яркий цвет пунцовых щек

      Кире восемнадцать, Кира полгода назад школу закончила, а вместе с тем закончила и с жутким щемящим чувством в груди — свобода через край льётся в спокойном существовании без дурацких одноклассников и мерзких учителей. И Кира положением своим более, чем довольна.       Школьные годы воспоминаниями наваливают. И о том, как показушно спокойно приходилось голову высоко держать и в отрыв уходить, лишь бы в глазах малолетних заводил не упасть и репутацию свою оберегать, уводя Машку из параллели на вписке в тёмный уголок. Всё это ей теперь кажется вовсе чужим, будто и не с ней было. Теперь уже, когда пресловутая бумажка об окончании школы лежит в деканате заочного отделения, дышится проще. И в спокойствии своём, да размеренной жизни, состоящей из работы, нахождения дома и редких вылазок погулять с закадычными друзьями, Кира наслаждается каждой минутой.       В маленькой квартирке, в которую она съехала сразу же после первого отработанного месяца, девушка организовала собственный мирок: плакаты, свечки, пледы, шторы — всё то, чего не хватало с самого детства. И всё это она зовёт уютом.       Выходить за пачкой сигарет каждый вечер, проходя мимо забора собственной школы, стало привычкой. То и дело, что каждый раз она встречает кого-либо из своей школы: одноклассников, ребят помладше, тех, кто выпустился раньше на пару лет и даже учителей. Спальный район маленький, он начинается на автобусной остановке, гордо называемой «Микрорайон номер семнадцать», а заканчивается на кругу — сразу же после начала высотных шестнадцатиэтажек, построенных несколькими годами позже.       Зима нещадно подкидывает крупный снег за шиворот, а свет слабых фонарей оттеняет узор бетонного забора под ноги. И вечер конца ноября кажется по чудесному приятным, в морозном запахе улицы и пряном аромате выпечки из окон чужого дома, первый этаж которого расположен непозволительно для современной архитектуры низко.       Кира засовывает руки в карманы поглубже и молит бога, чтобы не навернуться по пути — чёрти что, а не дорога. Узкая тропа у забора покрыта льдом, на ней и разминуться толком не получится — есть шанс упасть в желоб дренажного слива, некой наружной канализации, обложенной бетоном. Дорога до магазина напоминает настоящую адовую тропу в вечном страхе за целостность ног и рук.       Кира бредёт аккуратно, пряча лицо поглубже в шарф, укрываясь от холодного ноябрьского ветра и одним ухом улавливая звуки музыки из наушника.       Вдали видит силуэт — пока не может разглядеть, но уже матерится себе под нос, ведь разминуться в такой гололёд будет сложно. В темноте замечает только небольшую собаку рядом — дворняга, сомнений нет. И Кира хочет остановиться, подержаться за забор пару минут, ожидая, пока попутчик пройдёт.       Она видит, как незнакомец подходит ближе, рукой притягивая поводок к себе и наматывая его на кулак. — Бобик, рядом, — нежный девчачий голос рассекает холодный воздух, Кира только хихикает на такое банальное прозвище. А в голос вслушивается — настолько глубоким он ей кажется.       Она невольно оглядывает девушку — то ли маленькая, то ли низкая до жути, капюшон почти на глаза натянула и руки в рукава шубы овечьей прячет. А щёки ярко-красные, пунцовые даже, с ямочками, когда улыбка появляется на лице, Киру завораживают. Это чистой воды ангел с голубыми глазами, горящими жизнью, пухлыми детскими губами и большими глазами.       Медведева девчонку припоминает, но вовсе не такой она в её памяти запечатлилась. Кира её в школе видела, бегающую по коридорам, года три, наверное, назад. Вспомнить, в каком та была классе на тот момент, не удаётся. — Сигаретки не будет? — голубые и до одури большие глаза смотрят на Киру в упор, и она незамедлительно, словно завороженная, достает свою пачку, обнажая холоду руки, — Спасибо.       