Время до рассвета

      Я открыл глаза и просто дышал. Шумно втягивал воздух большими глотками. Словно вынырнул из воды. Контролировать это невозможно, словно твоё тело тебе не принадлежит. Просто дышу и дышу, пока не приду в себя и не выровняю дыхание. После этого включил светильник, встал, подошёл к чайному бару в тумбе и пробежался пальцами по пакетикам в ячейках. Рождественский вкус с корицей, кардамоном, гвоздикой, яблоками и ещё бог знает с чем показался мне самым уютным из всех возможных вариантов. Взял пакетик, закрыл бар механически привычным движением, пошел на кухню, не потрудившись забраться ногами в теплые пушистые тапки, лежащие под кроватью. На кухне полупустой чайник встретил меня открытой крышкой и оранжевым светом фонарей, льющимся из широких окон на кухонный стол. Тут тоже включил маленький свет, поставил на подставку прозрачный чайник и щёлкнул тумблером. Зажглись голубые огни, подсвечивая воду, затем я подошёл к настенному шкафу над мойкой, встал на носочки и достал любимую глиняную кружку с верхней решетчатой полки.       Зашуршал полиэстер, выпуская аромат, пакетик оказался в кружке. Немного подумав, я достал из пенала пластиковое ведрышко с гречишным мёдом. На самом деле, он мне не нравится, слишком сладкий, если мёд вообще бывает «слишком сладким». Но, несмотря на всю мою нелюбовь, его осталось не так много, почти на самом дне. Взял из того же пенала чайную ложку из зелёного стакана, я купил его для щетки и пасты, но в итоге держу в нем чайные ложки и зачерпнул засахаренный мед. Он был похож на крупинки тропического сахара. Чайник выключился. Налил кипятка, потом положил ложку в кружку и размешал, придерживая другой рукой этикетку на ниточке, чтобы пакетик с заваркой не завернулся вокруг ложки. Глина сразу нагревается, и я вспоминаю, что в такой кружке любая жидкость остывает куда дольше, чем в любой другой. В морозилке должен был быть лёд в форме апельсиновых долек из колодезной воды. Я часто набираю несколько канистр, чтобы потом наслаждаться самым вкусным чаем.       Выключаю свет, беру кружку и несу в коридор на тумбу, холодильник стоит тут, потому что кухня маленькая, дом-корабль, даром, что не плывет. Холод отдаёт по голым ногам, когда я выдвигаю первый ящик, морозилки и сразу вижу ярко-оранжевую форму для льда. Вынимаю несколько штук и кладу в чашку. Лёд трещит и сразу уменьшается. Не успею дойти до комнаты, как он растает. Кладу ещё два кусочка и закрываю морозилку. До комнаты добираюсь мелкими шажками, боюсь пролить чай. Когда ставлю кружку на стол и включаю настольную лампу льда как ни бывало. Даже пузырьков нет. Помешиваю ложкой, чтобы остудить. Ложка горячая, но не настолько чтобы не было возможности её держать. Подношу ко рту и дую. В холод комнаты уходит пар. Наверняка горячий, но всё равно пробую. Яркий вкус меда и корицы не перебивают друг друга, а лёгкая сладость только добавляет интересного вкуса. Ещё раз зачерпываю ложкой чай, а потом откладываю её на какую-то бумажку. Подношу, наконец, кружку ко рту, осторожно касаюсь краем губы, а потом и вовсе делаю небольшой глоток. Чай обжигает горло, выбивает слёзы и горячим комом проходит в груди. Пью ещё, всё так же обжигаясь, но это даже приятно. Вкус чая резкий и колючий. Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. Надо задёргивать шторы, мерзкий лиловый цвет ночного города нервирует меня, но он такой привычный, что отказаться от него почти невозможно. Смотрю на часы, потом в окно, вижу двор и часть дороги, достаточно оживленной для трёх ночи. Шумят газели, легковушки и снова газели.       