Bittersweet October

ᗧ····· 🍒 ······ᗣ

Вы слышали о нем? Ли Минхо. Читайте: «Самый. Крутой. Парень. На. Районе». Читайте: «Девятилетний мальчик с самой уродливой стрижкой под горшок, какую только можно вообразить, каменно-холодным лицом и уровнем беззаботности, который не соответствует его возрасту. Он небрежно катается на своем скейтборде без шлема и с поцарапанными коленками, он слушает музыку через пару наушников десятилетней давности и старым плеером своего отца в кармане». Проще говоря: «Самый. Крутой. Парень. На. Районе». Так, вы слышали о нем?        Все остальные – да, все знают его имя и лицо, все знают, что у него нет друзей, что-то, что технически должно было бы сделать его социальным отверженным; если бы не тот факт, что он, по-видимому, сам выбрал, что он никого не хочет и ни в ком не нуждается. Недостижимость делает его безумно желанным. Каждый хочет сделать невозможное возможным. Подружиться с ним. Увы, это, конечно, невозможно, потому что девятилетний Минхо не стесняется быть холодным и... самонадеянным, он без проблем прогоняет мальчиков своего возраста, которые хотят быть его друзьями, и девочек его возраста, которые ищут кого-то, кто мог бы стать их первой влюбленностью.        Он катается по району на своем старом скейтборде, он купается во внимании, которое ему оказывают другие, и он никому не позволяет узнать, как сильно он это любит.        Хан Джисон – восьмилетний мальчик с большими глазами, который живет в двух кварталах от Минхо. Он видит его каждый день, едущим по потрескавшемуся асфальту с закрытыми глазами. Из всех, никто не хочет быть его другом так сильно, как этого хочет Джисон.        Однажды ночью Джисон обнаруживает, что сидит на ступеньках своего многоквартирного дома, оставленный в одиночестве своим старшим братом, который был в том возрасте, когда его не слишком заботило, ходит ли Джисон за ним попятам или его заманили в белый фургон обещанием конфет или коробкой щенков.        Он сидит на лестнице и ждет.        Он ждет еще немного. Сейчас конец сентября, жуткий холод, и он дрожит. Но он остается там и ждет. Терпеливо, трогательно, немного того и другого вперемешку.        В конце концов, к счастью для Джисона, это окупается.        Джисон видит, как Ли Минхо… извините… самый крутой парень в районе, катится по тротуару. Как будто он принадлежал ему. Как будто он был просто достаточно добр, чтобы позволить другим людям ходить по нему, хотя он был законным королем, который распоряжался им. Ветер ласкает его волосы и играет с желтеющими, увядающими листьями. Как только Джисон видит, что он приближается, он вскакивает на ноги и делает то, что хотят сделать все, кто его знает.        Выкрикивает его имя.        Минхо останавливается в нескольких ярдах от Джисона. Он поворачивает голову и смотрит на него, на его массивные очки, свисающие с переносицы, и зачесанную набок челку.        – Привет, – пищит Джисон, и его поражает осознание того, что у него нет особого плана. Он не ожидал, что Минхо остановится ради него, посмотрит на него, заговорит с ним. Ха, ну, не заговорит с ним. Минхо кивает и продолжает молчать. – Можно мне покататься на твоем скейтборде? – спрашивает он, потому что, во всяком случае, он знает, что хочет это сделать.        – Ты когда-нибудь стоял хоть на одном? – Минхо прямо и немного резко задает вопрос.        – Да! – восклицает Джисон, что является абсолютной ложью, его единственный опыт взаимодействия с досками – это огромное количество мечтаний о них.        Как по волшебству, Минхо сходит с доски и толкает ее в направлении Джисона. Он действительно дал Джисону разрешение покататься на ней.        Ноги Джисона дрожали, а отстойные кроксы на его ногах были не лучшим выбором для поддержки равновесия, особенно когда он впервые по-настоящему вставал на скейтборд. Как только обе его ноги оказались на доске, его равновесие пошатнулось и стабилизировалось, пошатнулось и снова стабилизировалось, вперед и назад.        Но он стоял, застыв на месте. Дрожащие колени и ступни, опирающиеся доску. Слава богам за ровную поверхность под ним, если бы Джисон начал откатываться, не контролируя доску, это могло бы стать последним, что он сделал бы в жизни.        – Вау… – шепчет Джисон. И что ж, это не последнее, что он делает в жизни, но это действительно последнее, что он делает, прежде чем решает испытать свою удачу и начать ехать на скейтборде. Он проезжает несколько ярдов по потрескавшемуся асфальту… совсем как Минхо. Он смеется, по-детски и взволнованно, когда его взгляд поднимается на Минхо, он представляет, что старший мальчик выглядит почти гордым. Движимый уверенностью, он пытается ускориться, снова отталкиваясь от земли.        Слишком внезапно на него обрушилась реальность, Джисон на самом деле понятия не имел, что делает. И он почему-то не понимал, почему так думает.        Его колени снова немного подкашиваются, и, к сожалению, в этот раз, равновесие не стабилизируется. Джисон падает вперед, он позволяет ладоням принять весь удар на себя, встречаясь с холодным твердым асфальтом. Он снова садится на колени, шипя от боли, которая быстро распространяется по его маленьким ладошкам.        Минхо наблюдает за ним, и когда он видит, что его скейтборд катится прочь, он тащится за ним, чтобы забрать его, не обращая на Джисона особого внимания.        – Значит, ты не умеешь ездить? – спрашивает Минхо, на его губах расплывается самодовольная улыбка.        – Нет... Я хотел такой себе на день рождения, – объясняет Джисон, – Но моя мама назвала их машинами смерти.        – Ясно, – отвечает Минхо, он смотрит вниз на руки Джисона, но так как они, кажется, не кровоточат, в худшем случае поцарапаны, он не утруждает себя вопросом, все ли с ним в порядке.        – Извини, – говорит Джисон, внезапно смутившись из-за того, что солгал Минхо в лицо, не говоря уже о том, что споткнулся и отправил его скейтборд в недалекое путешествие.        Получив свой скейтборд назад, Минхо встает на него и делает несколько кругов вокруг Джисона. Он мычит себе под нос, как будто тщательно взвешивает варианты в своей голове.        – Ты знаешь, как узнавать время по часам? – спрашивает Минхо, медленно останавливаясь. Сбитый с толку Джисон качает головой. Потому что Джисон на самом деле не знает.        – Хорошо, тогда попроси свою маму показать тебе, когда будет пять часов дня. Тогда в следующее воскресенье в пять, ты сможешь встретиться со мной здесь, – он указывает на землю под ними.        – Зачем?        – Научу тебя ездить на доске, глупый, – улыбка, которая украшает губы Минхо, детская и самодовольная.        Он уезжает, катаясь по асфальту, оставляя за собой образные молнии. Джисон стоит там, посреди тротуара, пораженный.        Он вбегает внутрь и говорит своей маме, что у него появился друг, и требует, чтобы она научила его узнавать время по часам. Он опускает тот факт, что Минхо намеревается научить его кататься на скейтборде, и это хорошо, потому что мама будет счастливее без этой крупицы информации, тот факт, что у него есть новый друг – это действительно все, что ей нужно знать.        Джисон сделал невозможное. Сто процентов. С этого момента восьмилетнего Джисона можно было видеть рядом с Минхо почти каждый день. На долю секунды Минхо приоткрыл дюймовую дверь в свое сердце, чтобы впустить Джисона, прежде чем снова захлопнуть ее, и как только ему разрешили войти, то, очевидно, не разрешили выйти обратно. Не то чтобы Джисон вообще планировал уходить, он проводит целые дни, восхищаясь старшим, будь то его беспечность или очарование, его внешность и таланты. Он смотрит на него снизу вверх, катаясь на доске, и их отношения можно почти ошибочно принять за отношения фаната и кумира. Но раз в неделю по воскресеньям, в пять часов дня, когда их почти никто не видит, Минхо аккуратно держит Джисона за руки и учит его, как сохранять равновесие, как управлять доской и как ускоряться, не падая.        Минхо вполне может быть участливым и добрым, даже если из-за его холодной маски иногда в это трудно поверить. Конечно, не все такие, как Хан Джисон, поэтому не всем удается увидеть эту (гораздо более редкую) его сторону.

·····●····· ᗤ ᗣᗣᗣᗣ

– Завтрак.        Джисон фыркает и поворачивается в постели, Минхо все еще крепко спит, поэтому он терпеливо ждет, пока пройдут те десять секунд, которые понадобятся ему, чтобы снова заснуть.        – …завтрак, – его мама прочищает горло, на этот раз немного более строго, за чем следует серия стуков в его дверь, затем – дергание за ручку. Его дверь заперта, как это обычно бывает, когда Минхо остается на ночь без приглашения.        Застонав, Джисон кричит, что скоро выйдет, и хотя она ничего не отвечает, он слышит, что она задерживается на несколько секунд, прежде чем уйти. Он приоткрывает усталые глаза, приглушенный осенний солнечный свет проникает сквозь его почти закрытые жалюзи.        Минхо лежит рядом с ним, закрыв глаза и слегка похрапывая. Его брови нахмурены книзу, как будто он глубоко обеспокоен, даже в нескончаемом сне, и время от времени его губы приоткрываются, чтобы сделать глубокий вдох.        Его, как всегда, совершенно не волнует мама Джисона. На самом деле, когда Джисон толкает его в плечо, чтобы разбудить, старший вместо этого поворачивается спиной к нему.        – Минхо, – шепчет Джисон, и в ответ старший лишь фыркает и плотнее закутывается в одеяло. – Упрямый гребаный засранец.        Джисон выскальзывает из-под одеяла, берет первую попавшуюся одежду на полу и одевается в нее. Это спортивки Минхо, и неудивительно, что, вероятно, одна из футболок Минхо, по крайней мере, он не помнит что-то похожее в своем собственном шкафу.        Он спотыкается о бутылку на полу и ругается, отбрасывая ее ногой в сторону.        – Серьезно, – Джисон трясет Минхо, который отталкивает его руки. – Тебе лучше уйти, когда я вернусь, – у него нет времени спорить со старшим, даже если он немного хочет. Ему нравится, когда Минхо подкалывает его и нарочно задерживается перед уходом утром. Ему нравится видеть эту невыносимую самодовольную улыбку на его губах.        – Отвали, – шепчет Минхо глубоким, сонным голосом, как и всегда по утрам. Джисон не может видеть его лица, но он знает, что на его губах улыбка.        Он закрывает за собой дверь и медленно идет на кухню. Он бормочет «доброе утро» и маме, и брату, они отвечают ему с разной степенью энтузиазма.        На его месте у обеденного стола мама Джисона приготовила для него тосты, а также стакан апельсинового сока и кофе. Она всегда готовит это по воскресеньям, какая-то скучная семейная традиция, которая длится уже почти два десятилетия, сколько Джисон себя помнит. Каждое воскресенье, ровно в девять часов. Мама Джисона переходит от столешницы, к столу, она бросает осуждающие взгляды на его брюки, особенно на большие буквы, напечатанные на его левой ноге: «Ли Минхо».        – Чем ты сегодня занят? – спрашивает она, сжимая в руке чашку кофе. Это тщетная попытка завести содержательный разговор с ее сыном, но Джисон знает, что, когда он ответит, она просто закатит глаза и фыркнет.        – Эм, наверное, позже потусуюсь с Минхо, не вернусь домой к ужину.        Бум, как он и говорил: она закатывает глаза и фыркает. На самом деле это ее любимое занятие, или что-то, к чему Джисон случайно подтолкнул ее. Как только упоминается или подразумевается имя Минхо, она слегка фыркает и разочарованно качает головой. Очевидно, он ей не нравится, но она поняла, что не так уж много возможно сделать, чтобы разлучить их, к ее собственному огорчению.        Брат Джисона открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого из комнаты Джисона доносится громкий лязг. Все трое поворачивают головы в сторону звука, пытаясь определить, что это было.        Звучит как будто кто-то открывает окно Джисона, чтобы спуститься по пожарной лестнице, идеально расположенной прямо снаружи, а затем опрокидывает что-то, что Джисон хранит на подоконнике. Не так ли?        – Что это было? – спрашивает мама Джисона,        – Мин… – начинает брат Джисона.        – Кот! – кашляет он, – какой-то кот в последнее время ошивался вокруг пожарной лестницы, лазил вверх и вниз весь день, – он нервно смеется, чувствуя, как кончики его ушей горят от лжи. – Я открыл окно, когда ты меня разбудила, так, что, наверное, это просто кот, – он неопределенно машет рукой, и хотя его мама выглядит очень обеспокоенной, он уверяет ее, что все в порядке.        Брат Джисона – Дживун тоже закатывает глаза, действительно есть что-то особенное в отношениях его семьи с Минхо. Почти трогательно, как сильно они его не любят. Почти.        Пока их мама отводит взгляд, Дживун наклоняется ближе и произносит как можно драматичнее, чтобы Джисон понял его.        – Стены тонкие, как бумага.        – Заткнись, – усмехается Джисон в ответ и пинает его по голени под столом. Дживун взвизгивает.        Джисон сидит до конца завтрака красный и смущенный, испытывая осуждающий взгляд своей мамы и поддразнивающий взгляд своего брата. Он пытается выяснить, знает ли его мама, что он лжет прямо сквозь зубы. Или она каким-то образом действительно не подозревает о присутствии Минхо, или знает ли она о том, как он поздно ночью взбирается по пожарной лестнице и пробирается в комнату Джисона, как будто они – пара трагически влюбленных. Знает ли она, что Джисон действительно запирает свою дверь только тогда, когда Минхо остается на ночь, хотя он не должен этого делать. Джисон уверен, что она должна знать, нет ни единого шанса, что она не знала.        Особенно потому, что Дживун прав, стены тонкие, а Минхо никогда не был из тех, кто ведет себя тихо и спокойно. Он всегда был больше похож на бушующий шторм.        Если она знает, то ее предел еще не преодолен, она позволяет все это, даже если Джисон знает, что она не так уж тайно не одобряет их дружбу.        Они втроем просиживают остаток завтрака в нерушимой тишине, и это сводит Джисона с ума. Слышать, как его брат царапает вилкой тарелку, перекладывая кусочки фруктов, или когда его мама причмокивает губами после каждого глотка кофе. Просто неловкое жевание, странные звуки в животе, звон тарелки и стакана.        – Спасибо за завтрак, – Джисон поднимается на ноги, не в силах усидеть за столом еще две секунды, он все равно закончил, и не похоже на то, что они снова заговорят.        – Как всегда, – бормочет его мама, Джисон моет свою тарелку в раковине, а затем откладывает ее в сторону. На обратном пути в свою комнату мама говорит ему перестать запирать дверь, он мычит в знак согласия, это маленькая невинная ложь, чтобы ей стало лучше.        Джисон вздыхает, закрывая за собой дверь, пустая ваза лежит у него на полу. Прошло много времени с тех пор, как в ней были вода или цветы, но он не потрудился убрать ее из своей комнаты, вместо этого он ставит ее на стол, отодвигая бумагу и карандаши в сторону, чтобы она влезла.        Окно приоткрыто, впуская внутрь легкий ветерок. Минхо всегда так делает, он всегда оставляет окно открытым для быстрого доступа, так что он всегда может проскользнуть внутрь без особых усилий. Он легко проникает внутрь посреди ночи, когда Джисон крепко спит, или в середине дня, когда старшему становится скучно и он нуждается во внимании и компании. И боже, Джисон действительно позволяет ему делать все, что заблагорассудится.        Вот, как Минхо все и делает. Он никому не принадлежит, его невозможно ни в чем остановить. Ему никогда не говорили, что делать, он никогда не играл по правилам и не был прикован цепями. Это манера Минхо, беспечная и высокомерная, и все же он делает это таким... таким… привлекательным и обаятельным. Джисон дразнит его за это, всегда шепча, что никто не отказывает ему из-за его красивого личика.        – У них не хватит смелости отказать тебе.        Правда в том, что у Джисона тоже никогда не хватает смелости отказать ему. Естественно.        Джисону действительно следовало бы закрыть окно, установить небольшую границу между ними, но он не может заставить себя сделать это, и это, честно говоря, его беспокоит.        Он снова ложится в постель, разочарованно уставившись в окно. Ветер касается его, пахнет холодным дождем, он предполагает, что скоро пойдет дождь. Деревья все равно начали желтеть и краснеть несколько недель назад, и ему кажется, что прошли дни с тех пор, как он в последний раз видел солнце. Темные и серые облака, несомненно, с каждым днем становятся все тяжелее и тяжелее, готовясь утопить их в дожде.        Тошнота накатывает на него, как поезд, последствия его собственных действий в сочетании с тем, что его разбудили так рано и заставили запихнуть в себя завтрак, даже если аппетита на самом деле не было. «Аах, прошлая ночь», – Джисон садится и свешивается с кровати, обыскивая свой захламленный пол в поисках стеклянной бутылки, о которую он споткнулся всего полчаса назад.        Похоже, Минхо забрал ее с собой, потому что по крайней мере один из них обладает некоторой дальновидностью. И вот, один из них (читайте: Минхо) предположил, что лучший способ наказать проигравшего в каждой игре «Марио Карт» вчера – это обжигающая рюмка водки. Очевидно, что этот человек также несет ответственность за то, чтобы утром указанная пустая бутылка водки исчезла (читайте: Минхо).        У Минхо нет проблем с тем, что его выгнали в девять утра, что ему приходится спускаться по пожарной лестнице с тяжелой сумкой и скейтбордом, даже после того, как он выпил, по крайней мере, половину бутылки. Джисон чувствует себя так, словно находится на грани смерти. Гребаный Минхо… Джисон делает глубокий вдох и утыкается лицом в подушку. Воображает, как он вчера стоял снаружи на пожарной лестнице, стучал в его окно и пел «О, моя Джульетта~», гордо улыбаясь, когда наконец получил легкий одобрительный кивок Джисона (не то, чтобы это имело значение, он бы все равно проскользнул внутрь). Как это может только это он. Джисон не может поверить, что он просто позволяет Минхо прийти, лечь в его постель, поглотить его, обнять и утонуть в остром древесном аромате травки, которой пропах весь его свитер, или цитрусовом одеколоне, который навсегда впитался в его кожу.        Джисон поворачивается в постели и продолжает свою тщетную попытку не думать о Минхо.        Это невозможно, он думает о нем каждую секунду. Это немного жалко, но поверьте, если бы он мог остановить себя, он бы это сделал. Он пытается выбросить лицо старшего из головы, но каждый раз, когда пытается это сделать, за его веками вспыхивает новая сцена. О Минхо, курящем на пожарной лестнице, о его дерзком румянце после слишком большого количества выпитых рюмок, о полной верхней губе по сравнению с тонкой нижней, которая выглядит лучше всего, опухшей и покрасневшей.        – Господи, – ворчит он, – они такие мягкие.        Не похожие ни на что в Минхо: его костяшки пальцев вечно в синяках от бесконечных часов в боксерском зале, черты его лица стали угловатыми с тех пор, как он вырос, и никто не может удержаться от дрожи, попадая под его пугающий ледяной взгляд. Но его губы, Джисон представляет их… такие невероятно мягкие и нежные.        Каждый раз, когда Минхо чувствует, что ему скучно, он вздыхает и поворачивается к Джисону, делает самое умоляющее выражение лица, на какое только способен, а затем, получив одобрение Джисона, наклоняется, пока их губы не соприкасаются.        Как это делают друзья.        По крайней мере, это то, что Джисон говорит себе, чтобы заставить себя чувствовать лучше. Чтобы он не ощущал себя таким виноватым из-за того, что отдал свое обнаженное сердце в руки Минхо, пока старший не будет удовлетворен, отстраняясь с блестящими губами и самодовольной ухмылкой.        – Блять, – Джисон садится прямо и бросает подушку в стену напротив своей кровати, она мягкая, поэтому просто отскакивает на пол, но ей удается попасть в старый скейтборд, висящий на стене на двух едва держащихся гвоздях. Джисон задерживает дыхание, надеясь, что они не поддадутся под и без того нестабильным весом, и не отправят его скейтборд на пол.

