Утерянная басня Эзопа

В тиши вечерней возвратившись домой, Иадмон благородный проследовал в купальню, по пути устало гиматий с плеч своих снимая и сбрасывая на пол: — Эй, кто там есть? Мне мальчика-прислужника пришлите, а с ним Эзопа приведите тоже. Проворно обнажая господина, прислужник снял хитон с него, помог устроиться удобно в купальне. Утомленно опустившись в воду, Иадмон подставил тело опытным рукам, что его старательно скребли, и терли, и поливали теплою водой. Завидев на пороге фигуру долгожданную Эзопа, он встрепенулся, точно сил набрался разом: — А вот и ты. Устал я что-то. Историй жду твоих, надеюсь, сочинить успел мне? — Да, господин, готов я излагать. Случилось это в древности седой, когда богам промеж людей хватало места. Собрались как-то трое у реки, под сенью дерева укрывшись в жаркий полдень. Бог виноделия, веселья покровитель, дарующий экстаз и вдохновенье, проказник Дионис с приятелем — сатиром Ампелосом, а к ним примкнул бедняга Адонис, которого две женщины на части рвали. Красавицы-богини Афродита и Персефона не смогли достойно промеж себя вниманье Адониса разделить. Суд богов, конечно, справедливый, решенье вынес: на три части год делить. Треть времени несчастный должен Афродиту ублажать, треть с Персефоною любезничать изволь-ка, ну, а треть года он свободен был, распоряжаться мог самим собой вольно. — Не удивил, Эзоп, историю богов я знаю. К чему рассказ твой? Или так на вольную свою ты намекаешь? Не бывать тому… Подай мне полотенце, мальчик. Мальчишка тотчас господину услужил, а Эзоп, едва нахмурясь, возразил меж тем: — И в мыслях не имел. Я слегка отвлекся, дабы обратить вниманье ваше, господин, что Адонис был молод, не испорчен, оказался в компании беспутников случайно — охотился неподалеку он. Свел знакомство с Дионисом и тот увлек его своим очарованием. Продолжу с вашего я позволения. Дионис, разгневанный весьма царем Ликургом, замыслил месть жестокую ему. Царь эдонов — Ликург, на беду свою в нем сына Зевса не узнав, схватил вакханок и сатиров в плен и объявил по поводу победы праздник, куда и пригласил всех жителей. Дионис напряг свой разум и придумал нарядиться женщиной, дабы обманом во дворец проникнуть. Сатир — рогатый друг, бездельник, выпивоха, всегда готовый к каверзам жестоким, поддержал намеренье его. Если позволите, я в лицах разыграю сей диалог для вас? Увидев благосклонный кивок Иадмона, Эзоп продолжил, показывая голосом и поведеньем героев басни. Для начала изобразил он Адониса, восторженное сделав при этом выражение лица: — О боги, взгляд его меня волнует нешуточно! Утопаю в глубине его агатовых очей! — Златокудрый юнец завороженно наблюдал за тем, как уверенной рукою густо чернил сурьмой брови бог виноделия — затейник Дионис. — Ты прав, друг, у него глаза гетеры, зовущие к утехам сладострастным, — вторил Адонису сатир Ампелос хрипло. — А волосы! Так тянет прикоснуться к ним, пропуская их сквозь пальцы, словно струи родника. — Ох, я бы эту роскошь намота-а-а-ал на свой кулак, — Ампелос явно рисовал в уме своем развратные картины. На все услышанное Дионис лишь усмехался. Вглядевшись в бронзовое зеркальце, что было изысканно украшено, он вопросил капризно: — Свет мой, скажи, я ль всех милее, всех румяней и белее? — Ты! Ты божественный и непременно ему понравишься. — восхищенно сверкая глазами, подался ближе Адонис, простирая длань свою вперед в избытке чувств. — Да-а-а, я бы точно вдул. — Ампелос по-простому с наслаждением почесал заросшую густыми завитками грудь. — Тоже новость, у тебя и так стоит на всё, что лишь шевелится вокруг. — Дионис с насмешкой оглянулся на сатира. — Никто пока не жаловался вроде, — подмигнул в ответ бесстыдник, вращая бедрами призывно, — ты только свистни, я всегда готов! Не отвлекаясь более, Дионис румянил щеки кармином и красил губы ярко, чтобы порочно выделялись они и взгляд Ликурга еще вернее притянули. — Твой рот — упругий лук Амура! — неустанно пел дифирамбы Адонис. — О да-а-а! Такой рот просто создан, чтобы доставлять блаженство, — со знаньем дела объявил Ампелос. — А кстати, Дионис, не хочешь ли сыграть сейчас на флейте? — И бесстыдно накрыв свой пах рукой, он взял свободно свисающее немалое орудие свое, а после провел сжатой