Кира поневоле думает, что предоставила сейчас малолетке возможность спокойно курить и мысли о том, что нельзя портить детей, терзают душу.       А девчонка уходит, так больше ничего и не сказав. И Кира расстроена, потому что отчего-то ей хотелось бы поговорить подольше. ***       Январские морозы не хотят уходить, задерживаются в темноте раннего вечера, а Кира не щадит себя от слова совсем. Каждый вечер выходит за пресловутой пачкой сигарет, топчась по гололёду в свете одного фонаря, и цепляется за забор раз за разом. Она могла бы ходить другой дорогой, благо, путей к магазину полно, но, возможно, она снова хочет встретить улыбающуюся девчонку с пунцовыми щеками и Бобиком.       Её не покидает мысль, что это дите нужно оберегать. Но девчонка никак не появляется ни с собакой, ни одна, вот уже два месяца. И пусть Кира понимает, что это нездорово, да и видела она её один раз всего, почему-то начинает за неё переживать.       В один из дней она всё-таки натыкается на взгляд голубых глаз и яркую улыбку, а Бобик рядом тихо скулит от холода, что бьёт в лапы. Кира счастлива, как никогда, а ещё сердце ёкает, намереваясь сделать сальто. Она боится, что девчонка не попросит сигарету. Поэтому вынимает из пачки одну, закуривая показательно, чтобы та точно поняла, кто перед ней. Они всё там же — у забора школы и нещадный мороз окрашивает щёки в красный. — Сигаретой угостишь? — Кира ликует. Протягивает пачку, мол, сама доставай, а на деле просто хочется ещё раз посмотреть на костлявые пальцы — нет, это не симпатия. Лишь дикая заинтересованность.       Потому в жизни Киры толком ничего не происходит, она скучна, как мир, а девчонка кажется до жути интересной, в её больших глазах будто таится омут и Кира бы мечтала его разворошить. — Тебе сколько лет хоть? — паршиво-зудящий голос, неуверенный такой, на неё саму не похожий, девчонку забавляет. — Точно не меньше, чем есть, — отцеживает незнакомка с ухмылкой на лице — дерзкая. Кира от этого только бровью ведёт и усмехается, смотря куда-то в сторону.       И она вновь уходит. Вот так просто бросает разговор, гонор свой показав, и уходит, не давая права даже возразить. И Медведеву это впечатляет. ***       В феврале Кира высчитывает дни, когда делится с девчонкой сигаретой каждый вечер. Их ровно двенадцать. Она все так же тащит Бобика по снегу, пряча вздёрнутый нос в шарф, а потом мило улыбается. И больше не приходится просить — Кира сама протягивает пачку, когда та проходит мимо.       Признаться честно, для Медведевой это единственное постоянство в жизни. А ещё одиночество, работа три через три и ситкомы перед сном. И она вполне довольна — всё лучше, чем школьные сплетни и драки.       В марте теплеет, и можно со спокойной душой носить кроссовки, а морозы уходят, оставляя после себя слякоть. И Кира чувствует себя последней дурой, пачкая любимую обувь мартовской грязью. Но по пути через школу не перестает ходить, и в этом вся прелесть — постоянство.       Теперь девчонка сидит на заборе, уже не так темно, а Бобик бегает по мокрой траве на территории школы. И она прячет свою пачку сигарет, когда видит Киру — потому что ей тоже нравится загадочность и она любит редкие секунды, в которые может посмотреть в практически чёрные глаза и оглядеть пепельные волосы.       Та подходит, рассматривая Бобика, почему-то, протягивает пачку по традиции и уже собирается уходить, но звонкий голос её останавливает. — И зажигалку, если можно, — дерзкая, по своему наглая улыбка заставляет Киру поднять брови и улыбнуться в ответ. И достать чертову зажигалку из кармана.       