Замечаю движение в свете фонаря — начинается снегопад. Середина ноября, пора бы уже очнуться, эй, небо! Серые улицы и серые лица уже слишком надоели. Нам хочется белого, жаль, что не вина. Снежинки косо ложатся на асфальт, почти не задерживаются и тают, превращаясь в грязь и слякоть. Утром придется надеть высокие ботинки на шнуровке, чтобы не промочить ноги. И чтобы было тепло. И чтобы змеи… Чтобы они не пропустили кожу и не добрались до ног. Ах да. Сны. Мне опять приснились змеи в лесу. Представьте: вы в лесу с вековыми, гигантскими деревьями всех пород. Их стволы такие высокие, что кружится голова, если посмотреть вверх. Их стволы такие толстые, что даже двадцать человек не смогут обхватить такое дерево. Они такие старые, что видели зарождение стран и народов. Представили? Подумайте, как темно в таким лесу, какие там неизведанные тропы и кто там обитает. Идём со мной? Дорога, по которой мы идём широкая, но поросшая низкой травой и мхом, в некоторых местах толстым слоем лежат иголки, тут и там валяются ветки. И слышно, постоянно слышно шорох, шипение и шевеление. Подними голову и замри. На каждой из веток, на стволах, в глубине корней ты увидишь их. Змей. Всех известных тебе цветов и неизвестных тоже. Всех размеров: от самых крошечных, сложивших головки на листки, до невероятных размеров, обвивающихся вокруг деревьев или скользящих во мху за ними. Жёлтые с оранжевыми ромбиками, ярко-зеленые, красные, бирюзовые: каких только нет цветов. Из-за их тел сами деревья словно живые, двигаются, думают, изучают меня. Их глубокие темные глаза смотрят неотрывно, не мигают, провожают. Их раздвоенные языки пробуют воздух там, где я прошёл и там, куда ступит моя нога. Я чувствую, что они начинают спускаться и следуют за мной по пятам, но обернуться — это выше моих сил. Гигантские змеи могли бы целиком проглотить не то, что меня, но и слона или может быть кого-то побольше. Я слышу шипение и шлепки, когда змеи падают. Я слышу шорох, когда они пробуют воздух. Я не смотрю им в глаза, только изучаю их разноцветную кожу. Меня одновременно пугают и завораживают до отвращения их голые, тускло блестящие тела. Я хочу прикоснуться к ним, хочу почувствовать тепло, но знаю, что мои пальцы дотронуться до рельефа их чешуек. Вернуться назад невозможно, там, за спиной, змеи сплелись в тугой комок и не дадут мне повернуться к ним лицом. Когда я пытался развернуться, то услышал тысячи гремушек, предостережение. Они ведут меня вперёд, не подталкивая, давая безмолвное разрешение остановиться, когда мне это нужно. А мне нужно это часто. Паника мягкими лапами топчется где-то внизу живота, я чувствую, как сердце начинает биться чаще и чаще. Обычно я просыпаюсь именно в этот момент, когда в моей руке оказывается факел, а за поворотом меня ждёт что-то неизведанное. Но на этот раз факел вспыхивает куда ярче, а поворот всё ближе. Может быть там выход? Я найду конец сна и больше никогда не вернусь сюда? Перед поворотом я останавливаюсь. Давлю панику в груди, глубоко вдыхаю ледяной ночной воздух, поднимаю глаза к небу. Факел не мешает рассмотреть мне яркие белые звёзды, такие далёкие и такие прекрасные. Я бы узнал, кто ещё точно так же смотрит на звёзды и в одной из них видит Землю. Становится холоднее, и я смело выхожу на поворот. Но впереди точно такая же тропа, как мне кажется. Хотя, стойте. В конце я вижу свет? Красный, зовущий и зловещий. Факел полыхает сильнее, глазам становится больно, и я выбрасываю его, оставаясь в полной темноте. Под ногами земля шевелится, их тела усеивают дорогу. Я делаю шаг на пробу и понимаю, что змеи расступаются, отползают с каждым своим шагом, освобождая мягкую от иголок и листьев землю. Свет становится все ближе, пока я не понимаю, что это стена. Точнее, арка с двумя красными китайскими фонариками по бокам. Камни, ровные, с любовью отшлифованные, а за ними темнота. Я прошёл под аркой, тут же прекратилось шипение, да и вообще пропали все звуки, словно это вакуум и дальше ничего. Под ногами было всё так же мягко, я представил, что у меня в руках топор. Это же сон, тут возможно всё что угодно. Топор, издеваясь, появился в моих руках и тут же исчез, как только я перестал о нем думать. Видимо, придется обходиться тем, что есть — ничем. В карманах, кажется, пусто. А нет. Я вытащил большую круглую монету, две пластиковые карточки и пластинку жвачки. Но