ᗧ·····●····· ᗣ

Минхо исполняется десять лет всего через месяц после того, как он впервые встречает Джисона. Родители подарили ему новый скейтборд, точно такой, как он хотел. Колеса кричат неоново-синим, а дека украшена его любимыми мультяшными персонажами, наждак еще новый, нетронутый, и когда Минхо проводит по нему пальцами, кажется, что они вот-вот начнут кровоточить.        Минхо в восторге, и в течение нескольких дней он едва может сдержать свою дерзкую ухмылку. Уверенность, которую он излучает, когда катается по району или в парке, больше, чем когда-либо, и он может видеть, что все ему завидуют. Джисон тоже.        С новым скейтбордом Минхо решает, что его старому нужна новая цель – новый владелец.        – Хочешь его? – Минхо несет обе доски под мышками, и Джисон смеется над ним, потому что видит, как сильно старший мучается. И тогда до него начинает доходить суть вопроса.        – Чт…        – Мой старый скейтборд, я больше не буду им пользоваться. Хочешь его?        – Моя мама не разрешит, – бормочет Джисон, потому что, даже если его первой реакцией будут счастливые крики, то, он все еще помнит обеспокоенный взгляд своей мамы, когда он впервые упомянул об этом перед своим восьмилетием.        – Я могу поговорить со своей мамой, я уверен, что она сможет убедить твою маму, что это достаточно безопасно.        Джисон – эмоциональный ребенок, малейшие неудачи превращаются в катастрофы, и самые незначительные мелочи могут заставить его бежать за много миль вперед от счастья. Когда Минхо бормочет фразу типа «да пустяки», особенно, когда дело правда пустяковое (даже если для Джисона это важно), он бросается к Минхо, повисает у него на шее и делает все возможное, чтобы сдержать детские слезы. Что-то, в чем он преуспевает только до тех пор, пока не открывает рот.        – Ты серьезно? – вскрикивает он, и Минхо пожимает плечами.        – Да. Научить тебя кататься будет в сто раз проще, если у тебя будет свой собственный скейтборд.        В конце концов, маме Минхо приходится долго убеждать маму Джисона, она клянется ей, что скейтбординг не так опасен, как она думает, и даже предлагает старую защитную экипировку Минхо, наколенники и налокотники, а также шлем, который стал мал Минхо.        Хотя мама Джисона не совсем согласна, но видя, что скейтборд – это подарок, она неохотно соглашается. Но каждый раз, когда Джисон выходит с ним из квартиры, она на всякий случай надевает защитное снаряжение на каждый дюйм тела Джисона.        У них не так много времени, чтобы покататься на своих скейтбордах до выпадения снега, и они используют его по максимуму. Минхо с отвратительной гордостью демонстрирует свой новый скейтборд, подчеркивая важность показа всех трюков, которые он знает, по-детски подшучивая над Джисоном, но когда необходимо, он держит младшего за руку, пока они катаются вокруг района; Джисон катится на старой доске Минхо… она ему так нравится, что даже два года спустя, когда он наконец убеждает свою маму подарить ему такой же на день рождения, он также настаивает, чтобы она помогла ему прибить старую к стене. Этот скейтборд прошел через многое, и, честно говоря, ближе к концу, к сожалению, изоленты на нем было больше, чем реальной доски. Однако на данный момент это памятная вещь, очень важная часть его детства, которую он боится отпустить.       