в кулак ладонью, словно проверяя готовность к бою. Дионис обнаженным плечом капризно дернул и прошипел сквозь зубы: — Не сейчас. Адонис тяжело сглотнул и, заалев стыдливо, вздохнул: — А что наденешь ты? Иль явишься пред ним нагой, чтоб ослепить его своей божественной красой? — Фу, пусть плебеи сверкают причиндалами своими. К тому же для царя Ликурга готовлю я сюрприз, хоть он о том не ведает пока что. Явлюсь на пир его в одеждах женских. — Послушай, Дионис, коль скоро поразить царя ты хочешь, укрась себя пером сей дивной птицы. — Сатир, ехидно ухмыляясь, протянул перо павлина. — Ты покусился на любимца Геры? В уме ли ты? Да и зачем оно мне? — Принесет тебе удачу. К тому же вы похожи, ты такой же величавый и самовлюбленный, как павлин! — захохотал сатир и хлопнул ладонями по бедрам от избытка чувств, довольный грубоватой своей шуткой. Адонис, чуть не плача, взмолился: — К чему вам ссориться, друзья? — С кем, с ним? Ампелос любит позлословить. Он веселит меня, уж как умеет. — В утешение Дионис одарил невинной лаской расстроенного друга — легко провел ладонью по скуле точеной, вгляделся внимательно в его глаза большие. Смешавшись от вопросительного взгляда, который, казалось, прочитал все помыслы его и тайны, Адонис зарделся и стыдливо глаза потупил. А Дионис меж тем, поднявшись с камня, довольно ловко надел хитон, украшенный изысканным орнаментом по краю, весьма умело драпируя складки легкой ткани, скрепил края серебряными фибулами. Закутался в шафранового цвета пеплос, на голову накинул лёгкий шарф — калиптру, подмигнул друзьям игриво и скрыл черты лица за веером роскошным. Окутал себя запахом нарциссов и, завершив свой образ, отбыл на пир царя Ликурга, наказав друзьям его дождаться непременно на том же месте. Адонис, сраженный наповал обличьем друга, в немом восторге только рот разинул, а после обернулся к сатиру, который как раз устраивался отдохнуть покамест под кроною раскидистого дуба: — Откуда научился быть таким он? Желанным, обольстительным как дева? Раскинув на траве гиматий серый, Ампелос развалился непотребно: закинул руку за голову и бесстыдно раздвинул бедра. Упираясь в землю козлиными копытами, он выставил на обозрение свой мощный уд, который возлежал в покое, не скрываемый нисколько густой звериной шерстью. Грызя травинку, пояснил лениво: — Диониса воспитывали нимфы, у которых отец укрыл его от мщенья Геры. Нимфы утаили от богини карапуза, но без конца рядили в девочку и обучили всяким женским штучкам. Адонис при виде выразительной картины немалого достоинства сатира почувствовал томленье в своих чреслах, смешался и стыдливо отвернулся: — Пойду, пожалуй, поохочусь, вернусь попозже, к самой ночи. И с добычей. — Беги, беги, глупыш, но от себя не убежишь. А мне, пожалуй, стоит сил набраться. Клянусь рогами и копытами — ночь будет долгой, или я не знаю Диониса. — Пожав плечами, Ампелос смежил веки и вскоре сладко захрапел. Иадмон, внимая басне, в то же время отдавался рукам умелым, которые умащивали кожу его маслами благовонными ириса и розы. Слегка постанывал, когда особо сильно массажист ему плечо и спину разминал. После, душой и телом обновленный, раскинулся привольно на роскошном ложе, отослав прочь мальчишку, что выполнил обязанность свою. Почувствовав заминку в истории, Иадмон рассказчика нетерпеливо подстегнул: — Ну же? Что дальше, Эзоп, ответь, что дальше было? — Дальше? Дальше… хм, дальше Дионис в обличье женщины прекрасной проник на пир и соблазнил Ликурга, погрузил его в безумье своим танцем, обещаньем ласки и касаньем рук. Ликург сошел с ума, а Дионис, довольный местью, возвратился к своим друзьям. Прошло прилично времени: закат окрасил небеса пурпуром ярким и сумерки вокруг уже сгущались, пленительно разлилось роз благоухание, цикады пели песнь любовную свою. Покачивая бедрами маняще, на тропке показалась тень, ее движения притягивали взгляд — непристойно обнажались ноги, мелькавшие меж складок белоснежного хитона. Под дубом, над Ампелосом храпящим склонившись, тень пером павлиньим невесомо погладила сначала по груди. Спустившись ниже, обвела живот поджарый, скользнула на лобок, а после, осмелев, дотрагиваясь кончиком пера, пощекотала пенис спящего сатира. Он всхрапнул тревожно. Его