый стояк.       Что ж. Хаджиме подышал воздухом, пьянея сильнее от сырости и успокаивающей тишины. Он проследил расфокусированным взглядом за высокой фигурой Нагито, который возвращался из медпункта и недовольно отворачивался, пока проходил мимо, удерживая на носу лёд.       Хаджиме не хотел обращать на себя внимание. Но пьяный разум решил, что это будет забавно, интересно — как Нагито отреагирует, если Хаджиме выкинет нечто нерациональное? Нагито обернулся на оклик, сузив потемневшие от злости глаза. Те выглядели суровыми, похожими на ртуть.       — Пить ты не умеешь, резервник, — задел Нагито с ухмылкой, убирая от лица лёд.       — Будто ты когда-то пил.       Хаджиме был не намерен разводить конфликт. Детский сад, штаны на лямках. А Нагито казался задетым, хотя кроме презрения, ехидства и насмешки за последние две недели не выражал ничего абсолютно, расхаживая с надменным, больным выражением лица.       — Пил, — усмехнулся Нагито и развернулся, чтобы наконец-то уйти, поставить точку в их бестолковом разговоре.       Хаджиме не позволил.       — Не верю.       Нагито идиот. Повёлся. Остановился. Взглянул на него убийственно. И оказался в домике Хаджиме с таким видом, будто планировал самоубийство. А вот чьё — уже вопрос.       В общем, теперь они оба напились. Хаджиме в квадрате, к слову.       И по поведению оба казались через три рюмки лучшими друзьями. Словно не они грызлись целыми днями, не они поцапались и побили друг другу рожи перед всеми. Нагито оттаял, накалëнная атмосфера, подходящая для удушения одного конкретного человека, рассеялась. Он пустым взглядом провожал за окном закат и иногда чему-то усмехался уголком губ.       — Что ты так пялишься?       Хаджиме пожал плечами, пьяно моргнул.       — Нравишься.       Нагито неопределённо хмыкнул. Видимо, не соображая.       — Странный ты.       — Получше тебя буду.       Хаджиме улыбнулся с кислой ухмылки на бледном лице. Нагито установил с ним зрительный контакт и, провоцируя, протянул:       — Резервник до абсолютного не дотянет.       — Опять ты за своё, — раздражëнно прошипел Хаджиме, не ограниченный рамками трезвости. — Заткнись.       — Иначе что? — Нагито восторженно глянул на него чёрными глазами.       — Иначе окажешься подо мной.       Возможно — возможно и только — эта фраза не значила ничего. Для пьяного разума — да, частично. Для трезвого стала бы спусковым крючком для нереальных событий. Хаджиме просто осмелел, действуя в соответствии с глупыми мыслями. И давним возбуждением. А Нагито… Нагито, явно презирающий Хаджиме не только как человека, но и как парня, поддался.       Вот так просто. Без рационального решения. Удивлëнно моргнул, сглотнул тугой ком в горле и, не разрывая пьяного, голодного взгляда, оказался на коленях Хаджиме.       Наверное, они оба хотели этого.       Но Хаджиме всё равно, вспоминая случившееся в здравом уме, заключал неприятную мысль о том, что это был секс по глупости, на нетрезвую голову. Нагито всё ещё красноречиво прижимался к нему, иногда открывая вид на шею с укусами.       Спина Хаджиме побаливала.       Нагито выгибался в его руках, выстанывал срывающимся голосом имя — Хаджиме, не Хината и не резервник — и царапал плечи за неимением другой опоры, передавая неземное ощущение удовольствия.       Хаджиме не хотел разбирать в голове чëртовы вопли себя-вчерашнего. Он сокрушенно прикрыл глаза, чтобы не смотреть на обнажëнную поясницу Нагито. Одеяло в порыве их деятельности оказалось на полу.       Нагито приоткрыл глаза через пару минут и сонно осмотрел напрягшегося Хаджиме. А потом мягко улыбнулся, шмыгнул наверняка больным носом и вжался сильнее, снова погружаясь в сон.       После такого короткого утреннего пробуждения Хаджиме немного успокоился. Его не ненавидят. Он потеснее обнял Нагито. Грудную клетку перестало раздирать ощущение неправильности.