·····●····· 🍓 ·····ᗤ

       – Иисус, блять, христос, – Дживун пинком распахивает дверь, и Джисон моргает, просыпаясь. – Ты не думал о том, чтобы ответить на телефон?        – Мхм? – Джисон ищет свой телефон в простынях. – Что? – повторяет он и в замешательстве смотрит на своего брата.        – Минхо позвонил мне, потому что ты не отвечаешь на звонки. Поэтому, возьми трубку. Я не хочу вмешиваться в твои дела.        Джисон садится в постели, все еще в глубоком замешательстве, часы на его телефоне показывают четверть четвертого… пополудни? Он клянется, что вот только был полдень, он просто лег в постель, чтобы отдохнуть секунду. Ах, ладно, да, мы все знаем эту историю.        – Он звонил тебе? – спрашивает Джисон, проводя рукой по лицу, фу, он чувствует себя отвратительно после сна. Потливость, но в то же время мандраж, пульсирующая головная боль и затяжное чувство тошноты, которое все еще охватывает его, от слишком резких движений.        – Ага… – Дживун глубоко вдыхает. – Боже, твоя комната пахнет так, как будто... ты здесь куришь?        – Минхо... курит на пожарной лестнице. – Значит, это он был сегодня утром?        – Не говори маме, – фыркает Джисон и поворачивается в постели, просматривает свои уведомления, и о чудо, там несколько пропущенных звонков от Минхо и несколько неотвеченных сообщений.        – Тц, ты действительно позволяешь ему делать все, что он хочет, – в голосе Дживуна звучит легкое разочарование или раздражение, Джисон на самом деле не может сказать точно.        – Ты действительно позволяешь ему делать все, что он хочет, – передразнивает его голос Джисон, как только его брат выходит из комнаты; пффф.        Он обеспокоен, на самом деле очень обеспокоен, и он хотел бы объяснить, почему. Он знает, в глубине души, конечно, но когда кто-то упоминает об этом вслух. Это бесит Джисона до чертиков.        Он действительно просто позволяет Минхо делать все, что тот хочет, на его собственных условиях. Втягивать Джисона в поцелуи, когда ему скучно, или убеждать его, что лучший способ оживить их совместные вечера – это сладкий ликер или странная травка, которую он покупает у одного из своих друзей, и не то чтобы Джисону это не нравилось, он хронически влюблен в губы Минхо, и он всегда спит как младенец, после той странной травки.        Наконец-то проснувшись как следует, Джисон нажимает контакт Минхо, и старший берет трубку всего после двух гудков.        – Ого, ничего себе, принцесса наконец-то решила перезвонить, да?        – Я спал, Минхо, откуда мне было знать, что ты требуешь моего драгоценного присутствия? – это небольшая ложь, Джисон знает, что они с Минхо договорились о встрече, так что это небольшая расплата. Это далеко не первый раз, когда Минхо обещает позвонить в определенное время, но после продолжительного ожидания Джисона около телефона, когда старший, наконец, звонит, то он просто извиняется и говорит, что забыл; и, что бывает реже, но они могут договориться встретиться в определенное время, а Минхо появляется с опозданием на тридцать минут, пожимая плечами и вяло извиняясь. Когда между ними воцаряется тишина, Джисон задается вопросом: не расхаживает ли нетерпеливо старший по своей по комнате. Ожидая его. Или, будет ли он умолять Джисона поторопиться. Ему стыдно, что он хотел бы, чтобы Минхо умолял его. Джисон хочет, чтобы старший грыз ногти, как это делает он, когда нервничает, и он хочет, чтобы Минхо ждал его, как это делает он.        – Парк? – наконец спрашивает Минхо; это даже не вопрос, это подтверждение и требование. Он мог бы практически сказать: «Парк, я встречу тебя там, сейчас», – и это означало бы то же самое. Он знает, что Джисон кивнет головой, даже если они не смогут видеть друг друга, младший пробормочет «да» или «увидимся там», потому что он настолько предсказуем.        – Конечно, – смущенно откашливается Джисон, он даже не может притвориться, что не хочет видеть Минхо; прошло всего несколько часов, но он скучает по нему. Джисон абсолютно ненавидит то, как сильно он скучает по нему. Это жалко.        – Тогда увидимся.        – Ага, скоро буду. – Поторопись, – шепчет Минхо, и где-то на заднем плане кто-то выкрикивает его имя. Джисон ненавидит себя за то, что ответ слетает с его языка прежде, чем он успевает остановить себя.        – Потороплюсь.        Как всегда, Минхо зовет Джисона, и Джисон прилежно прибегает. Один из них вешает трубку, и Джисону хотелось бы думать, что это он, но тишина слышна задолго до того, как Джисон отнимает телефон от уха.        Джисон потягивается и, еще десять секунд тоскуя по теплу своей постели, медленно выскальзывает из-под одеяла. Он подбирает с пола желтую толстовку, это точно его, но Минхо влез в нее, к ней прилипли короткие черные волоски, дым зацепился за волокна, и это все Минхо, понимаете? Джисон делает глубокий вдох, потому что, даже если его отношения с Минхо иногда могут быть немного странными и нестабильными, боже, как они ему нравятся.        В его комнате все еще прохладно из-за открытого окна. Облака снаружи угрожают дождем, они идут уже несколько дней, погружая город в монотонный серый фильтр, а воздух влажный и пахнущий осенним дождем; Джисон уже не может дождаться, когда город утонет.        Он поднимает свой скейтборд с пола, поглаживая поверхность доски, это странное чувство, которое ему всегда нравилось, с тех пор как он ощутил его впервые. Этот скейтборд – один из многих, которые он купил на свои личные деньги, немного вопреки желанию своей мамы, но она не смогла остановить его в первый раз, когда он вытащил свою копилку и сверкнул гордой улыбкой, что он накопил, и она, конечно, не смогла остановить его, когда он купил доску в начале этого года. Сама доска – сиреневая, и Джисон тщательно нарисовал на ней маленькие черные цветочки, Минхо думает, что это скучно, но Джисон убежден, что это только потому, что он привык видеть свою собственную доску в стиле наркотического прихода: полная различных форм, цветов и персонажей, их так много, что он едва может отличить их друг от друга.        Выходя, он кричит, что уходит, и только его брат отвечает из своей спальни громким ворчанием в знак подтверждения.        Где-то глубоко в своем воображении, по дороге в парк, он представляет, как Минхо расхаживает взад-вперед, словно одержимый, просто ожидая прихода Джисона. Беспокойный и беспомощный, не способный без него ничего сделать.        Это просто не тот случай.        Конечно. Потому что Минхо не такой, и никогда таким не был.        Минхо летит, когда Джисон прибывает к окраине парка, он протягивает пальцы к небу; он касается небес. Джисон, как обычно, впечатлен, как и все остальные здесь. Минхо скачет с одной стороны рампы на другую, он ныряет и левитирует, наслаждаясь кайфом, который он получает от всеобщего внимания. Джисон буквально слышит, как маленькие дети восхищаются, когда Минхо делает так, чтобы простейшие трюки выглядели профессионально, а трюки, которые Джисон даже мысленно не может выполнить, выглядели проще простого. Он точно знает, что Минхо уедет через несколько минут, беспечно зевая, даже если ему нравится, что все пялятся на него так, будто хотят быть им – или, еще лучше, быть с ним. Точно так же, как когда Джисон был ребенком, он останавливается немного в стороне от Минхо, присаживаясь на тротуар и наблюдает за ним. На него забавно смотреть, потому что Джисон знает Минхо, как никто другой, он улавливает небольшие моменты в нем, которые указывают либо на дискомфорт, либо на расслабление: прикусывает ли он нижнюю губу и смотрит в землю или откидывает голову назад и посмеивается.        Как и было предсказано, в конце концов Минхо устает и покидает рампу, зевая и ухмыляясь, он подходит к нескольким людям, которых Джисон узнает, но ему трудно назвать имена, особенно издалека. Их черты размыты и невыразительны с того места, где он сидит, он знает только где Минхо, естественно, Джисон смог бы нарисовать его лицо по памяти, не упуская ни единой детали; каждую родинку, ресничку и несовершенство (не то чтобы они у него были).        Минхо смеется; громко, как и всегда. Один из них предлагает ему косяк, они неосторожны, и Джисон не уверен, делает ли это их крутыми или это просто заставляет их выглядеть дерзкими.        Джисон решает подождать еще немного.        Может быть, Минхо чувствует, что на него смотрит пара глаз, потому что он поворачивает голову и ищет источник. Ищет светло-карие радужки Джисона и, наконец, находит их, его глаза встречаются с Джисоном, и на целую секунду обычный ледяной взгляд Минхо смягчается. Он что-то бормочет одному из своих друзей, делает медленную затяжку, прежде чем, наконец, встать на свою доску. Едва Джисон успевает моргнуть, Минхо уже перед ним.        – Хэй, – приветствует его Минхо. – Сидишь здесь, как какой-нибудь сталкер, я что, настолько горячий?        – Нет, вовсе нет, – смеясь, отвечает Джисон, его взгляд сканирует лицо Минхо, и когда он, наконец, подходит поближе, он замечает небольшой формирующийся красный синяк на его скуле. Черты лица Джисона искажаются, но прежде чем он успевает открыть рот, чтобы прокомментировать это, Минхо опережает его.        – Кстати, извини, что был резок по телефону, – он осторожно заправляет прядь выгоревших голубых волос Джисона за ухо. – Ты в порядке?        – А ты? Что случилось с твоим лицом?        Он проводит пальцем по синяку, он немного припух, но едва заметен, Джисон видит его только потому, что знает, как выглядит совершенно нетронутое лицо старшего.        – Чанбин надрал мне задницу, он должно быть тренируется втайне. Я никогда не проигрываю, – Минхо наклоняется ближе и шепчет это так, словно это секрет. Он улыбается и хихикает, отчего Джисону становится немного лучше. Минхо поворачивается к трем другим людям, и да, теперь, когда упомянуто имя, – тот, невысокий с прямыми черными волосами, спрятанными под бейсболкой, – определенно Чанбин.        – Не то чтобы меня это волновало, но тебе следует быть осторожнее, – Джисон садится на свой скейтборд и отталивается от земли, оставляя Минхо в пыли. Он оглядывается на друга, и тот широко ухмыляется, а затем, секунду спустя, следует за ним.        Джисон пролетает мимо Чанбина, и другого парня – Чана, понимает он, хотя его волосы недавно окрашены в блонд, а половина лица закрыта маской. Это делает его почти неузнаваемым. Его руку обвивает девушка, которую Джисон на самом деле не узнает, он видел ее здесь раньше, но никогда с ними. Она ухмыляется, она самодовольна, как и Чан, но если Джисон будет честен, он не удивится, если на следующей неделе на ее месте окажется кто-то другой.        Похоже, что рампа становится оживленнее, когда Джисон заезжает на нее, несколько человек вокруг отходят в сторону и смотрят, когда он въезжает, и, кажется, часами – Джисон и Минхо по очереди катаются вниз и вверх.        Минхо значительно лучше, и даже сейчас, спустя годы после их первой встречи, Джисон не может не испытывать благоговейный трепет, когда замечает пламенную страсть, которая загорается в его привычных черных глазах. Это завораживает, и Джисон чувствует, как его желудок переворачивается от того же волнения и восхищения, что и в восемь лет.        И, точно так же, как когда они были детьми, когда Джисон делает трюк, Минхо подбадривает его, и когда он иногда поскальзывается и падает на землю, старший подбегает к нему и обеспокоенно спрашивает (даже если он никогда бы не признал этого), в порядке ли Джисон, проводит пальцами по его щекам и осматривает его ладони на предмет повреждений. Привычка, которую он приобрел за год, но только по отношению к Джисону.        Даже если у Джисона болят колени или он морщится от образующихся синяков на коже, он клянется, что с ним все в порядке.        Ближе к вечеру парк быстро опустел. Джисон может поклястся, что все начинается с группы детей и грустных подростков, играющих вокруг или убегающих от реальности, и заканчивается едва ли горсткой скучающих до глубины души подростков постарше или молодых людей, Джисон не может сказать точно их возраст. Он окружен Минхо и остальными.        После этого, не требуется много времени чтобы сначала ушли Чан и девушка рядом с ним, а затем, Чанбин и остальные. В любом случае, парочка все время терлась рядом с ними, и Джисон втайне испытывает облегчение, он действительно не мог выносить их прямо перед своими глазами: хихикающих, трогательных, ведущих себя как школьники в их первых отношениях.        Когда солнце начинает садиться, Чанбин бормочет что-то о работе или тренировках (Джисон не слушает) и, передав Минхо старую металлическую коробочку из-под мятных леденцов, уходит, помахав рукой и кивнув.        – Ты замерз? – Минхо мучается, пытаясь открыть коробочку, прошло много времени с тех пор, как Чанбин ушел, и с тех пор он возится с ней. Он не смотрит на Джисона, когда задает вопрос, но он явно уже знает ответ.        – Ага, не знал, что будет так холодно.        – Глупый, сейчас октябрь, не так ли? – бормочет он с сильным акцентом, жестянка щелкает, когда он, наконец, открывает ее, и Джисон видит, как на его лице вспыхивает торжество. Он вынимает из нее один из трех косяков и кладет его между губ. Затем, еще немного повозившись, он снимает куртку и набрасывает ее на плечи Джисона. – Я всегда должен заботиться о тебе, ты что, ребенок?        – Я не просил, ты сам мне предложил, м? – Джисон надевает ее поверх толстовки, и не признает, что куртка действительно согревает его, но он улыбается и прислоняется к Минхо, и это определенно достаточное доказательство для старшего. Минхо цыкает на Джисона, но, несмотря на это, он обнимает его, притягивая так близко, что они проводят остаток своего времени в парке, делясь теплом своих тел.        Их смех эхом разносится между пустыми зданиями, наряду с грохотом колес досок по асфальту. Джисон протягивает руку к Минхо, оставляя место, чтобы старший сделал то же самое. Он читает мысли Джисона и довольно усмехается себе под нос, но тоже не может удержаться и тоже тянется к нему. Кончики их пальцев касаются друг друга, и Минхо берет инициативу на себя, чтобы переплести их должным образом, удовлетворяя Джисона и его намерения, он поворачивает лицо обратно к дороге и улыбается сам себе.        Минхо – скорее наблюдательный человек, в отличие от Джисона, которому трудно держать свои мысли в голове. Он смотрит поверх профиля Джисона, изучая, как наклоняется его нос и как надуваются губы, он слушает его мелодичные смешки или энергичные разговоры: пять минут о том, какая крупная кошка действительно победила бы в драке (Джисон утверждает, что это – тигр, даже если у ягуара есть все шансы). У Джисона нет проблем с тем, чтобы сказать, что он считает Минхо горячим или даже хуже, интимнее: красивым. Минхо не может так, как человек, который наблюдает, и это только потому, что он не может вспомнить, как часто он прямо говорил, что было у него на уме.        Он хорошо осознает множество сбивающих с толку чувств, которые у него возникают. Например, он думает, что Джисон тоже красив, и ему нравятся мягкие розовые щеки и светлые нежные глаза, и в противовес этому стройные и подтянутые мышцы, его…        Минхо делает глубокий вдох, отводит взгляд от Джисона, его губы изгибаются в маленькой постыдной улыбке. Он упаковывает беспорядок чувств в коробку, которую, по его мнению, лучше открыть позже… или никогда.        Остаток вечера они вместе исследуют город, который уже знают наизусть. Катаются по переулкам и помечают маркерами свои инициалы на мусорных баках, или на стенах вокруг гавани, или на складах в почти, но не совсем заброшенном промышленном районе. Они катаются по лестницам и до крови обдирают колени и локти, в уединении друг с другом они позволяют себе потерпеть неудачу так, как не делают этого в парке, где большинство смотрит на них с предвкушением и ожиданиями.        – Смотри! – Джисон тихо ахает и указывает на крышу здания, такого большого, что оно почти поглощает их целиком. Это большая сова с блестящими коричневыми перьями и ярко-желтыми глазами, светящимися, как две большие луны. Джисон не может решить, дико неуместно ли это или идеально подходит моменту, но это определенно необычное зрелище. Кричащие чайки, окружающие гавани, или стаи голодных голубей – в этом нет ничего необычного, но сова, это... это странно? Джисон чувствует, как по его спине пробегают мурашки.        – Я думал, совы должны быть такими… безумно редкими? – спрашивает Джисон, как будто старший должен знать; и когда он поворачивает голову, чтобы снова посмотреть на сову, она исчезла, как будто ее никогда и не было. Оставляя тень там, где она раньше сидела.        – Я не знаю, я никогда не видел ни одной, – Минхо говорит так, как будто ему все равно. Он борется с ветром, пытаясь зажать сигарету губами.        – Я тоже, – шепчет он в ответ.        – Бабушка всегда говорила, что это плохие предзнаменования, – Минхо делает глубокий вдох и выдыхает дым, наконец ему удается прикурить. Как только сигарета зажигается, он встает на свою доску и стартует, оставляя Джисона позади.        Джисон тихо выдыхает «хей» и спешит за ним, не собираясь оставаться один в темноте, особенно в каком-нибудь заброшенном переулке, кто знает, какие сумасшедшие типы прячутся в тени (читайте: такие люди, как Минхо и Джисон).        Он почти обгоняет Минхо, который едет с закрытыми глазами и сигаретой во рту, он чувствует ветер, глубоко вдыхает воздух. Он пребывает в покое.        Минхо открывает глаза, как будто чувствует, что Джисон наблюдает за ним, и целую секунду Джисон клянется, что обычные черные как смоль глаза светятся ярко-желтым, очень похожим на совиный. Это ужасно, и Джисон задерживает дыхание, пока старший не моргает и не возвращает своим глазам их нормальный цвет.        – Ты в поря…        – Ты великолепен, – перебивает его Джисон, успешно выведя Минхо из равновесия.        – Ниx.. чего? Отвали, – цокает Минхо, бормочет сердитые ругательства себе под нос, прежде чем ускорить ход.        Неясно, злится он или нет, скорее всего, нет, но такие высказывания всегда приводят его в замешательство, поэтому он продолжает ехать прямо, не отвечая Джисону, делая его голос белым шумом в своих ушах. Минхо не останавливается, пока они не оказываются за пределами практически единственной круглосуточной закусочной, в которую все еще можно зайти.        Это еще один момент, их репутация не так уж хороша, никто не является большим поклонником их скейтбордов, пачкающих ларьки, или их противных громких голосов (в основном, Джисона, если честно). Когда они заходят внутрь и колокольчик над дверью объявляет об их прибытии, двадцатилетняя девушка за прилавком громко стонет. Минхо отвтешивает ей комплименты на протяжении всего их пребывания, надеясь, что она не будет взимать с них дополнительную плату за молочные коктейли большого размера или за топпинг для картофеля фри.        – Попробуй еще раз завтра, малыш, может быть, в следующий раз это сработает.        – Определенно, – Минхо как обычно натягивает улыбку в ответ на что-то кокетливое, и когда Джисон видит, он сильно пинает его под столом. Старший взвизгивает от боли и бросает на него взгляд исподлобья, как будто Джисон не понимает, что он делает им обоим одолжение.        – О боже мой, поехали уже, я чертовски устал, – скулит Джисон за спиной Минхо, дергая его за край куртки. Минхо отмахивается от него и изучает чек, который получил.        – Ага! Смотри, – он тычет чеком в лицо Джисону. – Она не взяла с нас около трех долларов, флирт действительно работает.        – Вау, ты меня поражаешь.        – Да-да-да, идем, уже, – Минхо легонько хлопает Джисона по заднице и выпроваживает его наружу, – Кстати, можно я переночую у тебя?        – Когда это ты не мог?        Минхо пожимает плечами: когда это он не мог? Его родители привыкли к пустой кровати или к отсутствию его дома. Это не его вина, что ему нравится проводить время с Джисоном, и он знает, что его мама гораздо более строга, когда дело доходит до времени отхода ко сну и комендантского часа, и что ж, она также делает все возможное, пытаясь ограничить время, которое Джисон проводит с Минхо. Поэтому, слишком легко – тайно подняться по пожарной лестнице Джисона, провести ночь и выйти до того, как его мама успеет ворваться в комнату утром.        – Воу, воу, воу, – Минхо останавливает их обоих у входа в дом, когда Джисон достает ключи, код не работает так поздно ночью. – Мне тоже сегодня можно зайти через главный вход?        – Ага, мама в любом случае должна крепко спать.        – Значит, ничего страшного, что я сегодня не полезу по пожарной лестнице? Потому что у меня это действительно хорошо получается, – Минхо сверкает глазами и поднимает рукав своей толстовки, напрягая бицепсы для Джисона. Младший смотрит несколько секунд, затем поднимает глаза на Минхо, когда чувствует, как смущающий жар распространяется по кончикам его ушей и щекам.        – Просто… просто не шуми, ладно?        – Не шуметь?! – восклицает Минхо достаточно громко, чтобы разбудить все здание. Джисон поворачивается к нему и сжимает его губы, выглядя почти разъяренным. – Я не знаю как не шуметь, – бормочет он, сквозь пальцы Джисона.        Четыре пролета спустя Джисон держит ключи от своей квартиры в одной руке, а другой все еще крепко сжимает губы Минхо.        – Обещай, обещай быть тихим, Минхо, – старший кивает, и с этим молчаливым согласием, Джисон отпускает его.        Они на цыпочках с чрезмерной осторожностью пробираются в комнату Джисона. Когда Джисон проходит мимо комнаты своей мамы, он заглядывает внутрь, и она спит, как он и думал, он шепчет ей: «Минхо останется на ночь», в основном в качестве оправдания, конечно же, чтобы она не могла утверждать, что он не предупреждал ее.        Минхо направился прямо в комнату Джисона, и младший застал его там, на своей кровати, играющим с зажигалкой; он безуспешно пытался зажать косяк между губами. Он даже не успевает спросить есть ли у Джисона зажигалка, до того, как младший разозлился.        – Не в моей гребаной комнате, – он выхватывает косяк у него изо рта и вместо этого подталкивает его к окну, заставляя вылезти наружу. – Ты знаешь, что не можешь этого делать, вот почему у меня есть пожарная лестница.        – Значит, это не для меня? Не для того, чтобы я мог взбираться по ней?        – У предметов может быть несколько предназначений.        Оказавшись снаружи, Джисон стоит близко к окну, пожарная лестница всегда была шаткой и, по его собственному мнению, очень неустойчивой. Учитывая, что они оба боятся высоты, он не понимает, как старший выдерживает находиться на ней так долго. Минхо опирается на перила и наблюдает, как Джисон разжигает для него косяк.        – Дай мне, – требует он и протягивает руку. Джисон делает глубокий вдох и выпускает дым на Минхо.        – Ты у меня в долгу.        – За что?        Джисон немного задумывается.        – За то, что позволяю тебе ночевать здесь каждый день? Дживун все время смеется надо мной, это ранит меня, – он делает сердце руками и «разбивает» его напополам.        – Я также плачу за твою еду каждый раз, когда мы гуляем, и я позволяю тебе курить мою травку, и я также…        – 1:1, – он видит, как Минхо снова произносит одними губами: «дай мне», поэтому сдается и отдает косяк.        Атмосфера, в которой они сейчас находятся, кажется, одна из любимых Минхо, спокойная и безмятежная. Холодный ночной воздух гладит их по щекам, как будто в нем воплотилась пара любящих рук, множество звуков окружающего их города завораживают и успокаивают: будь то гулкие гудки разочарованных водителей или громкая болтовня, исходящая от групп друзей, идущих нетвердыми шагами из клуба. Если Джисон действительно зажмурит глаза и сконцентрируется, он почти сможет улавливать разговоры: ему интересно, кто такая Мишель, и действительно ли она ответила своему бывшему, какую оценку получит Алекс, кем бы он ни был, за задание, которое они отправили за три минуты до срока, он находит забавным, когда кто-то долго рассуждает о плюсах и минусах усыновления кошки (минусов нет). Они должны встретиться с Минхо, Джисон уверен, что они пришли бы ко многим соглашениям. Он открывает рот, чтобы спросить Минхо, слышал ли он тот же разговор, но останавливается как вкопанный, когда смотрит на старшего; он так спокоен, что это почти редкость.        Джисон знает, что старшему трудно открыться, он запихивает свои большие чувства в коробки и гробы и заколачивает их гвоздями, глубоко закапывает и ставит над ними мраморные надгробия. Он позволяет им умереть, позволяет им немного убить его в процессе. Он всегда надеется, что сможет достучаться до Минхо, боясь, что однажды все, чем он станет – это кладбище, но очень трудно вытягивать из него мысли, все равно что пытаться заставить собаку что-то выплюнуть после того, как она съела что-то, что ты случайно уронил на пол.        Но уже почти два часа ночи, Минхо в своей стихии, и его дыхание ровное и спокойное, только прерывистое, когда он моментами задыхается от дыма, Джисон решает не мешать ему. Он просто делает три шага, которые разделяют их, наклоняется к Минхо и решает, что ничто из того, что Джисон должен сказать, не может сравниться с тем, что они чувствуют прямо сейчас.        Бог знает, что это такое, Джисон не позволяет себе думать об этом больше доли секунды, а для Минхо это похоронено на глубине шести футов где-то на кладбище его сердца.        В какой-то момент, предполагает Джисон, Минхо прекращает курить, тушит окурок о перила и бросает его в пустую банку из-под пива (действующую пепельницу), которую Джисон так церемонно оставил для них, в опасной близости от падения с четырех этажей на землю. Теперь, когда его руки ничем не заняты, он занимает их кое-чем другим; он оборачивает их вокруг Джисона.        Кажется, что прошли часы, когда они, наконец, отстраняются друг от друга и заползают обратно в тепло комнаты Джисона. Они молчат, только обмениваются понимающими взглядами, общаясь исключительно посредством телепатии. Джисон стягивает толстовку через голову, роняя ее на пол у своих ног, обнажая голую грудь, Минхо следует за ним, снимая сразу и кофту с длинным рукавом, и футболку, что была под ней.        Когда Джисон подтягивается ближе к Минхо, становится совершенно очевидно, насколько расширены его зрачки, как растущий румянец распространился от яблок его щек к груди; возможно, он и хорош в том, чтобы скрывать чувства, но его тело – нет. По крайней мере, это то, в чем Джисон убеждает себя, когда старший, наконец, открывает рот, чтобы прошептать: «Мне так скучно», как он всегда делает. Всегда. Без исключения. Как будто то, что они собираются сделать, приемлемо только в том случае, если Минхо сначала представит какое-нибудь нелепое оправдание.        – Да? – выдыхает Джисон, руки Минхо опускаются ему на затылок.        – Ага, ты же знаешь, как избавиться от скуки, верно? Джисон кивает, он знает, как Минхо избавляется от скуки. Самым большим недостатком Джисона (немного преувеличенным) всегда было то, что он слишком легко уступает, когда дело касается старшего, он подчиняется под темными проницательными глазами без вопросов, делает все, что тот говорит, даже не задумываясь. Он позволяет Минхо делать то, что тот хочет, если это означает, что он ответит ему небольшими жестами внимания.        Но он никогда не целует Минхо первым, даже если борется с каждым желанием сделать это. Нет, если Минхо накурится и почувствует, что ему скучно и он возбужден, Джисон не позволит себе выдать себя, пока старший не докажет, что хочет его, как будто это спасет его достоинство на какое-то время.        Поэтому, Джисон наклоняется и кивает, он точно знает, как спасти Минхо от скуки, но не он будет инициатором этого. Минхо – единственный, всегда, и сейчас – не исключение. Джисон слегка приподнимается на цыпочки, чтобы лучше дотянуться, даже если их рост почти одинаковый. Минхо захватывает губы Джисона в поцелуе, который начинается мягко и страстно. Как кусочки глины, что плавно склеиваются воедино, или два пазла, четко прилегающие друг к другу. Все эти клише. Поцелуй, который вскоре перерастает во что-то голодное и отчаянное, руки Минхо блуждают по спутанным волосам и худощавому торсу Джисона, они держатся изо всех сил, как будто Джисон вот-вот ускользнет из его пальцев.        Он страстный и возбужденный, он удовлетворенно хихикает, когда Джисон скулит ему в рот, и даже если Минхо был тем, кто в основном жаждал обладать Джисоном две минуты назад, он уже одержал верх, притягивая младшего ближе, покусывая его кожу, бормоча что-то, чтобы разозлить его, что-то, что он скорее всего забудет к утру, потому что это на самом деле не имеет значения. Когда они отстраняются друг от друга, чтобы вдохнуть немного кислорода, он смотрит на Джисона сверху вниз с самодовольной улыбкой, как будто выиграл какое-то дурацкое пари, и Джисону хочется стереть ее с его лица, посмеяться над ним, потому что он может чувствовать возбужденное сердцебиение Минхо в своей груди или очень-очень специфический розовый оттенок его румянца, что он может описать только тогда, когда увидит его, как вот например сейчас. Но Джисон не находит слов.        Минхо лихорадочно прогоняет все предложения, которые были у него на уме. Его руки оставляют Джисона на короткую секунду, чтобы нащупать пуговицу на джинсах, а затем спустить их вниз так низко, как он мог, не отпуская Джисона. Хотя он явно помучился, его руки снова на младшем, он снимает штаны и делает несколько шагов назад, пока его голени не упираются в кровать Джисона.        Он сажает младшего к себе на колени, его руки пробегают по спине, проводя пальцем по костлявому позвоночнику, он целует маленькую луну, которую Джисон вытатуировал на одном плече, и солнце на другом; интересно, знает ли мама Джисона, что они у него есть? Знает ли она, что Минхо был тем, кто уговорил его на это, помог ему перенести его ленивые каракули из альбома для рисования на кожу? Знает ли она, что Минхо, также, был тем, кто дрожащими руками макал иглу в чернила и тыкал в кожу Джисона, пока фигуры не начали обретать форму. Он ухмыляется, гадая: знает ли она, что он сейчас делает с ее сыном?        Джисон обнимает Минхо за плечи, и хихикает, когда старший утыкается лицом в изгиб его шеи. Если это вообще возможно, он пытается придвинуться еще ближе, потому что точно так же, как Минхо боится, что Джисон может ускользнуть у него из рук, младший чувствует то же самое. Как будто их время вместе ограничено, и они оба делают все возможное, чтобы провести друг с другом еще одну секунду.        – Взволнован? – шепчет Минхо, он переводит взгляд вниз между ними, смеется над Джисоном и убирает волосы с покрасневшего лица, когда они снова встречаются взглядами. – Ты что девственник? Собираешься спустить прямо в штаны, как какой-нибудь глупый похотливый шестнадцатилетний подросток? – Минхо смеется ему в лицо и наблюдает, как краснеют его щеки. Джисон слишком смущен, чтобы ответить, вместо этого он целует его. Он знал старшего достаточно долго, чтобы понять, что это единственный способ заставить его замолчать.        Они переворачиваются, Минхо седлает Джисона, подминая его под себя.        Его пальцы тянутся к поясу спортивных штанов Джисона, он зацепляет их вместе с резинкой нижнего белья.        Вот тогда Джисон приходит в себя. Мгновенно протрезвев.        – Подожди, – Минхо замирает, утыкаясь лбом в бицепс Джисона, рука застывает на месте. – Эм, Дживун бросал... не очень тонкие намеки, что… он может нас слышать, ты... ты не возражаешь, если мы сделаем это, когда останемся одни?        – О, конечно, когда угодно, – Минхо оставляет легкий поцелуй в уголке его рта. Медленно, но верно, волшебство ослабевает, их поцелуи становятся все более ленивыми и сонными, пока они едва держатся друг за друга. Джисон, наконец, стирает вкус травы и дыма со своего языка, по крайней мере, пытается это сделать. Он вдыхает Минхо, и это одновременно странно и знакомо, заставляя его чувствовать себя немного неловко. Это Минхо, и так было всегда, Джисон не знает, хорошо это или нет.        – Я вернусь через секунду, – Джисон выскальзывает из объятий Минхо, подальше от надежных рук и теплых одеял.        – Решил закончить без меня? Грубиян, – бормочет Минхо, уже наполовину засыпая.        – Заткнись.        Джисон точно не засекает время, но Минхо протягивает ему руку, когда он возвращается, как будто прошли годы с тех пор, как они в последний раз видели друг друга, это не могло быть так долго.        – Мхм, вернись, пожалуйста, у меня кружится голова, – говорит он, закрыв глаза и нахмурив брови.        – Ты в порядке? – спрашивает Джисон, пролезая между стеной и Минхо, старший пристраивается к Джисону так быстро, как только может, обнимая его за талию.        – Плохая травка.        Джисон слегка посмеивается, он проводит пальцами по волосам Минхо, прекращает внутреннюю борьбу с самим собой и наклоняется, чтобы легко поцеловать его в губы. Минхо мурлычет и целует в ответ, но совсем легко, прежде чем отстраниться.        – Черт… ты хорошо целуешься, кто тебя научил?