Кире почему-то нравится её наглость, хоть в других это терпеть не может. Такая особенная, добрая наглость, скорее, уверенность в себе, с маленьким привкусом высокого самомнения и довольной улыбки на лице. И она задумывается, что с таким лицом она тоже была бы самодовольной. Но мысль эту откладывает в долгий ящик — подумать на потом. Девчонка решает поговорить, видимо потому, что Кира слишком долго на неё пялится всё это время. — Ты же в нашей школе училась, да? Мне кажется, я тебя помню, — тычет большим пальцем за спину, указывая на здание гимназии. — Да, но ты, наверное, классе в пятом была, когда я выпустилась, — усмехается, устремляя свои чёрные глаза на собеседницу — та и правда выглядит мелкой. Настолько, что Кира определила бы её в четвёртый отряд в лагере. — Разве ты не из выпуска прошлого года? — Кира кивает, а девчонка растягивает улыбку, показывая ямочки на щеках, — я, по-твоему, в шестом классе?       Она смеётся. Так заливисто хохочет, что у Медведевой тепло в груди расходится — её смех уникален. Настолько, что хочется записать на диктофон. — Тебе на вид двенадцать, — и сама достаёт сигарету — хочется постоять подольше. — Не угадала, мне десять, — с серьёзным видом произносит, а сарказм наполняет до краёв, и непонятно даже, почему Кире так нравятся их переглядки.       Кира ведёт головой, всматриваясь в голубые глаза — они светятся, радужкой темной переливаются, а закат, прячущийся за зданием, освещает чужое лицо мягким оранжевым. ***       В апреле Кира видит девчонку в компании друзей — гопота, одним словом. Там и те, которых она помнит хорошо ещё со школы — самые отбитые, чьи имена не раз звучали в стенах кабинета директора. Они гуляют огромной кучей, кричат, сидя на стадионе и то гоняют мяч, то дерутся, непонятно зачем. Кира только хмыкает — взглядом с девчонкой пересекается, смотрит вопросительно-насмешливо издалека, но ни слова не говорит и не подходит. И постоянство теряется.       Кира знает теперь, что девчонка дерётся хорошо, прыгает высоко и матерится, что есть силы. Медведевой в душе неприятно — это ведь не взросление ни разу. Это ошибка в жизни каждого подростка, связаться с такой компанией, в прочем, в своё время с такими же связалась и Кира. И она переживает за Бобика — кто его выгуливает-то?       В один из дней, особенно уставшая на работе, видит свою постоянную девчонку-на-одну-сигарету, та сидит на заборе — волосы под ёжик то ли всегда такими были, то ли недавно постригла. Но лицо её милое это ни разу не портит, наоборот даже, красивее делает. Она в шортах, футболке белой, а рядом Бобик бегает с палкой в зубах.       И Кира незамедлительно подходит, впервые, пожалуй, улыбаясь. — Где друзья? — теперь уже лето почти: на улице тепло, жарко даже, а девчонка всё ещё с щеками красными и теперь Кира думает, что это смущение, что ли.       Вынимает пачку, предлагая, и та снова своими цепкими ручонками берёт сигарету, улыбаясь. — Это не друзья, а одноклассники мои, — оборачивается, смотря на стадион, а Медведева выпадает ненадолго — здоровые лбы, выпускники даже скорее. ***              Кира соврала бы, сказав, что встречи с девчонкой не ждёт. Хочется увидеть яркие пунцовые щеки и светлый ёжик на голове. Но последующую неделю на заборе никто не сидит. И это так волнительно, что на работе приходится отгонять лишние мысли.       А потом, в последний день апреля, стоит в очереди на кассе, закатывая глаза от разговоров кассира с какой-то бабкой. И видит её — от улыбки ничего не осталось, взгляд опущен на носки кед, а в руках пачка лапши быстрого приготовления и собачий корм. И почему-то сердце бьётся быстрее.       