достоинство проснулось на глазах, вздымаясь гордо, вверх поднялось, поблескивая каплей перламутра, и тень-проказница совсем уж собралась дразнить страдальца дальше, но не тут-то было. Ампелос за руку схватил шалунью. — Дионис! Ты мне ответишь за такие шутки. Раз разбудил, изволь помочь сейчас же. Лукаво улыбнувшись, Дионис отбросил прочь перо и скинул с плеч мешавший пеплос. Склонившись к фаллосу огромному сатира, не без труда наделся ртом он ненасытным сразу, чем вызвал стон блаженный у Ампелоса. Забирая глубоко его орудие, Дионис сосал, старался, помогая себе рукой, другой он яйца мял в горсти тяжелые сатира. Прикрывая глаза от удовольствия, все шире бедра разводил Ампелос, постанывая хрипло. Он ухватил за волосы любовника, задавая тому ритм и глубину. Другой рукой при этом он пробрался чрез распахнувшийся хитон и хозяйничал вовсю: сжимал и шлепал ягодицы сильно. Откинув голову назад и упираясь рогами в дерево, он изогнулся будто тетива натянутого лука, приближаясь к пику. Дионис задвигал головой быстрее и, всем телом содрогнувшись, Ампелос огласил округу басовитым ревом, выплескиваясь прямо в горло ему. Тот принял все, едва ли не давясь, и отстранился со слезами на глазах, переводя дыхание, а после, изогнувшись задницей призывно, взмолился: — Ампелос, возьми меня. — Проказник, знаешь ведь, как подлизаться. Но не одни мы. Из зарослей за нами наблюдает охотник. — Поглаживая свой нисколько не опавший фаллос, шепнул сатир, глазами и бровями отчаянно сигналя в сторону кустов. — О! Я давно хочу зажечь огонь желанья в его невинных чреслах. К любви до сей поры он склонность не имел. Афродита с Персефоной отвратили вовсе его от плотских наслаждений. Покуда сумерки черты лица надежно скроют, не узнан буду другом нашим и соблазню его. А женщины пусть подождут, хочу быть первым. Подыграй мне. Затейник Дионис набросил на волосы калиптру, закрываясь, а Ампелос навис над ним и, будто домогаясь, стал обнимать и приставать нахально. Отмахиваясь от настырных рук, что так и норовили пощупать кожу нежную под тканью, Дионис, подражая робким девам, вскрикивал и ахал. Тотчас на помощь Адонис явился, пылая гневом, обратился он к сатиру: — Отпусти сейчас же деву эту! Ей неприятны рук твоих касанья. — Ты уверен? То любовная игра, что лишь сильнее возбуждает аппетит желанья. Не веришь? Ну тогда смотри. Ампелос впился поцелуем страстным в губы мнимой девы, сминая ткань ее одежды, не забывая поглядывать на Адониса, что стоял растерянно напротив. Дионис, лицо свое скрывая, бесстыдно оседлал сатира и елозил по шерсти промежностью, постанывая похотливо. Сатир задрал ему хитон, являя взору Адониса две половинки совершенных ягодиц. Огладил, смял и звонко шлепнул, от чего, прогнувшись спинкой, ахнул соблазнитель тонко. Зритель неискушенный, теряя совершенно голову, схватился за вздыбленный свой пенис. — Пора, — толкнул прелестника Ампелос. Дионис проворно соскочил с него. Подполз, приник, потерся точно кошка головой, а после поцелуями покрыл он бедра, бесстыдно поднимаясь выше. Адонис застонал бессильно, сдаваясь кротко на милость долгожданной ласки. Словно в забытьи, на землю опустился он, подрагивая телом, словно испуганная лань, и, прикрыв глаза рукой, доверил губам настырным сокровенное свое. А губы! Боги, что они творили! Чертили узоры, кружево плели рисунка, нежили, лизали, целовали, посасывали головку и уздечку задевали. А после опустившись ниже, прихватывали бархатом покрытые яички, засасывая их в палящие глубины рта ненасытного. Смущаясь неведомым доселе ласкам и от стыда сгорая, Адонис открылся все же, развел колени широко, в мученье сладком закусив губу. А рот нахальный Диониса меж тем осмелился спуститься ниже… Рассказ прервал на полуслове стон — утратил хладнокровие Иадмон. Вперед подавшись, не спуская потемневших глаз с рассказчика, он тяжело дышал сквозь зубы и, расставив ноги, сжимал орудие свое рукой: — Ты мучитель, Эзоп! Сладкоголосый искуситель! Я пылаю! Желаю ласки рук и губ желаю… Продолжай, прошу. Приблизившись и наклонившись ближе к нему, Эзоп исполнил просьбу. Нашептывая хрипло прямо в ухо слова, играя голосом своим для господина, жестоко возбуждал в уме его развратные картины. — Дионис бесстыдник, знал