ᗧ·····●····· 🍋

– Я пригласил Ханну на танцы, – выпаливает Джисон, его лицо начинает пылать в ту секунду, когда Минхо поворачивается к нему с легким удивлением на лице.        – Круто, что она сказала? – Джисон поджимает губы при этом вопросе и тихо бормочет, что она согласилась пойти с ним.        Между ними воцаряется тишина, напряженная тишина, Минхо, честно говоря, кажется незаинтересованным, и когда Джисон больше ничего не говорит, он пожимает плечами и откручивает крышку на своей коле, выпивая почти всю ее залпом. На его лице все еще написана самодовольная и довольная ухмылка после того, как он надрал задницу Джисону в «Госпоже Пакман», «Мортал Комбат» и «Танцевальной революции» и практически во всех других играх, в которые они играли. Как будто он снова и снова прокручивает в голове зрелище поражения Джисона.        Они сидят на бордюре перед теперь уже закрытой аркадой, учитывая, сколько денег они вдвоем тратят там каждую неделю, можно было бы подумать, что владелец проявит к ним некоторое снисхождение и позволит остаться всего на несколько минут после закрытия, но не-а, ровно в десять вечера дверь закрывается. Минхо был раздражен, даже если он знает, что явно неправ, и знает, что они не делают ничего, чтобы заслужить какое-либо особое отношение; даже если он хотел бы, чтобы это было так. Им обоим скучно, и они не заинтересованы в том, чтобы идти домой, хотя у Джисона приближается комендантский час.        Минхо больше ничего не спрашивает ни о никогда не упоминавшейся ранее Ханне, ни о печально известных школьных танцах, он никогда не был особенно заинтересован в том, чтобы идти на них, и, насколько Джисону известно, у него нет пары на этот раз, даже если половина его класса выстроилась бы в очередь, более чем счастлива сходить с ним.        По какой-то богом забытой причине Минхо решил поиграть в молчанку или что-то в этом роде, и это сводит Джисона с ума, он жует внутреннюю часть щеки и чувствует, как нервно потеет. Минхо не говорит ни слова, он просто продолжает запихивать в рот желейные конфеты, купленные в магазине, почему-то выбирая исключительно те, что со вкусом лимона. – Ты же целовался раньше, верно? – спрашивает Джисон, нарушая тишину и, честно говоря, делая ее скорее странной, чем комфортной.        – Тц, конечно.        – И, типа, чисто гипотетически, как бы ты отнесся к тому, чтобы поцеловать кого-нибудь?        Нахмурив брови, Минхо поворачивается к Джисону.        – Чего? – он слегка наклоняет голову, изучая реакцию Джисона. – Ты... ты никогда никого раньше не целовал?        Улыбка на лице Минхо одновременно зловещая, дразнящая и жалостливая. У Джисона не хватает уверенности, чтобы сказать ему это; нет, он ни разу ни с кем не целовался. Но его смущенное выражение лица выдает его.        – Реально? Никогда, никогда? Даже легкого поцелуя в губы? Тебе, блять, только что исполнилось пятнадцать.        – Н-не осуждай меня, – отчаянно выпаливает Джисон, – у меня просто не было возможности, легкий флирт, в котором я хорош… у меня было много практики в нем, н-но поцелуи?        – Это просто поцелуй.        – Это не просто поцелуй, что, если Ханна захочет поцеловать меня, а я облажаюсь, я не хочу позориться, у меня все еще есть репутация. – Репутация, – фыркает Минхо, скептически относясь к тому, что у него вообще есть репутация, которой можно навредить. – Это не так сложно, – Минхо качает головой, изучает одну мармеладку, прежде чем проглотить ее.        – Ну, тогда я буду винить тебя, когда Ханна захочет поцеловать меня, а я засуну свой язык ей в горло и случайно задушу ее до смерти, – Джисон скрещивает руки на груди, таким образом, показывая, что он серьезен на счет обвинения.        Вздохнув, Минхо откладывает свои сладости, как будто он немного раздражен, и делает последний глоток колы.        – Хочешь попрактиковаться? – спрашивает он так, как будто это ничего не значит… абсолютно ничего не значит.        – Мы? Здесь? Сейчас? С тобой? Здесь? – Джисон заикается и указывает на землю, где они сидят, уверенный, что на улице не так много людей, и машины почти не проезжают мимо них в это время, но все равно это очень публично и очень неловко. Затем он указывает на них двоих, как будто это еще один момент, который явно ставит его в тупик. Минхо снова пожимает плечами, как будто это ничего не значит. Разве это ничего не значит?        – Ага, это будет быстро, я научу тебя нескольким советам и хитростям. И после, я смогу... оценить тебя? Я буду предельно честен.        – Я не сомневаюсь, – Джисон морщится при мысли о том, как Минхо смеется над ним, что он, несомненно, сделает.        – Так что? – Минхо невозмутим.        – Ты серьезно? – спрашивает Джисон, потому что теперь он никогда не простит Минхо, если тот отвернется и это все окажется какой-нибудь безжалостной шуткой.        – Это не такое большое событие, просто тренировочный поцелуй, тебе даже не обязательно считать его своим первым. Несмотря на то, что мне чертовски скучно, подшучивать над тобой, потому что ты не умеешь целоваться, но кажется, это будет самое веселое, что я могу получить прямо сейчас, – Минхо сначала звучит почти раздраженно, а под конец, как будто он предложил эту идею только для своей собственной выгоды.        Окей. Джисон делает глубокий вдох и кивает после минутного раздумья. Конечно. Это могло бы сработать, Минхо просто поцеловал бы его, дал бы ему несколько советов, а затем через несколько недель на танцах, он мог бы уверенно поцеловать Ханну и бум, не разрушить свою репутацию. Плюс, как говорит Минхо, ему просто скучно, а Джисону просто нужен совет, это даже не повлияет на их дружбу. Просто поцеловались и забыли, и им даже не нужно вспомнить, что это вообще когда-либо происходило. Джисон даже уверен, что если он никогда больше не поднимет эту тему, Минхо тоже не сделает этого.        После того, как Минхо в последний раз спросил Джисона, действительно ли он уверен, они придвигаются немного ближе друг к другу, Джисон едва оправился от того, что стал ярко-красным после вопроса о том, как целоваться, и теперь, когда Минхо обхватывает его щеки ладонями, они снова горят огненно-красным.        Минхо шепчет Джисону, чтобы тот расслабился, и тот старается изо всех сил, терпеливо ждет, пока старший сократит расстояние между ними.        Минхо – самопровозглашенный эксперт, и, по собственному скромному и абсолютно не предвзятому мнению Джисона, возможно, он действительно таковым является. Старший наклоняет их головы, чтобы углубить поцелуй, он гладит щеки Джисона большими пальцами и комментирует между вдохами, какие они мягкие. Предполагается, что это будет просто быстрый поцелуй, так что Джисон понимает суть, но они оба жаждут большего, не думая о многих последствиях, которые это может повлечь за собой. Минхо облизывает рот Джисона, и младший едва понимает, что он делает, но ему нравится, поэтому он открывает рот, приглашая Минхо, мгновенно понимая, как много потерял, не целуя людей раньше. Или, может быть, просто не целуя Минхо раньше.        Это то, о чем он будет думать неделями, о сладком взрыве лимона и колы на языке Минхо, который он сможет ощутить во рту, когда они наконец отстранятся. Он задается вопросом, действительно ли ресницы Минхо щекотали кожу на его щеках или все это было в его воображении.        Хотя это его первый и единственный поцелуй, который у него когда-либо был, Джисон уверен, что он останется в топе даже через пять лет, когда он, скорее всего, поцелует больше людей.        – Не так уж плохо, верно? – выдыхает Минхо, он убирает руку с лица Джисона и опускает ее на его затылок, он кивает, взволнованный, и наклоняется за добавкой, не спрашивая; Минхо позволяет, потому что, по крайней мере, он может быть хоть немного внимательным к нему. Джисон почти теряется в собственном воображении, забывая, что все это реально, он действительно нависает над Минхо на каком-то грязном тротуаре, обвив руками его шею. Он забывает, что, по сути, выпрашивает еще, тихонько поскуливая и возбужденно хихикая, он забывает об этом, пока Минхо не дает ему то, что он хочет. Он позволяет своей руке упасть на бедро Джисона, и даже если странно приятное чувство внизу живота растет, требуя большего, он быстро отстраняется. Это Минхо, Минхо, делает это, Джисон запоздало осознает это, хотя его щеки пылают и краснеют от смущения, он отпускает своего друга и пытается вести себя спокойно.        – Не... не так уж плохо, – комментирует он, Минхо откидывается назад и кивает, поворачивая лицо обратно к улице перед ними. Он поднимает с земли свой пакет с конфетами и продолжает искать мармеладки со вкусом лимона.        – На троечку с плюсом, – комментирует он почти небрежно.        – На троечку с плюсом? – обеспокоенно восклицает Джисон.        Такая низкая оценка может быть неточной, но для Минхо это эффективный повод предположить, что Джисону, возможно, просто нужно немного больше практики. Читайте: практики с ним.        Это доходит до Джисона неделю спустя, и тогда он понимает, что это практически первый раз в его жизни, когда он слышит, как Минхо просит о чем-то (ну, почти, по крайней мере, он не делает этого явно). Они снова проводят свой пятничный вечер в аркаде, слоняясь под тусклыми неоновыми огнями, Минхо только что выиграл партию в аэрохоккей и играет с одним из дисков, когда поднимает его. Сдержанно и беспечно. Вопрос, замаскированный под простое желание помочь другу.        – Если ты действительно боишься, что облажаешься с этой девушкой... Если хочешь, мы могли бы потренироваться снова, – он кладет диск на стол для аэрохоккея, полностью намереваясь победить Джисона в восьмой раз.        Джисон все еще пытается понять, действительно ли он был так плох в поцелуях, или это просто Минхо, наконец, вынужден просить о чем-то после того, как потратил годы, просто получая, получая, получая все, что он хочет. Старший по-прежнему делает акцент на «если ты боишься, если ты хочешь», как будто то, что сейчас произойдет, зависит только от Джисона.        – Я не против этого, так что...?        Конечно, если Минхо не против, Джисон тоже этого хочет. Чтобы стать лучше в поцелуях, конечно же, для этого необходимо оттачивать навыки, прежде чем он сможет применить их по-настоящему. После того, как Минхо одержал очередную победу в аэрохоккее, он осторожно ведет их в кабинку туалета, которую, вероятно, никогда раньше не убирали, где они проводят остаток вечера, пока владелец, наконец, не находит их и не выгоняет ровно в десять.        В течение четырех недель они продолжают это делать в галерее или прямо на тротуаре. Они целуются, и на вкус это как подростковая тоска, сигаретный дым и мармеладки со вкусом лимона. Джисон использует отговорку, что школьные танцы все ближе, и ему нужно больше практиковаться, даже если это означает, что они должны делать это в пустых классах, когда их вместе отправляют на отработку, или в комнате Джисона, когда его дверь закрыта и заперта для пущей безопасности. И Минхо соглашается, конечно, Джисон все еще новичок, ему предстоит пройти долгий путь, поэтому он более чем рад помочь, улыбаясь или беспечно пожимая плечами. Минхо все равно часто бывает скучно, и он шутит, что лучший способ избавиться от скуки – это поцелуи.        Наконец, настает время школьных танцев, Джисон приглашает Ханну, и, к удивлению, Минхо тоже там, с другом из своего класса.        Как и ожидалось, медленные танцы с Ханной – кульминация вечера, конечно. Его влажные ладошки на ее талии, а взволнованный взгляд ищет ее, когда наступает подходящий момент, он наклоняется вперед и целует ее, она целует его в ответ, но это ненадолго – момент проходит так быстро, что Джисон даже не успевает его осознать. Само по себе поцелуй вышел неплохим, но это не те взрывы и фейерверки, с которыми он познакомился с Минхо. После этого он причмокивает губами, и вместо вкуса лимона это скучный и слабый привкус дешевой помады Ханны.        Это случайность, а может, и нет. Но Минхо и Джисон оказываются в незапертой кладовке. Возможно, Джисон и Ханна не были той парой, какой он их себе представлял, и Минхо признается, что пришел только потому, что ему было бы скучно проводить вечер пятницы в одиночестве.        – Ты знаешь, как избавиться от скуки верно? – смеется Минхо, и его руки опираются на стену позади Джисона, по одной с каждой стороны его тела.        Мама Минхо обещает забрать их, и пока они ждут, они проводят время, жадно исследуя друг друга голодными руками и губами. Это – кульминация вечера. Когда мама, наконец, звонит Минхо, чтобы сказать им, что она на улице, Минхо поправляет галстук и приглаживает волосы Джисона.        – Пять, – бормочет он.        Это определенно та оценка, которой Джисон доволен.        Джисон и Ханна не являются предметом разговоров в городе сразу после танцев, нет, в конце вечера она оказалась с каким-то придурком из старшего класса. Вместо этого ходят слухи, что Минхо и Джисон были замечены выскользнувшими из кладовки с красными зацелованными губами и в растрепанном виде.