в темноте не представлялось возможным рассмотреть ничего из этого. Свет красных фонарей освещал только переднюю часть арки, а за ней словно начинался новый мир. Я решил пойти дальше, узнать все-таки где конец и можно ли его найти? На ощупь я сделал первый шаг. Все так же тихо, даже нет звука от моих ботинок. Я так внимательно смотрел себе под ноги, чтобы не упасть, что с размаху впечатался головой в белую дверь. Типичную такую деревянную кухонную дверь. По крайней мере, у половины моих знакомых, да и у меня стоит именно такая преграда между собакой и вкусным мясом в миске на столе. Ни в одну из сторон нельзя было сделать ни шага, что-то не давало мне это сделать, хотя я видел тьму вокруг. Ручка под моими пальцами оказалась холодной и легко поворачивалась влево. За дверью что-то грохнуло. Я осторожно открыл дверь и замер на пороге. У плиты на хвосте сидела змея. С руками. С руками в муке. На столе между нами стояли разные, не знакомые мне коробки, продукты и баночки. И лежала раскрытая явно кулинарная книга. На ярко-оранжевой странице была изображена кастрюлька с идущем от нее паром. А вот язык был далеко не моим. Какие-то непонятные закорючки, похожие на хинди, корейский и японский одновременно. — Я просто хотел сварить суп! Куриный суп! Святые Яшинты! Суп! Вы должны были быть куриным супом! Человек в моём доме! Не убивайте меня, прошу, пощадите детей! Змей запричитал, заламывая руки и свернулся клубком у плиты. Я опешил от такой встречи, развернулся и, открыв дверь, выглянул в среднестатистическую квартиру. Для змей. Вместо привычного линолеума или паркета мягкая земля. Широкий коридор, оканчивающийся развилкой. Огромные окна и яркий солнечный свет, заливающий всё пространство. Горячие включенные лампы под потолком, странные балки вдоль стен и торчащие из потолка деревянные шесты толщиной с две человеческие ноги. Какие-то мелочи на полу: шапки с помпонами, резиновые игрушки в виде колец, жёлтых уток и различных зверей. Я захлопнул дверь и посмотрел на дрожащую змею. — Я должен был быть кем? — С-с-супом. С курицей. Мои дети болеют. — Супом, — я заглянул под стол. — Не ешьте, пожалуйста, — едва слышно прошипел змей. — Да не ем я змей. Успокойся. Ты думаешь, я кто? — Ч-ч-ч-человек. Порождение бездны. Страшная сила и все такое. — О, это как демоны у нас? — Демоны? — казалось, что змей с минуты на минуту упадёт в обморок. — Ладно. Не важно. Зачем ту меня вызвал, раз уж на то пошло. — Я не хотел вас вызывать, — вновь запричитал змей, старалась свернуться в ещё более тугие кольца пол столом. —Ладно. Я понял. Вызвал тьму, чтобы сварить суп. Покажи, где написан мой призыв. Змей открыл глаза и высунул в мою сторону язык. — Вы не будете меня есть? — Во-первых, я не люблю змейчину, во-вторых, я бы тебя за два месяца не съел. Вон какой здоровый, — я постарался улыбнуться, но, кажется, сделал всё только хуже. — Значит вы съедите моих детей, прошу вас, о великий и ужасный, съешьте меня! Ваши зубы такие острые и опасные, молю о пощаде. Вы такой высокий и великий. О, порождение… — Да помолчи ты, — я отмахнулся от него. Потрогал языком действительно очень странные зубы и подошёл к зеркалу. Судя по ощущениям, я действительно был выше, чем обычный человек. Метра на два. Из зеркала на меня смотрели серые глаза с фиолетовой радужкой и крайне усталое лицо, которому не помешала бы кружка кофе. Ну или сразу кофейные зерна, чтобы наверняка. Особенно такими зубами-то разгрызть. Я открыл рот пошире, настоящая собачья пасть: заостренные зубы, длинные клыки на обоих челюстях и нормальные плоские зубы в глубине. Странно как клыки вообще умещаются и не мешают. Я даже из не чувствую. Значит улыбаться — плохая идея. Змей поднял голову над столом и настороженно наблюдал за мной. Я пересекся с ним взглядами в зеркале. Он тут же юркнул обратно. — Я не буду тебя есть. Ни тебя, ни твоих детей. Ни кошку… — я заметил пушистое чудище на подоконнике рядом с кактусом. Оно, не обращая ни малейшего внимания, на