Она Киру замечает не сразу — рассматривает батончики на кассе, ровно там, где маленькие сникерсы с карамелью лежат. И Кира улыбается себе под нос от такой детской непосредственности.       Но сладости мелкая не берёт, проходит в очередь, и Кира сгребает в охапку несколько штук, расплачиваясь за свои сигареты.       Она спешит, нагоняя девчонку под магазином, а та пугается от появившейся за спиной фигурой. — Привет, — и щёки, наконец, обретают розоватый оттенок. — Куда пропала? — Кира облокачивается на стену магазина, пока та в упор её разглядывает, и протягивает пачку по старой привычке, закуривая и сама. — На домашний арест посадили, — улыбается своей улыбкой, но глаза не светятся, как раньше.       Кира понимающе кивает — проходила такое в свои годы. Но теперь, когда знает, что её беспокойство не напрасно, смотрит по-другому. С некой заботой и переживанием. — Как тебя зовут-то? — Юля, — улыбается, затягиваясь дымом и ведёт плечами. — Не похожа на Юлю, — Медведева выдаёт первое, что приходит в голову. — А ты на Киру, — парирует девчонка, задорно улыбаясь, а потом собирается уходить, но за ней поспевают — в одну ведь сторону. — Ты знаешь меня? — Кира в недоумении, впервые за много встреч удивленное лицо вытягивается, на что Юля смеётся. — Я на тебя даже подписана, между прочим.       Идя вдоль забора вдвоём, они успевают поговорить о том, что Юля в одиннадцатом классе, что ей никак не двенадцать, а семнадцать лет, что «Люди в чёрном» — это классный фильм и что Кира любит носить Мартинсы. А когда девчонка тычет на дом, окна которого и выходят на забор школы, Кира понимает, что всё это время Юля была очень близко. — Мне туда. — улыбается, разворачиваясь нехотя, а Медведевой предстоит пройти до соседнего дома. — Погоди, — Кира достаёт из кармана сникерс с карамелью, укладывая его в чужую руку и видит округленные глаза. И исчезает так быстро, как только может.       Теперь ей нужно просмотреть каждого своего подписчика в инстаграмме, чтобы найти профиль той самой одиннадцатиклассницы, больше похожей на цыплёнка.       Но даже это не приходится делать — от профиля с незамысловатой аватаркой приходит сообщение. Там лишь «спасибо», но Кира улыбается, как идиотка и листает каждую фотографию, подолгу рассматривая.       Юля корчит лицо на камеру, а на видео смеётся, она смешная, а ещё очень красивая. ***       Кира лежит, перебирая пряди волос, пытается уснуть уже как час — вроде, и отработала целый день, и выходной завтра, и усталость отбивает чечётку по телу, а уснуть всё равно не выходит. Вертится на кровати, телефон раз за разом включает — непонятно почему.       А потом подкидывается, слыша звук уведомления и улыбается в экран. «Курить хочу».       И пишет только «Жди», натягивая штаны побыстрее.       Юля сидит на том же заборе, опустив голову, и пялится на свои кеды, потрёпанные жизнью. А когда видит Киру — улыбается во все тридцать два, сжимая бетон сильнее хрупкими пальцами.       Кира замечает синяк на скуле и невольно касается подбородка, поворачивая её голову, рассматривая. — Откуда? — та хмуро улыбается — щека саднит. — Отчим, — Юля зачем-то головой тычет на свой дом, плечами пожимает, будто ничего особенного. — Он козёл, — Кира лезть в душу не сильно хочет, да и выпытывать тоже — слишком хорошо знает, каково это. — Я знаю. Сейчас заснёт — пойду домой.       Кира думает, что никто этого не заслуживает, а Юля — тем более. Хочется обнять худощавое тело, прижать, сказать, что хорошо всё будет, но она лишь достаёт свою пачку, предлагая убивать себя медленно. И Юля цепляет сигарету тонкими пальцами, соглашаясь.       Они говорят о школе, Кира вспоминает учителей и рассказывает, что в универе круче. Юля слушает внимательно, кивает, смеётся даже, и на душе уже не так паршиво.       