ᗧ·····●·····ᗣ

       Возможно, худшим качеством Джисона является то, что он может спать, несмотря на обилие орущих будильников.        В первую очередь потому, что из-за этого он не раз опаздывал в школу: просыпался на несколько часов позже после бессознательного сна. Во-вторых, потому что Дживун очень сильно ненавидит Джисона за это, потому что, Джисон не просыпается от будильников, которые он поставил для себя, зато обязательно просыпается Дживун, что часто приводит к тому, что старший брат пинком открывает дверь или колотит в стену, разделяющую их комнаты, чтобы разбудить его.        Самая абсурдная вещь, которую Джисон усвоил за все это время, заключается в том, что, несмотря на то, что его мозг изо всех сил старается не заснуть, самый простой способ разбудить его – просто произнести его имя в пределах слышимости. Это могло быть на выдохе, шепотом или, чаще всего в их доме, выкрикивали вперемешку с ругательствами.        – Дживун, ты слышал, приходил ли Джисон домой прошлой ночью?        – Нет, но обувь его и Минхо стоят в холле.        Как будто что-то просто щелкает, Джисон открывает глаза, мозг соединяет его и Минхо имена, слетающие с губ его мамы и брата. Его подсознание разбудило его, но у него нет времени среагировать; он все еще приходит в себя, когда слышит, что дверь в его комнату открывается. Он лежит лицом к стене, уставившись на грязно-белый цвет. Минхо прижат к его спине, а его руки сомкнуты вокруг талии Джисона, как это было, когда они засыпали. Он слышит, как Минхо слегка похрапывает ему в ухо, потому что, видит бог, Минхо может проспать почти все; он спит даже крепче, чем Джисон.        Может быть, если Джисон задержит дыхание и притворится крепко спящим, его мама просто закроет дверь и оставит их в покое, но он может чувствовать ее присутствие на пороге в комнату, она мысленно бросает в них кинжалы, или, по крайней мере, в Минхо. Должно быть прошла целая минута, но ничего до сих пор не произошло, сердце Джисона бьется так быстро, что у него болит грудная клетка, Минхо спит, мама Джисона застыла, молча наблюдая за ними. Они обнажены… чрезвычайно сильно, покрывала упали на пол ночью, она может видеть все. Она может точно увидеть все, что происходит между ним и Минхо, как будто их отношения – это многослойная луковица, которую она может исследовать. И все это, лишь бросив один быстрый взгляд на их переплетенные тела.        После некоторого глубокого раздумья, Джисон делает глубокий вдох и поворачивает голову.        Его мама смотрит на него сверху вниз, как какой-то безбожный бессмертный судья, собирающийся отправить его в ад за все грехи, которые он совершил. Ее взгляд скользит по нему, а затем по Минхо: его взъерошенным черным волосам и нескольким засосам возле шеи.        Это обычная, знакомая реакция к настоящему времени, она фыркает и захлопывает за собой дверь, когда наконец решает уйти, по пути она ворчит, что для него приготовлен завтрак.        Джисон стонет. Минхо шевелится сзади, слегка давится собственной слюной и перекатывается на спину, одна рука все еще полностью зажата под Джисоном.        – Хей, – фыркает Джисон и хлопает Минхо по плечу; ему удается разбудить его с одной попытки.        – Что?        – Ты вчера не запер гребаную дверь.        – Ну и что? – Минхо пытается открыть глаза, но в комнате слишком светло, или он слишком устал от чего-то.        – Мама чертовски зла.        – Оставь ее в покое, она злится каждый раз, когда я переступаю порог.        Джисон раздраженно выдыхает, это у них семейное. Он даже не знает, что делать, встретить ее гнев лицом к лицу или запереться здесь с Минхо навсегда, он же может спуститься по пожарной лестнице без обуви, Джисону было бы все равно.        В комнате снова воцаряется тишина, Джисон думает, что Минхо снова погрузился в сон, может, это и к лучшему, на целую секунду ему хочется, чтобы это было так, но затем желудок Минхо издает просто яростный рев, и Минхо гладит его рукой.        – Ммм... проголодался.        Джисон рассматривает возможность разбить голову о стену, совершить самоубийство, совершить военное преступление и отправиться в тюрьму, что угодно лучше, чем идти туда, он вообще этого не хочет, мама Джисона злится на Минхо, Джисон злится на Минхо за то, что он заставил ее злится на него. Минхо все равно, потому что его отношения с Джисоном были и остаются неизменными, и он может разозлить кого-нибудь в процессе, что он бесстыдно любит делать.        – Знаешь, мама, наверное, сидит за обеденным столом, если она сейчас дома, а она, вероятно, работает сегодня дома… – пробормотал Джисон, роясь в своем комоде в поисках футболки, которая не пахнет Минхо.        – Ага, да, не говори, не смотри на нее, не дыши, так будет лучше для всех, – продолжает Минхо, закатывая глаза, он застегивает джинсы в которых был вчера, хватает футболку из комода Джисона, случайно это оказывается одна из его собственных.        Минхо на самом деле все равно, но он знает, что Джисону не все равно, поэтому он всегда соглашается на все, что Джисон говорит ему делать в присутствии его мамы, потому что, несмотря на то, что многие говорят о нем за его спиной, у него все же есть, по крайней мере, капля уважения.        – Эй, остынь, я могу уйти отсюда прямо сейчас, если ты этого хочешь, – Минхо лишь мычит и расчесывает волосы одной из расчесок Джисона.        – Я-я не знаю, – Джисон кусает ноготь, ожидая, когда Минхо скажет, что готов. У него такое озабоченное выражение лица, не говоря уже о нахмуренных бровях, его глаза опущены вниз – сосредоточены на случайных вещах в его комнате, как будто он пытается собраться с силами. Джисон снова бормочет, что он не знает.        – Ладно, круто, ты начинаешь накручивать себя, – Минхо ободряюще хлопает его по плечу, разворачивает к себе. – Ты не можешь прятаться здесь вечно только потому, что боишься своей мамы.        Неправда, это именно то, что хочет сделать Джисон, но старший уже открыл им дверь. Он крепко сжимает его плечо и использует это в своих интересах, толкая Джисона вперед. Из комнаты.        Минхо с удивлением видит две тарелки на обеденном столе, а также два стакана, пинту сока и тостер, подключенный к розетке. Он никогда не привыкнет к вежливости под толстым слоем недовольства, и, судя по выражению ее лица, не похоже, что ей тоже нравится быть милой, скорее… раздраженной.        – Доброе утро, – шепчет Джисон, подталкивая Минхо сделать то же самое, глупо думая, что, возможно, это заставит его маму полюбить его немного больше. Минхо закатывает глаза и тоже бормочет это, они вдвоем наблюдают, как она украдкой бросает на них быстрый взгляд.        – Во сколько ты вернулся домой прошлой ночью?        – Э..эм... может быть, немного позже часа ночи, – Джисон смотрит на Минхо, и тот кивает в знак согласия.        – Я хочу, чтобы ты был дома к полуночи, ты это знаешь.        – Мне восемнадцать, мам.        Странная тишина за завтраком через некоторое время нарушается Минхо, который намазывал маслом кусочек тоста, звук ножа, скребущего по хлебу, очень смешной и нелепый, по какой-то причине он становится оглушительно громким, возможно, Джисон рассмеялся бы, если бы мог перевести дух и расслабиться.        – Что ты сделал со своими руками? – спрашивает она, глядя поверх своего экрана, она говорит так, как будто ее язык пропитан легким отвращением, но Джисон не упускает из виду искреннюю заинтересованность.        – Я боксирую, – отвечает честно Минхо и прочищает горло.        – Ах да, ты – тот, кто втянул эти бои... или что бы там ни было, Джисона несколько лет назад, – она закрывает свой компьютер и трогает ручку своей кофейной чашки.        – Мама.        – Нет, видишь, почему я не хотела, чтобы ты это делал, смотри, он же весь испорчен, – она показывает на руки Минхо, они всегда немного в синяках и мозолях, все трое смотрят вниз, и Минхо осторожно проводит по нескольким белым шрамам на тыльной стороной ладони и по костяшкам пальцев. Почти похоже, что он смущается, когда она указывает на них.        – Он очень осторожен, они носят перчатки и капы, – говорит Джисон, затем стискивает зубы и шепчет: – и я бы тоже, ты знаешь.        – Ты все еще куришь? – спрашивает она, обращаясь прямо к Минхо.        – От старых привычек сложно избавиться.        – А твоя мать знает? – Она... знает, я этого не скрываю, я взрослый, – отвечает Минхо, он не может удержаться от того, чтобы не показаться немного язвительным. Он бросает красноречивый говорящий взгляд на Джисона. Джисон все еще не признает, что он настоящий курильщик (и был им с шестнадцати лет), боясь ее реакции.        Редко бывает, что они втроем вынуждены находиться в таком тесном пространстве, как это, но каждый раз мама Джисона поднимает одни и те же вопросы, используя резкие слова или туманные намеки: Минхо плохой парень, потому что... давайте-ка посмотрим:       – Ему нравится драться, а это жестоко и опасно.       – Он скейтбордист и пустил Джисона по тому же опасному пути.       – Он курит, от него разит, к тому же он совершенно равнодушен к вредной привычке. Это очень опасная привычка.       – Они с Джисоном были неразлучны в течение многих лет, и нет ничего более опасного, что может случиться с ее сыном, чем попасть под влияние Минхо.        – После завтрака я бы хотела поговорить с тобой, Джисон, – бормочет она, беря компьютер подмышку и направляясь в свою комнату, где, предположительно, продолжит свою работу так же рассеянно, как и здесь.        – Хорошо, – отвечает он.        Как только она уходит, Минхо толкает Джисона локтем в ребра, и тот становится тихим и сдержанным. Старший обеспокоен настолько, насколько это возможно, извиняясь за то, что не запер дверь и, за то, что не держал рот на замке.        – Я просто не понимаю, почему она не может просто принять тебя, она… она знает, как много ты для меня значишь, и она не может быть милой хотя бы один завтрак.        – У меня тоже не очень получается вызывать симпатию, – отвечает Минхо.        – Нет, но ты – настоящий малолетний придурок, ты – не должен вызывать симпатию, – усмехается Джисон и поворачивается к Минхо: – она моя мама – взрослый человек, у нее нет причин так сильно тебя не любить. Плюс, – Джисон выглядит неуверенно, – она никогда не ненавидела ни одну из подружек Дживуна… или-или друзей.        Минхо открывает рот, чтобы ответить, в основном в шутку защищаясь за то, что его назвали малолетним придурком, но ни у одного слова нет шанса сорваться с его губ.        – Ммм... потому что никто из моих друзей или подруг не был невыносим, – Дживун проскальзывает через кухню и хватает контейнер с остатками еды из холодильника, судя по всему, он направляется на работу. Минхо слегка посмеивается и проглатывает половину своего стакана сока. Джисон стонет.        – Какого хрена, чувак? – Джисон откидывает голову в сторону и пристально смотрит на своего брата.        Они много препираются, и Минхо присоединяется к ним. Дживун любит повторять, что ненавидит Минхо, но у него есть тот блеск в глазах, который появляется, когда он поддразнивает его и Джисона, будь то их странные отношения, о которых он, к сожалению, слишком хорошо осведомлен (вопреки собственному желанию), или их столь же странные причуды, которые он перенял за эти годы; он знал Минхо всю жизнь, которую знал и Джисона. Минхо и Дживун всю школу учились в одном классе, и когда были детьми, Дживун ничем не отличался от детей своего возраста, он всегда втайне хотел быть его другом, Джисон любит тыкать ему, что Минхо выбрал его, потому что, очевидно, он был самым милым братом в семье Хан. – Опаздываю на работу, я знаю, что вы, ребята, не можете понять меня, так что получайте удовольствие, гния в своей комнате, – Дживун одевается в коридоре и показывает им язык.        – Ненавижу смотреть, как ты уходишь, но обожаю видеть, как ты покидаешь меня, дорогой, – кричит Минхо ему вслед.        И Джисон, и Дживун стонут от отвращения, прежде чем рассмеяться, Минхо не может различить их почти идентичный смех, который, должно быть, единственное, что между ними идентично, за исключением фамилии.        Дживун неотличим от своей мамы, лицо – точная копия с большими глазами и тонкими чертами. У них всегда была особая связь, которая возможна только между матерью и ее первенцем, и даже если Джисон не признает этого, он хотел бы знать, каково это; вместо этого он – странный, с лицом отца, который не живет с ними, и суровым характером, который ни один из них понимает.        После того, как они закончили есть, Минхо убирает за ними, пока Джисону читают лекцию, о том, что она сделала полноценный завтрак и Минхо тоже. Мама отчитывает его, что он не воспринимает ее правила всерьез, что, хотя технически он – взрослый, он все еще живет под ее крышей и все такое. В этом есть смысл, и Джисон действительно понимает логику всего, что она извергает, но он все равно выходит из ее комнаты злой.        – Неделя. Я наказан на целую неделю, иногда, клянусь, мне кажется, что она меня даже не любит, это просто нелепо, – Джисон фыркает, и на самом деле звучит немного обеспокоенно, но он смеется над этим, как над шуткой.        – Любит, просто она не любит меня.        Минхо сидит на кровати Джисона, прижавшись спиной к стене позади него, он щурится на компьютер, стоящий на столе Джисона, потому что, хотя он редко пользуется очками, они ему определенно нужны. Он на сто процентов сосредоточен на игре, но время от времени ему удается заговорить. Джисон мычит, наклоняя голову, как будто почти соглашаясь.        – Раньше ты ей нравился, – говорит он вместо этого, поднимая левую руку, чтобы осмотреть неряшливо накрашенные ногти, он дует на пальцы в тщетной попытке заставить лак высохнуть быстрее. Он ползет на животе, изо всех сил стараясь не размазать лак по простыням или по коже, но когда он, наконец, устраивается, то проклинает один-единственный случайный отпечаток пальца на покрытии.        – Ага, кажется, – отвечает Минхо, он размышляет, что сказать. – Но я думаю, она всегда считала, что я тебе не подхожу, – Минхо заканчивает предложение ворчанием, ударяя контроллером по ладони, потому что он проиграл раунд.        – Может быть...        – Может быть? – Просто, может быть, – Джисон не вдается в подробности, но заканчивает с деталями на своих ногтях, прежде чем повернуть голову, чтобы посмотреть, как играет Минхо.       

