Рассвет

      Это утро он планировал встретить один. Компании постепенно светлеющего неба ему бы вполне хватило — иногда даже ему, такому болтливому самодуру, нужно чуточку тишины.       Но относительное спокойствие его развеялось с приходом Ноя.       Хорошо, что сейчас достаточно тепло даже на ветру, а не то этот дурень, вылезший за ним в одних лёгких бриджах и длинной рубашке, мог бы и замёрзнуть. Хотя, наверное, вампирам это не так страшно, как ему.       И вот надо же Ною быть таким дотошным и приставучим, когда знахарь и без того не в настроении!       Хочется заткнуть, прижать лезвие к горлу и пригрозить, чтобы его оставили в покое и не сыпали идиотскими догадками. Какая ему вообще разница, в самом-то деле?       Впрочем, их обоих прерывает колокол. Но это не мешает продолжить высказываться, даже при почти полной глухоте из-за звона в ушах.       Ной такой упертый, аж бесит. Да и, похоже, сегодня день сплошного удивления намечается. Иначе с чего Архивист решил высказать ему в лицо что-то, подобное желанию «стать свидетелем твоей истории»?       Первые лучи рассвета слишком хорошо улеглись на смуглом лице, осветили и без того кристально чистые аметисты глаз, даже на пушистых ресницах осели солнечными бликами. — Я твердо намерен делать лишь то, чего хочу сам, — интересно, кто ему сказал, что так улыбаться законно. Особенно после таких-то фраз. — А сейчас я хочу одного, месье Ванитас — следовать за вами.       Шокированный, если честно признаваться, Ванитас фыркает, ослабляя давление и уже не пытаясь ранить вампира, и заливается смехом: — Что с тебя взять, — озорная улыбка сама собой просится на губы.       Ной тоже улыбается, поворачивая голову в сторону раскинувшегося под ними города любви, и не отметить красоту этого жеста будет просто возмутительным упущением даже для знахаря.       Солнце встаёт над Парижем медленно, постепенно от самой неуловимой нити горизонта до их колокольни покрывая своими лучами просыпающийся город. Оно делится своим теплом с ветром и тот ласково гладит щёки молодых людей, треплет волосы и уносит с собой негативные эмоции. Даже от «не в духе» ни следа нет более.       Глядя на него, Ванитас отчего-то готов поспорить, что белоснежные волосы Дитя ковчега, в последних сумерках отливающие фиолетовым, до неприличия мягкие и обязательно будут легко убегать сквозь пальцы, словно просачиваясь.       Ной порой слишком беспечен. Разве можно так открываться еле знакомому человеку?       Хотя, надо отдать должное, минимальная реакция у него всё же есть: он слегка вздрагивает и с интересом взглядывает на Ванитаса, когда тот касается его щеки, словно бы невзначай, и плавно проскальзывает пальцами к затылку, путаясь в белом шёлке.       И правда, мягкие, совсем не удержать в пальцах просто так.       Ванитас озорно улыбается, прищуриваясь и намёком давая шанс увильнуть от его следующей выходки, но либо Ной не понимает такого, либо это всё должно стать ещё интереснее.       Архивист до смешного доверительно прижимается к его ладони, словно ласкающийся кот, -- вот недаром кошатник -- и Ванитас жалеет даже, что не снял перчатку — приятно, наверное, было бы коснуться тёплой смуглой щеки, погладить подушечками пальцев не тронутую ни шрамом кожу, оставляя после себя подобие прикосновения крыла бабочки. Даже коты не были к нему так ласковы.       Хотя замена этому выглядит ещё более заманчиво. Ной уже приоткрывает рот, вероятно собираясь сказать что-нибудь вроде «месье Ванитас?», но сам этот месье более не имеет терпения на глупые вопросы.       Потому в несколько шагов припирает Архивиста к кирпичной колонне, уберегая затылок наивного вампира своей ладонью от столкновения. — Ванитас? — тихо вопрошает Ной, всё же желая получить объяснения.       Вместо ответа человек зачем-то касается его губ своими. Соединяет свои бледные, почти бескровные, с нежным ализарином чужих, как будто скрепляет обещанием их странное союзничество.       Ною даже дать хоть какой-то ответ не предоставляют возможности. Пока этому не место, особенно потому что объяснять свою боязнь перед клыками конкретно этого вампира Ванитас не захочет ни за что.       Знахарь отмечает про себя: что-то в этом есть. В том, что даже такую вопиющую выходку вампир принял, дал замарать себе нежные, нецелованные губы одним касанием ради треклятого союзничества, будь оно неладно.       Что-то есть и в несмотря ни на что горячей ладони, опускающейся ему на лопатки и прижимающей поближе -- иначе человек бы уже летел с колокольни.       Правда прикосновение он разрывает совсем скоро, никак не объясняется, лишь улыбается на вопросительный взгляд сконфуженного Архивиста и последний раз проводит по белому шёлку волос, слегка сжимая его в пальцах. — Идём, нас, должно быть, уже ждут, — Ванитас получше запахивается в пальто и быстро, подобно солнечным зайчикам на его серьге, исчезает на лестнице.       Ветер всё ещё теплый, но щёки вампира куда горячее — их бы охладить. Ной на секунду прижимает к губам пальцы, ровно на месте недавнего укуса, удивляясь, как допустил это. — Подожди, Ванитас, — бросает в догонку Ной и последний раз цепляется взглядом за бледно-рыжий полукруг солнца на горизонте, разгоняющий своими лучами последний туман.       Этот вид навсегда запомнится ему, особенно своей схожестью с Ванитасом: совершенное несовершенство ещё сонного города, неуловимая чувственность, доводящая до приятной дрожи, пограничность между явью и сном.

Самым сладким сном, который, кажется, утекает сквозь пальцы.