Они около часа болтают ни о чём, выкуривают всю пачку, улыбаются. Кира залезает на забор, из кармана бомбера достаёт завалявшийся сникерс с карамелью и протягивает в чужую ладонь. — Опробываешь на мне эффект Павлова? — Юля улыбается, разворачивая обертку. — Разве я не давно это делаю? — намекая на сигареты, усмехается Кира, а Юля задумчиво кивает. — У тебя получилось. — она снова улыбается, щёки снова пунцовые, а Кира снова чувствует тепло где-то внутри.       И возвращаясь домой, опять заходит на профиль с незамысловатой аватаркой, чтобы рассмотреть фотографии в сотый раз. ***       Небо заливается тёмно-оранжевой краской, по привычке они гуляют именно в это время. Раз за разом, отправляя лишь одно сообщение, Юля ждёт, что получит ответ. И Кира неспособна отказать. Она уже, кажется, жить не может без Бобика, пунцовых щёк и искреннего девичьего смеха. — Выпускной через два дня, я не верю. Наконец-то, съебусь из этой школы, — улыбается, ногами перебирает, лицо под легкий летний ветер подставляет. — Где вы его празднуете? — Кира вспоминает свой: кто-то поебался, кто-то напился. Она была в числе последних, как бы Машка из параллели ей не нравилась. — Понятия не имею, — Юля все также улыбается, — они в какой-то ресторан идут, а мне мать сказала, что платить за него не собирается. — Печально. — Кира хмыкает, вздыхает грустно, но на чужом лице не видит негативных эмоций. — Вообще похуй. Заберу аттестат и дело с концом, — Юля готова поспорить, что звучит правдоподобно. И выглядит также, но наблюдательность Киры недооценивает — голубые глаза грустные.       А в день выпускного Кира идёт вдоль забора днём, наблюдая, как во дворе школы произносят прощальную речь и награждают медалистов. Она спускается к празднику — просто посмотреть, выглядывая в толпе одну-единственную макушку. Потому что никто это не заслуживает, а Юля — тем более.       И когда все начинают расходиться, подходит к Юле — она в костюме, тот сидит на ней прелестно, в руках аттестат, а улыбка озаряет лицо, когда она Киру видит. — Ты пришла? — искреннее удивление и восторг. И для Киры это — лучшая награда, пусть она ничего такого и не сделала. — Забираю тебя из этого тухлого места и отвожу во взрослую жизнь.       И Юля смеётся, топая следом. Они заходят в магазин, Кира берёт бутылку самого выпускного напитка — красного полусладкого. И заводя девчонку в свою квартиру, наслаждается восхищением в голубых глазах. И она хочет, чтобы это стало постоянством. — У тебя тут так уютно, — оглядывает, касается плакатов, рассматривает с интересом, — Вау. — Чувствуй себя, как дома, — по правде, Кира лишь хочет ответить благодарностью, потому что её домом внезапно и искрометно стала девчонка, стреляющая сигареты на заборе.       Они пьют вино, Юля забавно морщит нос, а Кира с неё смеётся, курят много, слушают альтернативу на кухне, подпевая негромко, и готовят какую-то незамысловатую пасту из того, что было в холодильнике. — Такой выпускной мне нравится больше, — она улыбается, подгибая под себя ноги. — Не ври, у всех должен быть нормальный выпускной. Это мероприятие, чтобы напиться в хлам, потерять девственность и сжечь дневник, — Кира улыбается, ведёт плечом, видит, как голубые глаза загораются огнем.       Юля встаёт, наливая в кружку вино до краев, на подрагивающих ногах выпивает залпом. Подходит к Кире вплотную, поднимая взгляд голубых глаз, пылающих огнем.       На носочки встаёт, пока Кира пошевелиться себе не позволяет, лицо её руками обхватывает — нежно так, аккуратно. И касается губами, затягивая в поцелуй, пока чужие руки обхватывают её талию со всей силой. — Дневник я уже сожгла.