ᗤ···············ᗣ

       Мама Джисона не всегда испытывала неприязнь к Минхо, на самом деле, долгое время ей очень нравилось, когда он был рядом. Она всегда была рада видеть старшего друга в их квартире, ужинающего или играющего в игры с Джисоном, она не всегда была поклонницей его неконтролируемого поведения: того, что ему нравилось кататься на скейтборде без защитного снаряжения и делать то, что он хотел. Но Джисон никогда не был так счастлив, как когда он находился рядом с Минхо, поэтому, конечно, она тоже полюбила мальчика.        Затем, как это иногда случается, Минхо стал непредсказуемым, ему нравилось рисовать на стенах кабинетов перманентными маркерами, он часто просил пропуски, чтобы выйти из кабинета и пропадал на половину занятия, иногда, когда ему становилось скучно, он ужасно себя вел, его задерживали, он пропускал занятия и в после этого получал еще отработки. Жизнь такая, Минхо такой.        Проще говоря, он не очень хорошо влиял на Джисона, и это стало очевидно, когда Джисона однажды поймали за руку, или скорее с чернилами на руках, или когда директор привык видеть не только Минхо в своем кабинете, но и Джисона рядом с ним. Во-первых, Джисон никогда не был таким уж хорошим учеником, но дружба с Минхо определенно не помогла ему.        Маме Джисона он сначала нравился, позже – стал терпимым, и в какой-то момент это должно было спуститься по проклятой нисходящей спирали, верно?        Минхо хихикает:        – Что ты хочешь, чтобы я тогда с ним сделал? Съел? – Серьезно, она убьет меня, тебя, всех, если узнает, что ты куришь… куришь травку,– Джисон стискивает это сквозь зубы, как будто обычная сигарета не находится между его указательным и средним пальцами.        Минхо и Джисон сидят на его пожарной лестнице, прижавшись друг к другу, чтобы их не было видно с земли или из комнаты Джисона. Минхо, может быть, в трех шагах от того, чтобы обжечь кончики пальцев, и когда он предлагает съесть окурок, Джисон смотрит на него так, как будто это единственно возможное решение.        – Она не узнает, – Минхо закатывает глаза и засовывает его между губ, делая одну затяжку. – Она вообще дома? – спрашивает он.        – Э-э, который час?        – Эм, около четырех, – отвечает он и, посмотрев на свой телефон, подтверждает, что сейчас действительно 4:06 вечера.        – О, тогда ее не будет дома еще около часа, – Джисон расслабляется, прислонившись к кирпичной стене позади него, и делает глубокую затяжку.        – Видишь, не о чем беспокоиться, – Минхо поворачивается к Джисону, слегка толкая его в плечо, хотя по сути, произносит одними губами: «я же тебе говорил».        Солнце безжалостно палит прямо им в лица, пахнет весной, выхлопными газами и дымом. Они тихо смеются, боясь привлечь внимание Дживуна, который сидит в одной комнате от них, ничего не подозревая о том, что они делают. (Или, может быть, он знает и просто решает игнорировать это ради собственного благоразумия).        – У меня осталась одна затяжка, не хотел бы мой дорогой попробовать?        Джисон смотрит на это широко распахнутыми глазами, он не уверен, что ответить, идея заманчива, но он немного напуган тем, что это может завести его на путь, по которому он еще не готов идти.        – Он хорош? – спрашивает он.        – Ага, – отвечает Минхо, но он видит, что Джисон далек от убеждения. – Ладно, тебе не обязательно его курить, давай просто сделаем вот что…        Минхо усаживается, скрещивая ноги и поворачиваясь всем телом к Джисону.        – Я сделаю затяжку, ты прикоснешься своими губами к моим, откроешь рот, я выдохну, и ты просто сделаешь то, что делаешь с обычной сигаретой.        – Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? – Джисон смеется и тушит сигарету о перила. Но он успешно заинтригован.        – Я бы не назвал это поцелуем, это называется паровозик, к твоему сведению, – Минхо приподнимает одну бровь и смотрит на Джисона.        – Называй это как хочешь... давай, потрать на меня свою последнюю затяжку.        Он ухмыляется, наблюдает, как Минхо щурится с коварной улыбкой на губах, он подносит к ним то, что осталось от его косяка, и затягивается, как и обещал. Джисон смотрит, как разгорается кончик, и пепел струйкой оседает вниз. Когда Минхо заканчивает, он протягивает свободную руку и кладет ее на затылок Джисона. Он притягивает Джисона к себе и соединяет их губы вместе, и когда чувствует, что младший открывает рот, он выдыхает облако дыма. Джисон делает то, что ему говорят, он вдыхает, задерживает в легких так долго, как только может, и выдыхает излишки через нос.        Как сказал Минхо, это не поцелуй как таковой, поэтому они не соприкасаются губами, они оставляют все как есть, отстраняясь друг от друга. Минхо взволнован, чтобы увидеть, произойдет ли что-нибудь, но тридцать минут спустя Джисон все еще спокоен, на самом деле, ему скучно и он устал, предпочитая лежать на коленях Минхо, глядя в приглушенно-голубое небо. Оно теперь редко бывает ярко-голубым, даже летом, просто скучный сине-серый цвет. Когда он был ребенком, он думал, что может дотянуться до облаков и коснуться небес, теперь Джисон даже не уверен, что рай может сосуществовать с такой монотонной и скучной реальностью.        – Разве это не безумие, что ты выпускаешься всего через два месяца?        – Это безумие, что я выпускаюсь, точка, – смеется Минхо, накручивая на палец еще некрашеную прядь волос Джисона. – Ты знаешь, сколько у меня пропусков?        – Так много, что ты даже не можешь их сосчитать?        – Так много… что я даже не могу их сосчитать.        – Но, что ты будешь делать после, ты не говорил о колледже или о чем-то еще, – Джисон смотрит на Минхо через его ресницы, они заинтересованные и длинные.        – Папа хочет, чтобы я однажды возглавил магазин, я возьму несколько смен, думаю, пока начну с этого.        – Весело.        – Тааак весело, – отвечает Минхо гнусавым, манерным тоном, чтобы звучать саркастично.        Джисон хмыкает и кивает, он берет пачку сигарет, лежащую рядом с ним, и возится с ней, пока ему успешно не удается достать две, одну для Минхо и одну для себя. Он достаточно вежлив, чтобы зажечь их обе, прежде чем передать первую старшему, который благодарит его и улыбается; они продолжают существовать в компании друг друга. Джисон лежит на спине на неровном металле, голова мирно покоится на коленях Минхо. Минхо гладит его по волосам, время от времени поднося сигарету к губам, чтобы затянуться. Джисон не курит свою, он наблюдает, как накапливается пепел, а затем наблюдает, как он падает на его футболку.        – Мне скучно, – выдыхает Минхо. Джисон думает, что знает, что это значит, поэтому он выпрямляет спину и поворачивает голову, чтобы посмотреть на старшего.        Глаза Минхо потемнели, веки отяжелели. Джисону нравится, что он внимательно следит за ним и его маленькими движениями.        – Да что ты?        Минхо мычит, кивает и на секунду закрывает глаза. Когда он открывает их снова, Джисон придвигается ближе.        – Что ты думал с этим делать? – спрашивает Джисон, кладя руку на щеку Минхо.        – Мхмн, – Минхо резко прижимается губами к губам Джисона, прошли месяцы с тех пор, как они попробовали это в первый раз, и он не может удержаться от желания получить больше, он продолжает возвращаться за добавкой, каждый раз, когда ему скучно, он представляет улыбку Джисона в форме сердца и его тонкие губы на его собственных.        Так даже лучше, он знает, что Джисон тоже не может насытиться, поэтому младший забирается к Минхо на колени и обвивает руками его шею. Минхо почти не просит, но Джисон более чем готов дать.        – Ты становишься таким умелым, – Минхо убирает волосы Джисона с лица.        – Спасибо, – усаживается поудобнее Джисон, их грудные клетки прижаты друг к другу, а руки блуждают по одежде и под ней. Джисону надоедает окурок в его руке, и он уже почти затушил его, когда ему приходит в голову идея.        Он подносит сигарету к губам и затягивается, как это делал Минхо, прежде чем Джисон успевает прижаться губами к губам Минхо, он слышит, как выкрикивают его имя.        Это не Минхо.        – Хан Джисон?! – окно распахивается, и в комнате Джисона его мама стоит, перегнувшись через подоконник, глядя на них сверху вниз с огнем, горящим в ее глазах. – Что это, черт возьми, такое?        Он кашляет, пытается рассеять дым вокруг себя, как будто его еще не поймали с поличным, буквально; он мгновенно бросает сигарету между щелей пожарной лестницы, и когда Минхо видит маму Джисона, он делает то же самое.        – Мам… ты дома!        – Сигареты?        Они вдвоем вскакивают на ноги, выпрямляют спины, как будто это вернет им хоть какое-то достоинство.        – Они мои! – восклицает Минхо, он очень хорошо знает, что они курили вместе, но он думает, что, поскольку в этом году ему исполняется восемнадцать, а не Джисону, это уменьшит ущерб.        – О, правда? – спрашивает мама Джисона с гримасой на лице, она тянется к уху Минхо, неконтролируемая и сердитая, как какое-то сумасшедшее клише, тащит его к окну, чтобы заставить зайти в комнату, Джисон следует за ней по пятам, прося ее быть аккуратной, пытаясь объяснить, что происходит на самом деле, даже если это вопиюще ясно. Джисон на коленях у Минхо, целует его, курит, ведет себя совсем не так, как ребенок, которого она считала своим.        – А твоя мать знает? Знает? Даже если... если... если она знает, это не имеет значения для меня, ты приносишь эти палочки смерти в мой дом, ты заставляешь моего мальчика взять их, ты действительно…        – Он не заставляет меня.        – Помолчи! – указывает она на него и крепче сжимает ухо Минхо, он вскрикивает от резкой боли, чувствуя как она распространяется по всему лицу, к носу и в глаза, которые мгновенно начинают слезиться.        Она провожает его до самой двери, Дживун читает на кухне, невольно становясь свидетелем того, что происходит.        – Ты вернешься домой, ты расскажешь своей матери, что именно ты делал с моим сыном, или, да поможет мне Бог, я сделаю это сама. После этого, никогда, никогда не возвращайся сюда.        Минхо близок к слезам, когда наконец надевает ботинки и уходит, как она и велела. Честно говоря, он не смеет ослушаться ни одного ее слова, и поэтому, придя домой, он действительно рассказывает своей маме, что курит. Она слегка разочарована, но, похоже, не считает нужным хоть как-то пресечь это. Скорее, просто не зная, как это сделать, просто потому что привыкла к тому, что Минхо делает все, что хочет.        Позже вечером она звонит маме Джисона, извиняется от имени Минхо, пытается сгладить инцидент и по просьбе своего сына просит ее проявить некоторое снисхождение. Что, возможно, после того, как оба мальчика прошли через соответствующие наказания, их дружбе ничто не помешает, и мама Джисона по какой-то причине неохотно соглашается. Может быть, потому, что когда-то она тоже была в возрасте Джисона, может быть, потому, что она знает, что в любом случае ничто не мешает им быть вместе.        Может быть, когда-то ей и нравилось, что Минхо был рядом, но жизнь такая, Минхо такой, это действительно нелегко.

ᗧ····· 🍊 ·····ᗣ·····●

Me 08:52 PM

извини, что я пропускаю твой день рождения

Minho 😈🐰 09:04 PM ничего страшного, мы отпразднуем, когда твое наказание закончится и, когда мы останемся одни мама и папа уедут в среду. Minho 😈🐰09:09 PM твоя мама все еще злится на тебя??

Me 09:09 PM

ага, типа того

наказан. на. одну. неделю.

просто потому, что опоздал домой всего лишь раз.

или что бы это ни было

Me 09:10 PM

завтра наконец-то свобода 💪

приходи

я хочу матч-реванш в марио карт

Minho 😈🐰 09:11 PM договорились я принесу что-то крутое. что-то русское.

Me 09:12 PM

ты хочешь чтобы меня посадили под домашний арест?

Minho 😈🐰 09:12 PM да. я приду развлекать тебя wink wink Minho 😈🐰 09:17 PM кстати. чанбин устраивает вечеринку в честь Хэллоуина на следующей неделе мы сто процентов приглашены суббота я принесу нам немного хорошей травки Джисон смотрит на сообщение в темноте, лицо подсвечено синим светом его телефона. Он определенно согласится, но Минхо всегда ведет себя немного... странно, особенно на вечеринках. Дело не в травке, потому что Джисон привык к этому. Опять же, дело не в алкоголе, в этом нет ничего необычного ни в кругу их друзей, ни даже просто между ними двумя. Черт возьми, ему только что предложили русский стафф, также известный как контрабандная водка. Самое дешевое, что можно получить с очень высоким процентом содержанием спирта.        Он обдумывает хороший ответ, как будто простого «отлично» – недостаточно, механизмы работают на полную мощность, и пока он думает, он наблюдает, как три точки появляются и исчезают дюжину раз.        – Джисон, – его мама стучит в дверь и открывает ее, она выглядит немного удивленной, что дверь открыта, но Джисон запирает ее только тогда, когда Минхо здесь, она уже должна это знать.        – Чего? – он поворачивает голову и смотрит на нее, осторожно кладя телефон на кровать.        Она позволяет себе войти, перешагивая через множество препятствий, разбросанных по полу Джисона. Тихо садится на его кровать, разглаживая ткань своей длинной юбки. Джисон точно может сказать, что у нее много чего на уме, даже если кажется, что она не может вымолвить ни слова.        – Ну же, мам, я не злюсь или что-то в этом роде, потому что меня наказали, – фыркает он, осторожно кладя руку под голову. Он одновременно и лжет, и нет. Он одновременно злится и... нет. Открытая дверь пропускает немного света в его обычно темную комнату.        – Это не то, о чем… – бормочет она. – Я не знаю.        Только за последний год расстояние между ними выросло на мили, он до смерти любит свою маму, но они оба ощущали напряжение, и оно существует только между ними, растет, как раковая опухоль, разъедая их отношения.        – Иногда мне кажется, что ты ускользаешь у меня из рук, еще вчера ты спотыкался о собственные ноги, играя в прятки, а теперь…        – Я больше не ребенок, – он продолжает смотреть в стену.        – Я знаю.        – Ты меня любишь, мам?        Ее шея почти щелкает, когда она поворачивается в его сторону.        – Конечно, что это за вопрос?        – Минхо – мой лучший друг, мам, каждый раз, когда он рядом, ты смотришь на нас так, будто мы позорим не только его, но и меня тоже. Ты удивляешься, почему я ускользаю у тебя из рук, но даже не видишь, что это потому, что ты отталкиваешь меня каждым кинжалом, который бросаешь в Минхо, как будто ты делаешь это нарочно. Как будто ты ненавидишь меня за каждую секунду, которую я провожу с ним.        – Он – шторм, Джисон, – она запинается, как будто пытаясь подобрать правильные слова. – Я боюсь, что он оставит тебя разорванным в клочья.        – Что ж, – Джисон втягивает воздух и закрывает глаза. – Тогда, пусть это будет ошибкой, которую я совершу.        – Моя работа – защищать тебя, – говорит она, и Джисон, наконец, выпрямляет спину, усаживаясь, пока его спина не прижимается к стене позади него.        – От чего? От совершения тех же ошибок, которые делала ты? Я – не ты. Я не обрюхачу какого-нибудь придурка в семнадцать лет и не буду думать, что двое детей решат мои проблемы в отношениях. Может быть, я – его точная копия, и я знаю, что ты ненавидишь меня за это, и, может быть, я веду себя так же, как ты, когда была в моем возрасте, и я знаю, что ты ненавидишь это еще больше, но, пожалуйста…        Удивление мелькает на ее лице, но она не делает никаких попыток опровергнуть ни одно из его утверждений. Ее послужной список далек от идеального и, возможно, именно поэтому она так уверенно пытается увести Джисона от Минхо. Она не видит отца Джисона в Джисоне, она видит его в Минхо. – Ты знаешь, как сильно он старается? Все время? Ты знаешь, что творится у него в голове? – Джисон спрашивает ее, как будто он – знает.        – Я не знаю.        – Верно, ты не знаешь.        Джисон закрывает рот, он смотрит на свою маму, в темноте ее гусиные лапки становятся глубже, и беспокойство на ее лице ошибочно принимается за что-то другое, он поворачивает голову и снова сталкивается с глухой стеной. Джисон до сих пор не уверен, каковы были ее намерения, но она наверняка не сказала того, что намеревалась сказать. Вместо этого она прочищает горло и поднимается на ноги, почти побежденная. На пути к выходу она останавливается, когда Джисон открывает рот в последний раз.        – Разница между тобой и мной, мама, в том, что я люблю Минхо, хотя и знаю, что он чертовски далек от совершенства, и сходство между Минхо и папой не такое, как ты хочешь думать. – Я знаю, – ее улыбка выражает жалость. – Я знаю, что они не одинаковые, я знаю, что мы не одинаковые, я ушла от твоего отца, потому что единственными людьми, о которых я заботилась, были ты и Дживун. Я боюсь, что если Минхо мог бы разорвать тебя на части, то ты бы все равно вернулся к нему.        Она шепчет «спокойной ночи» и покидает его комнату, как будто это святой непробиваемый вакуум, в котором застрял Джисон. Она разрушила его убежище, наводнила его сценариями и мыслями, которые он предпочел бы игнорировать.        Дождь барабанит в его окно, Джисон даже не заметил, как он начался.        Minho 😈 🐰 09:21 PM ты хочешь умереть или что?

Me 09:38 PM

извини

конечно я иду

в кого мы нарядимся?