в ласках толк, что немаловажно в первый самый раз. Его язык пытливый проник во все укромные места, юркнул в анус и ретиво орудовать в нем стал. Адонис стонал чуть слышно, подрагивал его не малый фаллос, истекая соком желания. Не искушенный в игрищах любовных, он не заметил, как язык сменили пальцы. Настойчиво проникли в тесноту и узость горячую, вкрались, ввинтились и, лаская изнутри, до исступления Адониса довели. Он себя не помнил, возбудившись, представляя Диониса, в беспамятстве стонал: «Хочу! Возьми!» — Меня ты хочешь? — Дионис разгоряченный, едва держа себя в руках, навис над ним. Услышав «да», не медлил: крепко притянул к себе, обильно смазал маслом и вошел в желанные глубины. Стон в унисон раздался. Замерли они. А сзади в это время к Дионису сатир подкрался, что уже давно картину страсти обоюдной наблюдая, себе надрачивал. Обхватив за плечи, он прикусил загривок страстно, поцелуями прошел по шее, оставляя на нежной коже отметины, уткнулся напряженным членом в ягодицы, помечая смазкой, повозил вверх-вниз. Бросив взгляд игривый через плечо, немедля Дионис свой зад подставил. Стиснул зубы и застонал мучительно, в себя гиганта принимая. Сатир задал им темп — вперед подавшись, безжалостно вбивался в Диониса, тот в свою очередь входил в охотника, распластанного на траве под ним покорно. Блестели пота капельки на спинах, дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы и с мольбой мешались стоны, кулаки в траву вцеплялись от муки вперемешку с наслаждением. Первым сдался Дионис. Достигнув высшей точки наслажденья, сжал сатира в себе, а после со стоном выплеснулся жаркою волной в нутро охотника. Ампелос, выпустив наружу животное свое начало, оскалился, удерживая крепкою рукой плечо, схватил за гриву черную волос роскошных, намотал, как днем мечталось, на руку безжалостно, заставил Диониса выгибаться и насаживаться глубже. Взяв темп звериный, вбивался с силой в расслабленное тело под собой, входил глубóко, и шлепки в тиши ночной звучали. Наконец достигнув пика, он, рыча, излился на блестящую от пота спину и ягодицы Диониса, залив его потоком спермы, а после довольно распластался на траве. Облизнувшись, Дионис приник ртом жадным к вздыбленному стержню Адониса. Продолжил ласки жадные, заглатывая каменное естество до основанья и выпуская со звуком пошлым из припухших губ. И вскоре, выгнувшись дугой и застонав так, словно отдавал он душу, Адонис познал блаженство и, ошеломленный, провалился в беспамятство. Довольный стон прервал повествованье — то Иадмон, не обуздав желанья, выплеснул всю силу страсти в кулак себе. Без сил упав на ложе, он затих. Немного позже, укрываясь тканью, он слабым голосом позвал Эзопа: — А дальше что? Эзоп возобновил рассказ: Разгоряченный, томный, ублаготворенный, Дионис прилег с охотником и властно его обнял. Взглянув на завоеванного Адониса, сатир бесстыже ухмыльнулся, а после вспомнил: — Ну что там царь? Добился своего ты, Дионис? — О, да, — мечтательная улыбка на губах божества сменилась вмиг злорадною ухмылкой. — Наказан мною, обезумел, его свои скрутили, вакханок и сатиров на волю отпустили всех. Я удовлетворен. Почти. Я тут подумал, чтобы почитали меня сильней, пожалуй, стоит придумать праздник новый в мою честь и вакханалией его наречь. Как думаешь, Ампелос? Отметим оргией, вино, и девы, и юноши младые тоже будут. — Вот проказник. С тобой не заскучаешь. Я согласен, где есть вино и секс, там и сатиру точно место есть. Замолчав, Эзоп взглянул на господина, пытливо прожигая взглядом. Иадмон замешкался, собрался с силой, вспомнил, кто хозяин в доме, изрек: — Эзоп, признаюсь, любопытно было услышать в изложении твоем, как появился праздник Диониса. Меня застал врасплох ты новой басней. Пока ее не уловил я смысл. Но все же… Ты увлекся слишком, где видано, чтоб бог ласкал губами смертного, когда известно всем — такие ласки дарят лишь гетеры. — Господин, известна вам пословица «Что позволено Зевсу, то не позволено быку»? — Тебя я понял с полуслова. Ступай. Оставшись в одиночестве, Иадмон задумался: «Мне чудится намек в словах Эзопа. Что он имел в виду? Хм… Басни поучительны его, и видят боги — не глупей раба я своего. Судьбу вершить почетно, быть посему — дарую волю я ему».