беспорядок в кухне с маниакальной улыбкой отрывало длинные иголки с растения. — Это не кошка, — обиженно сказал змей, — это кот. И зовут его… — Бегемот, да, — с усмешкой произнес я. — Вообще-то Шасхас, — фыркнул кот. — Емае, говорящая скотина, — я с удивлением воззрился на животное. — Сам скотина. Хаш, я пошёл. Оставлю вас вдвоём, — кот, с достоинством присущим только кошачьему роду, открыл лапками окно, прыгнул на провод и ровно пошел по нему, насвистывая Рахманинова и ставя лапки след в след. — У тебя окно всегда было или… — я не стал продолжать, потому что на месте окна возник шкаф со специями и хрустальными бокалами. — Коты же умеют ходить по мирам, вот он и открыл как обычно, — змей посмотрел на меня как на умалишённого и снова спрятался. — Если ты думаешь, что я тебя не вижу, то ты ошибаешься, — я упёрся рукой в стол и наклонился. — Ты собираешься показать мне, где написан призыв? — Простите, — прошелестел Хаш и наконец-то выпрямился в полный рост. Это был красивого лилового с зеленоватым отливом змей метра два в высоту и сантиметров тридцать в толщину змей. На голове у него были маленькие рожки, с палец высотой. И руки. У него были руки с тремя пальцами. На груди у него висел весёленький передник с солнышком, травкой и барашками. Змей коротко моргнул и ткнул пальцем в книгу, аккурат на страницу, где был нарисован то ли кальмар, то ли морское чудовище — Вот, смотрите, тут призыв Ктулху, рецепт супа с копейками, клецки, суп с курицей. А тут должно было быть дополнение про специи. Должно было быть, — грустно повторил он. — То есть призыв Ктулху и куриный суп поместили в одну книгу, да, — кто вообще так делает? Вместо обещанных специй была написана явно детской рукой какая-то абракадабра, мое имя и несколько абсолютно нецензурных высказываний на русском языке, перевод которых я просто не имею права раскрывать. Но в общих чертах мне надо было просто помочь бедолаге с супом. Это оказалось куда легче, чем открыть дверь в другую вселенную или свергнуть диктатора. — Ладно, Хаш. Давай мы приготовим суп, и я уйду. — Правда? И не будете меня есть? Меня, моих детей? Этот мир? — Странные у вас впечатления от человеков. — В третьем году произошло именно это, — печально отозвался змей. — Не переживай. Я тут не задержусь надолго. А с тебя я потребую кофе, если такое напиток есть у вас и стереть призыв к чертям. — Хорошо! — змей засветился от радости и удовольствия. Резко нырнул под стол, обвился кольцом вокруг моих ног и дотянулся до полки под самым потолком, откуда вытащил пакет, сладко пахнущий миндальным кофе. Так же молниеносно он вернулся к плите. — Древний, древний напиток богов. — пробормотал он. Я нашёл на столе, что-то напоминающее батат и принялся его очищать. Видимо суп — это мой билет отсюда. Надеюсь, когда мы закончим, за дверью окажется что-то более интересное, чем змеиная квартира. Хотя давайте честно. Вы хоть раз видели квартиру змея? Говорящую змею? Межпространственного кота? Вот именно. Не самое обыденное явление. Вместе с Хаш мы добавили в суп: лимон, жаренного павлина, личинок, морковь, шерсть енота, много зелени и гору специй. Для себя я твердо решил, что пробовать этот суп я точно не буду. Даже после того, как собственноручно сделал и сварил сорок клёцк. Горячее не может быть сырым, но такое буйство вкуса не выдержать даже мне. Хотя пахнет очень аппетитно. Я отпил восхитительно горячий, горький кофе с молоком. Хаш поклонился мне, рассыпался в благодарностях, что я не съел его или его детей и открыл дверь из кухни. К счастью, за ней уже не светился древесный коридор. За ней не было ничего, кроме тьмы и стоящей посреди нее кровати. Я пожал руку змее, поставил кружку на стол и шагнул за порог. Залез под одеяло, ещё хранящее моё тепло. Вдохнул и открыл глаза. Я дышал. Просто дышал. Шумно втягивал воздух большими глотками. На электронных часах всего два, почти пять часов до подъема. Я блаженно улыбнулся и поуютнее устроился на ортопедическом матрасе.