Его мать права, он позволил бы Минхо разобрать его на части, ресницу за ресницей, конечность за конечностью, чувство за чувством. Он позволил бы Минхо собрать его обратно и делать это снова, и снова, и снова; что еще сделал бы Минхо, если бы ему стало скучно? Джисон уверен, что это будет ошибка, о которой он пожалеет, но он не может остановиться. Он думает о шикарных губах Минхо и его дерзкой улыбке, татуировках на его коже и грубых руках; ради Минхо он позволил бы разорвать себя на части, пока от него не останется ничего, кроме одних лишь эмоций.

ᗣ·············ᗧ

– Ты слышишь?        Джисон закрывает глаза и слушает.        В этом есть особый звук, когда резиновые колеса касаются старого, потрескавшегося асфальта или недавно уложенного, бархатисто-гладкого цемента. Прислушайся. Там и правда существует мягкий звук, если задержать дыхание и закрыть глаза, вибрации пройдут по коже, оставляя на своем пути мурашки. Это отличается, скажем, от велосипедов, они, казалось бы, созданы для того, чтобы быть бесшумными и незаметными, а автомобили, их шины визжат и горят, их можно услышать за много миль вместе с ревом автомобиля.        Но грязные и серые колеса Джисона звучат как небрежный шепот по асфальту или усталый и грубый порыв ветра, играющий листьями на дереве. Это постоянный звук в его ухе, как будто он приложил к нему морскую раковину и старательно слушает, как волны разбиваются о покрытый песком берег. Любимое описание Минхо – это то, что это звучит так, будто кровь бежит по его венам, думая об этом, Джисон почти чувствует, как кровь течет по всем его пальцам, пульсирует по его конечностям, и он действительно слышит, как она течет в его ушах. Джисон не знает почему, но это единственное описание, которое действительно запечатлелось в его мозгу.        – Я слышу, – отвечает Джисон. Он смотрит на Минхо, его волосы недавно выкрашены в уродливый желтый цвет, каким-то образом ему удалось убедить свою маму, что, поскольку сейчас новый учебный год, и ему почти пятнадцать, Минхо следует предоставить творческую свободу делать со своими волосами все, что угодно, и о чудо, теперь он одновременно самый уродливый и крутой парень в своем классе, со светлыми волосами, двумя пирсингами в ушах и заклепками на кожаной куртке.        Минхо смеется и смотрит на него, подмигивает, когда они встречаются взглядами. Джисон все еще недостаточно взрослый, чтобы заметить многие недостатки Минхо, он просто видит в нем своего кумира, на которого нужно равняться. Восхищаясь его уверенностью и сиянием.        Минхо осторожно поднимает руки к небу, ухмыляясь закрывающим его облакам. Джисон копирует его, хихикая.        – К чему ты тянешься? – спрашивает он.        – К небесам.        – Правда? – Джисон еще немного вытягивает свои конечности. Может быть, он надеется, что сможет выудить у них рай. Для Минхо.        – Ага.        – Я отведу тебя туда! Я принесу тебе небеса! – Джисон решительно сжимает руку в кулак. Минхо опускает руки вниз. Это обещание.        – С радостью. Они смеются, они слушают стук колес их скейтбордов о землю, Джисон не может не чувствовать кровь в своих венах. Он смакует это и думает о взбудораженности, которая дрожит внутри его костей.        Джисону почти тринадцать, а Минхо считает дни до того, как ему исполнится пятнадцать. У них впереди целая жизнь, миллион дел, которые нужно сделать, но в верхней части списка Джисона он мысленно записывает: забрать Минхо на небеса, что случайно звучит намного более смертельно, чем предполагалось. Джисон просто надеется, что однажды он сможет сделать Минхо таким же счастливым, каким он делает его самого.       

···· 🍈 ·····ᗤ

       Джисон недоверчиво смотрит в свое окно, на его лице появляется глубокая хмурость.        Неделю назад он сидел около своего подоконника, наблюдая, как по окнам стекает дождь, после короткого разговора с мамой он провел остаток вечера в расстроенных чувствах, слушая грустные гитарные каверы и хандря, пока уже просто физически не смог сидеть наедине со своими мыслями. Это было слишком банально: последние увядающие листья, шелестящие на деревьях, и темная октябрьская погода, похожая на какую-нибудь живописную нью-йоркскую осень. Это определенно то, что Джисон больше романтизировал в своей памяти, чем то, чем это было на самом деле, но это очарование воспоминаний. Ему нравится думать, что листья были ярко-желтыми, оранжевыми и красными, что серые облака не всегда закрывали небо, а скорее, что солнце иногда бросало на них золотистый отблеск, даже если это не было реальной действительностью.        Он стоит там и, прикусив язык, смотрит, как снег падает на его пожарную лестницу.        Чертов. Снег. Никогда раньше зима не приходила так рано, Джисон просто ошеломленно смотрит на это все, думая о зимних ботинках, которые ему еще предстоит купить, и о куртке, из которой он вырос два года назад. Хуже того, он понимает, что его (и Минхо) планы покататься на доске у Чанбина сегодня вечером разрушены. Кататься пьяным – это одно, как и кататься по снегу, но кататься пьяным и по снегу? Это ошибка, которую они не совершат в четвертый или пятый раз.        Кстати, говоря и думая о дьяволе, он слышит звонок в их дверь, учитывая, что сейчас ночь Хэллоуина, это может быть группа несносных детей, одетых в костюмы, но уже становится поздно, так что, скорее всего, это несносный Минхо, одетый в костюм. Джисон выходит из своей комнаты и видит, как его мама встает с дивана, чтобы открыть дверь.        – Я, я открою, мам, – кричит он ей, достигая двери несколькими торопливыми прыжками.        – Сэр, я ищу мистера Хан Джисона, это Вы? – Может быть, в чем дело? Вы здесь, чтобы арестовать меня? – шепчет Джисон, прислонившись к дверному косяку.        – Ага.        Минхо снимает очки и касается уродливой кепки, на нем самые ужасные, фальшивые усы извращенца, которые Джисон когда-либо видел, а синяя полицейская рубашка, в которую он одет, выглядит так дешево, будто он купил ее в магазине за доллар, все, чего ему не хватает – это дубинки, сделанной из пластика… а нет, она висит у него на поясе вместе с парой слишком настоящих на вид наручников.        – Эм, мне просто нужно собрать свои вещи, и мы можем идти, – Джисон оглядывает Минхо, он не удивлен, увидев, что тот не взял с собой свой скейтборд, похоже, они оба на одной волне, просто потому, что так и должно быть.        – Ну не пиздец ли? Снег? – ворчит Минхо. Джисон кивает и соглашается. – Когда в последний раз шел снег так рано? Ни разу, – он продолжает жаловаться на погоду, в основном на ветер, и, на удивление, лишь немного на снег.        – Ты принес...? – Джисон прерывает гневную тираду Минхо, когда они входят в его комнату, его голос тихий, он знает, что его мама в другой комнате.        – Все, о чем ты только мог мечтать, – улыбается Минхо и достает из рюкзака бутылку с прозрачным алкоголем в ней, текст на иностранном языке, предположительно русском. Затем он трясет маленьким пакетиком с травкой, а также металлической коробочкой из-под мятных леденцов, которую Джисон считает своей новой любимой вещью.        – Выглядит круто, водка и наркотики.        – Все, что ты только мог пожелать.        – Похоже на то, – один из уголков рта Джисона приподнимается, он ничего не может с этим поделать.        Джисон упаковывает последние свои вещи, которые состоят из... ну, двух свитеров, потому что одного определенно недостаточно, зарядного устройства для телефона и... больше ничего. Кто его осудит? Минхо принес все самое интересное.        – Мам, мы уходим, – говорит он, она устало поворачивает голову, вероятно, молча оценивая их костюмы: Минхо в его фейковой одежде полицейского и Джисона в черно-белой водолазке, которую он бесстыдно украл у нее. Он определенно одет не по погоде, узкие черные джинсы явно (даже издалека) тонкие, как бумага, оранжевая куртка на нем – безвкусна, а тот факт, что он прикрепил листок бумаги с серией случайных чисел на нее, напоминает тюремный комбинезон, что еще более безвкусно; на самом деле он надел его только потому, что ему нужно было как можно лучше создать образ вора.        – Во сколько ты будешь дома?        Джисон дергает головой, наклоняет ее в сторону.        – ...Поздно? Но я буду ночевать дома.        Она одобрительно кивает, в конце концов, сегодня суббота и Хэллоуин, она не может ожидать ничего другого, даже если Джисон может точно сказать, что она борется с желанием сказать ему, чтобы он был дома в полночь. Она переводит взгляд на Минхо, который смотрит ей в глаза.        – И я не буду мешать Вам, миссис Хан, не беспокойтесь, – он одаривает ее вежливой улыбкой, но в этой улыбке нет ничего от него самого.        – Отлично, – бормочет она.        Минхо и Джисон уходят, но как только последний закрывает за собой дверь, он смотрит на Минхо огромными глазами лани, спрашивая его:        – Ты действительно не будешь ночевать у меня?        Старший слегка улыбается ему в ответ и обнимает его за плечи.        – Конечно буду, не зря же я научился так хорошо лазить по пожарной лестнице.        Снаружи снег так же разочаровывает, как и тот факт, что снег вообще идет в октябре. Он почти мгновенно тает на асфальте, превращается в слякотно-ледяную воду, ложится, как одеяло, на несколько листьев, оставшихся на деревьях, становится холодным, как только попадает на щеки Джисона. Он немного сожалеет, что они не взяли свои скейтборды, нет ничего хуже, чем кататься под дождем, что, видит бог, они делали миллион раз, но когда его посещает мысль, что они уже прошли три квартала, Джисон ни за что на свете не потрудится вернуться и забрать их.        – Есть какие-нибудь забавные сплетни о людях, которые придут к Чанбину? Мне нужен какой-нибудь рычаг воздействия, – Джисон одаривает Минхо дьявольской ухмылкой, по какой-то причине люди склонны рассказывать Минхо о чем угодно; может быть, это потому, что они думают, что ему в принципе все равно и он не запоминает какую-либо информацию, которую они ему сообщают, или они забывают, что, хотя он тихий и не вовлечен и в половину разговоров вокруг него, его уши в полном порядке.        – Хм... слышал, у Чана был тройничок на прошлой неделе. – Не удивлен.        – С парнем.        – О, слегка удивлен.        – Оливер изменяет своей девушке.        – Грустно, – хмурится Джисон, уже испытывая некоторое чувство вины.        – Она, конечно, знает, потому что тоже изменяет ему.        – Менее грустно.        – Дженни якобы влюблена в Феликса.        – Это тяжело. Минхо не разочаровывает, он развлекает Джисона сплетнями, которые можно принять за что-то, услышанное прямиком из средней школы; он повторяет «да лаадно» как минимум, четырнадцать раз, или ахает от удивления. Он делает перерыв только для того, чтобы после двадцатиминутной прогулки наконец признать, что устал и ему скучно.        Удивленно приподняв брови, Минхо отпускает Джисона и смотрит на него. Проходит всего несколько секунд, прежде чем он полностью останавливается, и тогда настает очередь Джисона удивленно смотреть на него. Джисону требуется несколько секунд, чтобы осознать, что делает Минхо, поворачиваясь к нему спиной и присаживаясь на корточки. Затем он издает взволнованный звук.        – Поездка на спине?!        Джисон запрыгивает ему на спину, обхватывая руками шею Минхо, старшему требуется лишь поудобнее усадить Джисона, чтобы крепко и надежно ухватиться за его нижнюю часть бедер, хорошенько подтягивая младшего к себе на спину.        – Ленивый-преленивый мальчик, – фыркает он, но Джисон не упускает улыбку, которую Минхо не может подавить.        – Счастливый-пресчастливый мальчик.        – Правда?        – Мхм, – Джисон прижимается щекой к плечу Минхо, не в силах объяснить свои эмоции никакими другими словами. Он просто счастлив. Снег, возможно, испортил ему последние несколько недель осени, его ноги, возможно, устали от ходьбы, и у него есть некоторые переживания по поводу посещения места с таким большим скоплением людей, но, боже, он счастлив. Слушая, как Минхо снова напевает песню, которую он поет уже несколько дней подряд, но он даже не жалуется на то, что ему приходится тащить Джисона.        Джисон настолько расслаблен, что может заснуть, он чувствует, как отключается, его зрение расфокусируется. Приходит он в себя только тогда, когда наконец узнает улицу, на которой находится. Вдалеке он видит, как слово «закрыто» светится ярким неоново-фиолетовым светом в окне печально известной аркады. Джисон даже представить себе не может, сколько денег он, должно быть, потратил там на жетоны и кусочки пиццы по завышенной цене, Минхо ничем не отличается, он тратил треть своих карманных денег на «Танцевальную революцию», треть на фруктовое желе, которое он, очевидно, больше нигде не мог найти, и последнее – на «Госпожу Пакман», игра в которой он словно боролся за свою жизнь, пытаясь занять первое место.        По сей день Чанбин все еще возглавляет топ, украшая место номер один своими инициалами, это его самое большое достижение, и так было с тех пор, как Минхо и Джисон впервые встретились с ним в этой самой аркаде, Минхо покраснел от гнева, потому что кто-то победил его впервые в истории. Минхо все еще убежден, что Чанбин каким-то образом жульничал, потому что Чанбин ну никак не мог набрать столько очков, когда ему было четырнадцать, и поддерживать этот рекорд в течение пяти лет, которые прошли с тех пор.        Они втроем начинали вроде как соперники, или, скорее, это были Чанбин против Минхо (и Джисона); что начиналось как пассивно-агрессивные постоянные состязания, прежде чем они заговорили впервые друг с другом (т.е. Минхо шепнул Джисону, что он может легко побить счет в любой игре, в которую Чанбин играл), заканчивалось почти настоящей дракой после простого разговора, как минимум два раза.        – Ты не можешь, блять, начинать игру, когда я не готов, – заорал Чанбин на Минхо во всю глотку, голос срывался, когда он злился, Минхо кричал в ответ, что он этого не делал, даже если он, на самом деле, делал. Абсолютно бессовестно.        Их выгнали примерно через четыре минуты и запретили входить в аркаду на неделю, даже Джисону, который был совершенно непричастен, просто сторонний наблюдатель, наказанный за участие. Взгляд Джисона зацепился за что-то, приклеенное к входной двери.        – Отпусти меня, – он лихорадочно хлопает Минхо по плечу, старший делает это, хотя и в замешательстве.        – Чт… – Минхо наблюдает, как Джисон подбегает к двери и внимательно читает бумагу, он тянет за одну из свисающих с нее маленьких закладочек, предположительно, что-то вроде телефонного номера.        – Они ищут работников на неполный рабочий день, – бормочет Джисон, уставившись на номер, он кладет его в передний карман джинсов, надеясь, что завтра с похмелья не бросит их в стиральную машину, не вынимая бумажку.        – Ты рассматриваешь эту работу?        – Мама думает, что я неугомонный, – вздыхает он и продолжает идти. – Я вроде как тоже.        – Йа, разве я недостаточно занимателен для тебя? – Минхо толкает его в плечо.        – Ты знаешь, что я имею в виду, – Джисон едва выдыхает слова, он не совсем уверен, что вообще произнес это вслух, пока Минхо не отвечает, что понимает о чем он. В каждом городе есть это странное, о котором не говорят, но очевидное разделение: есть трущобы, где в случайной пиццерии, отмывают деньги, или массажные салоны, которые предлагают быстро кончить. Есть пригород, многоквартирные дома с лифтами и лобби, бары, в которые пустят, только если у вас есть черная кредитная карта, показывающая вашу состоятельность. Если вы проедете мимо центра города, то увидите белые заборы из штакетника, мамочек-домохозяек и отцов-адвокатов, виллы, расположенные в бесконечных одинаковых тупиках. Минхо и Джисон живут в серой зоне, как любит называть это сам Джисон. Старые, дешевые, но очаровательные многоквартирные дома. Обычные государственные школы с перегруженными работой учителями и неуспевающими учениками, потрескавшийся асфальт, который город отказывается чинить, но, по крайней мере, они перестроили игровую площадку в двух кварталах отсюда, чтобы она была более пригодной для семей.        Аркада находится, возможно, в самой странной части их города, на соседней улице есть шесть обанкротившихся магазинов, которые прекратили свой бизнес, первоклассный клуб, в переулках происходит продажа наркотиков, а полицейские машины патрулируют район, чтобы поймать упомянутые продажи наркотиков, и всего через десять минут езды вы доберетесь до района Чанбина. Там у них десятиэтажные здания с высокими потолками и окнами от самого пола, арендная плата исчисляется четырехзначными числами, старые деньги и новые предприятия, созданные двадцатилетними придурками, которые только выпустились из колледжа.        Они выходят из-за угла, и оглушительный смех, доносящийся с балкона Чанбина, невозможно игнорировать.        Воздух здесь странный, ночная жизнь все еще жива, Джисон понимает это, когда они с Минхо стоят перед входом в дома Чанбина, ожидая, когда он сообщит им, что снега больше нет, по крайней мере, здесь. Здесь осень все еще сияет, как ей и положено, как будто она никогда не кончится, золотая и прекрасная. В этом космическом потоке осень похожа на идеальное воспоминание Джисона о ней. Идеальный горько-сладкий октябрь, обещающий детские костюмы на Хэллоуин, вырезание тыкв, груды разноцветных листьев; это единственный месяц, который позволяет Джисону отдохнуть от противостоящих страданий изнуряющего лета и ледяной зимы.        Джисон бросает взгляд назад, в конце улицы и видит мрачную, серую дорогу, откуда они пришли, такая странная разница. Он размышляет над этим, пока его не выводит из транса жужжание двери и рука Минхо на запястье, затягивающая его внутрь.        Чанбин живет на верхнем восьмом этаже, как Минхо и Джисон, он все еще живет со своими родителями, которые достаточно глупы, чтобы оставить своего сына одного на Хэллоуин в квартире без присмотра.        – Добро пожаловать, друзья! – Чанбин распахивает дверь и ухмыляется им, на нем смокинг, который выглядит немного слишком дорогим, чтобы надевать его на вечеринку, также, на нем пара белых перчаток и белая салфетка, свисающая с одного из его предплечий. – Что за извращенские усы? – сразу же спрашивает он.        – Ты когда-нибудь встречал копа без извращенских усов? – спрашивает Минхо, расстегивая куртку, чтобы показать синюю рубашку и фальшивый значок.        – Я их тоже ненавижу, к сожалению, его невозможно было убедить снять их, – Джисон вздыхает и заходит внутрь. Здесь душно даже для большой квартиры Чанбина. Он рад, что узнает большинство людей, многие – из его старого школьного класса, на самом деле почти все они – люди, которых он знает со школы, за исключением пары человек то тут и там. Он делает глубокий вдох и думает про себя, что это может быть вполне выполнимо.        Он встречается взглядом с Феликсом, который тащит за собой какого-то парня. Похоже, Джисон и Минхо не единственные, кто сделал парные наряды. Феликс покрасил волосы в ярко-зеленый цвет (он очень надеется, что это спрей, а не настоящая краска, выглядит нелепо), выкрасил лицо в бледно-белый цвет и нарисовал ту самую греховную ухмылку красной помадой, а парень, которого он тащил за собой, соответствующим образом одет как Харли Квин, на нем точная копия ее куртки и футболки, и в руках у него – бита, перекинутая через плечо.        – Джисон! Минхо! Идите за напитками, вы оба отстаете, – Феликс трясет красным стаканчиком, каким-то образом не проливая ни капли, приветствуя их, он быстро исчезает, направляясь в гостиную, полную людей.        – Минхо, кто это парень с Феликсом? Я его не узнаю.        Минхо пытается рассмотреть их до того, как они скроются из виду, он прищуривает глаза.        – Тоже не знаю.        Прежде чем кто-либо из них успевает спросить, Чанбин встает между ними, обнимая каждого за плечи.        – У Феликса новый мальчик, – улыбается он, оглядывая их с ног до головы и наклоняя головы ближе, чтобы прошептать. – Его зовут Чонин. Они друзья с Сынмином, ты ведь его знаешь, Джисон? Феликс пригласил их обоих, не знаю, где они познакомились, – Джисон коротко отвечает, что Сынмин был в их классе, Чанбин кивает и снова открывает рот: – слушай, это исходило не от меня, но Чан в последнее время пробует новое, и он твердо решил заполучить Сынмина с тех пор, как этот бедный парень вошел сюда, так что, продолжай следить, присмотри за этими двумя сегодня вечером.        И Джисон, и Минхо отвечают твердым «нет», они предпочли бы не видеть, как флирт Чана увенчается успехом, общеизвестно, что он не из тех, кто умело проявляет чувства на публике.        Он исчезает, оставляя Минхо и Джисона на кухне смешивать напитки, они вдвоем обсуждают новости, которые им сообщил Чанбин, Минхо уже планирует целую книгу поддразниваний, как только увидит Чана, Джисон упоминает, что он удивлен, что Сынмин вообще здесь; всю свою жизнь они учились в одном классе и довольно хорошо ладили, но их разделяли миллиарды лет, во всех смыслах и проявлениях. Он еще больше удивлен, узнав, что есть вероятность, что что-то может происходить между ним и Чаном, если Сынмин и Джисон разделены миллиардами лет, тогда он и Чан должны быть… по крайней мере, в биллиарде лет друг от друга.        В стакане Минхо, вероятно, пятьдесят процентов водки, пятьдесят процентов апельсинового сока, он пишет свое имя на стакане большими буквами, не то чтобы кто-то охотно выпил бы это зверство, Джисон мешает коктейль слабее, он планирует провести ночь, напиваясь медленно, и сохраняя это состояние до тех пор, пока они не решат пойти домой.        Хотя Джисон предпочел бы остаться рядом с Минхо до конца вечера, они случайно расстаются через некоторое время, Минхо больше интересуется курением, и ему более комфортно в спокойной обстановке снаружи. Джисона затаскивают на танцпол с Феликсом и Чонином, и в конце концов он сталкивается с Сынмином, который одет в слабую версию пирата, и они некоторое время разговаривают, и Джисону требуется все его силы, чтобы не спросить о Чане, даже если он хочет.        Неудивительно, что Сынмин приехал домой только на осенние каникулы, он говорит, что учится в университете. Здесь он лишь для того, чтобы предаться ошибкам и повеселиться на выходные, прежде чем снова погрузиться в страдания, он спрашивает, чем занимается Джисон, и звучит совсем неудивленно, когда Джисон говорит, что он сейчас ничем не занят.        Джисону кажется забавным, какими большими становятся глаза Сынмина, когда Чан подходит к ним с двумя стаканчиками в руках (и ни один из них не для Джисона), он ретируется от них, предпочитая не быть свидетелем того, чем они собираются заняться. Будь то ошибки или забавы.        – Аведа кадева~ Джисон дергает головой, рука вздрагивает, чтобы коснуться уха, куда прошептали слова. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто за этим стоит, и сталкивается с фигурой, стоящей так близко, что Джисон почти ударяется лицом о его грудь. Его волосы скрыты под гигантской шляпой волшебника, а фигура, к сожалению, бесформенна под довольно несексуальным одеянием. На нем темный блеск для губ и красивый затемненный макияж глаз, который подчеркнут стрелками. Он всегда выглядит потрясающе, и Джисон не может не пялиться абсолютно бесстыдно.        – Хенджин, – говорит он, притворным монотонным и скучающим голосом. Даже если уголки его губ норовят подняться вверх.        – Джисон, забавно видеть тебя здесь.        – Да ладно?        – Всегда, – Хенджин лениво обнимает его за плечи. – Ты здесь не один, не так ли?        – Минхо.        – Естественно.        Хотя Джисону очень нравится притворяться, что он презирает Хенджина, он не может не признаться себе, что в конечном итоге их встреча окажется одним из самых веселых моментов за сегодняшнюю ночь; конечно, он не имеет ничего против в отношении Феликса или Сынмина, но у Хенджина есть определенное очарование, которому Джисон не может противостоять. Независимо от того, втянут ли он в игру с выпивкой с незнакомцами или когда они подпирают стену, наблюдая, как люди выставляют себя идиотами, танцуя.        Джисон познакомился с Хенджином чуть больше года назад, он перевелся в выпускной класс Джисона. Они долго не могли найти общий язык друг с другом, но они хорошо сочетались, постоянное соперничество, которое быстро расцвело, поддерживало их страсть.        Бесстыдно или нет, Хенджин тащит Джисона в одну из ванных комнат Чанбина, он усаживает их на пол, признавая с бледным лицом, что, по его мнению, он слишком много выпил. Джисон смеется, но он также откидывает назад его длинные черные волосы, когда его начинает рвать, он приносит ему четыре стакана воды, и, как только со всем покончено, он предлагает ему жвачку, не упуская возможности посмеяться над его дыханием.        – Ничего тебе не напоминает? – спрашивает Хенджин, его голова покоится на плече Джисона.        Джисон оглядывается вокруг, улыбаясь себе под нос.        – Типа, вечеринку по случаю дня рождения Ву в прошлом году, запах рвоты и пива по сей день не имеет себе равных.        – Помнишь, что еще произошло на его вечеринке?        Посмеиваясь, Джисон смотрит на него, видит, как самодовольные глаза обводят его черты.        – Ага.        Их соперничество было в то же время чем-то гораздо большим, чем просто соперничество. То, что начиналось как пылкие дебаты в классе, закончилось потными и горячими перепихонами в ванных комнатах на вечеринках, на которых они случайно пересекались. Репетиторство постепенно превратилось в еженедельный повод тайком пошалить в библиотеке, а затем, примерно за год до этого, после трех месяцев знакомства друг с другом, игривых споров и интенсивных поцелуев, они наконец сделали это. Прямо там, в комнате их друзей, на вечеринке, которая не должна была быть посвящена им. Незапертая дверь держала их в напряжении, увеличивая шансы просто покончить уже с этим наконец.        Очевидно, это было не самое романтичное, что они могли бы сделать, но это было весело, и позже Хенджин признался с порозовевшими щеками и кривой улыбкой, что это был его первый раз.        Джисон улыбнулся, солгал сквозь зубы и сказал, что это тоже был его первый. Не было смысла признаваться, что он практиковался с Минхо; он никогда никому не говорил, что Минхо был его первым. Видите ли, когда ему было пятнадцать, он мог сколько угодно притворяться, что Ханна была его первым настоящим поцелуем, даже если на самом деле поцелуй украл Минхо. Тогда ему было семнадцать, и что ж, его и Хенджина дела каким-то образом стали достоянием общественности, это стало почти милым фактом, что они лишили друг друга девственности. Даже если правда лежала где-то в другом месте, Минхо лишил его невинности задолго до этого.        Роман был недолгим, и Джисон винит Минхо в том, что он так и не продвинулся дальше бессмысленных перепихонов. И это нормально, потому что Хенджин быстро понял, что что-то мешает им уловить настоящие чувства, и тем, кто стоял между ними, как кирпичная стена, был Минхо.        Хенджин наклоняется вперед, пока их губы не соприкасаются, он проверяет лед, Джисону приходит в голову, что прошло много времени с тех пор, как он в последний раз целовался с кем-то еще, кроме Минхо; где-то на выпускной вечеринке, когда он встретил эту... ну, он не может вспомнить ее имя. Ощущение внизу живота не проходит, и он изо всех сил старается проглотить его, было бы намного лучше, если бы он мог просто игнорировать это. Джисон думает, что это нормально, он целует Хенджина в ответ, потому что в этом нет ничего, что ему бы не нравилось.        Ему не приходит в голову, что Хенджин может ощутить неуверенность буквально у него на языке.        – Ты напряжен, – бормочет он, Джисон хмыкает и слегка кивает. – Тебе не нравится?        – Нет.        Скептически настроенный, Хенджин отстраняется, он вздыхает, когда откидывает голову на плечо Джисона.        – Это Минхо, верно?        Джисон сглатывает, вот они, эмоции, которые он пытается подавить.        – Ага.        – Как обычно.        Они оба смеются, хотя и немного горько.        Даже сейчас именно Минхо устанавливает дистанцию между ними.        – Я, вероятно, должен найти его, убедиться, что он не мертв.        – Он большой мальчик, справится, – бормочет Хенджин, его палец рисует круги на бедре Джисона, это манит, и Джисону, конечно, трудно отказать, но через несколько секунд он качает головой, нежно целуя Хенджина в щеку.        – Извини.        – Конечно, все в порядке.        Они расходятся за пределами ванной, очередь из четырех человек пристально смотрит на них, оценивая каждый их шаг, перешептываясь, что вторая ванная комната занята кем-то, кто тоже выплевывает все содержимое своего желудка. Джисон и Хенджин, конечно, не выглядят хорошо, держась друг за друга, особенно когда они находились там почти полчаса.        – Сони.        Это звучит как колокол, чистый и громкий, голос Минхо; он все-таки нашел дорогу внутрь. Растянулся на диване в гостиной Чанбина, постукивая по промежутку между ног, чтобы Джисон сел, остальная часть дивана занята.        Джисон кивает на прощание Хенджину, который смотрит на него с небольшой жалостью, молча желая ему удачи в выяснении того... что бы это ни было. Затем Джисон снова переводит взгляд на Минхо и лавирует между людьми, сидящими на полу, чтобы добраться до него. Он смотрит на практически несуществующее место, где ему можно было бы сесть, корчит гримасу Минхо, когда тот жестом приглашает Джисона сесть к нему на колени.        – Где ты был? – спрашивает он Джисона, ожидая, пока тот устроится поудобнее.        – То тут, то там.        – Ага, да что ты? – Минхо наклоняется к Джисону, решительно поворачивает его лицо пальцем к своему. – Я чувствую запах духов Хенджина за милю, ты..?        – Я что? – Джисон терпеливо ждет ответа Минхо, он хочет услышать ревность в его голосе, отчаянно хочет, чтобы ею разило от Минхо. Если это вообще возможно, с его гордостью шутить не стоит.        – Ну же, чувак.        Джисон и Минхо оба поворачивают головы обратно к комнате, уже забыв, что их окружает дюжина людей, один из которых – Чанбин, обладатель этого отвратительного голоса. Он корчит им гримасы, и Джисон начинает замечать, что на них все смотрят. Он кротко извиняется, Минхо ничего не говорит, слегка ухмыляется из-за стаканчика. Он сглатывает, Джисон слышит его, представляет, как его кадык подпрыгивает вверх-вниз, затем старший шепчет, только для него.        – Ты мой на эту ночь, не ходи вокруг и не целуйся с кем попало.        Он принадлежит Минхо сегодня, завтра, на следующей неделе, навсегда. Он так глубоко увяз, тонет в том океане, которым является Минхо.        Сначала Джисон ошибочно принимает круг за какую-то игру с выпивкой, бутылка пуста и лежит в центре, он фыркает про себя, у Минхо действительно есть наглость, Джисон может поспорить на свою левую ногу, что губы старшего уже были на более чем десятке людей сегодня вечером, и все же он здесь, требует, чтобы Джисон сохранил себя только для него. Наглость, равнодушие…        – Оу, так вы парочка, – один из друзей Чанбина указывает на Джисона и Минхо, они оба в замешательстве распахивают глаза, ожидая, что он уточнит, он не может просто закончить на этом, верно? – Парные костюмы! Полиция и заключенный!        – Ааа… – Джисон смеется, оглядывается на Минхо, который тоже посмеивается.        – Это заняло у тебя целую минуту, – говорит Минхо, указывая пальцем на парня, как будто он действительно что-то понял. Все смеются, как над другом Чанбина, так и над парочкой, он явно не знает Минхо и Джисона, они пришли парой. Один – за главного, другой – всегда на попечении. Если Минхо одет как офицер полиции, то он наверняка поймал Джисона, одетого как заключенный.        Стараясь изо всех сил, Минхо натягивает самую непристойную улыбку, когда достает пару наручников, которые носил с собой весь вечер, он смотрит на запястье Джисона, его глаза говорят миллион слов. Джисон поднимает брови.        – Ты, должно быть, издеваешься надо мной, – у него едва хватает времени подумать, прежде чем Минхо обхватывает руки Джисона ладонями, фиксирует один наручник на левом запястье Джисона, и ищет в его глазах разрешения сделать то же самое другой рукой. Джисон даже не знает, отвечает ли он, но что-то в нем говорит «да», будь то его широко распахнутые глаза, ползущий румянец или трудно игнорируемое возбуждение; Минхо улыбается и успокаивает младшего.        Вот он, в ловушке или нет, метафорически или нет, на коленях у Минхо. Весь мир пялится, все игнорируют их, все без исключения удивленно посмотрели на них, прежде чем отвели взгляды, просто еще одна выходка Минхо и Джисона.        Время летит, Джисон думает, что ему становится скучно, и в следующий раз, когда он смотрит в свой стаканчик, он пуст, он умоляет Минхо.        – Можно я просто допью твой? Ты действительно хочешь, чтобы я ушел, чтобы сделать себе новый? – старший сдается, даже если он закатывает глаза так сильно, что они почти видит черные круги перед глазами.        – Ладно, – бормочет он. У него все еще кружится голова от травки, и он уверен, что Джисон отругал бы его, если бы знал, сколько напитков он выпил до этого момента в любом случае.        Джисон пьет, на этот раз гораздо медленнее, он забыл, прежде чем спросить о напитке, как Минхо на самом деле его пьет, на вкус как чистый бензин, с тонким послевкусием апельсина, оно почти не ощущается, но конечно же оно там есть. Он слышит, как старший позади него смеется каждый раз, когда его немного тошнит или когда он начинает икать.        Джисон приспосабливается еще больше, сливается с Минхо, старший тоже расслабляется, крепко обнимает Джисона за талию, шепчет тихие комплименты по этому поводу, ему нравится видеть, как младший краснеет, поэтому он делает свой голос громче, пока разговор, который ведут все остальные, не прерывается им.        – Он – секси, скажите ведь? – Минхо спрашивает громко, он хочет, чтобы все закричали «да!». Никто этого не делает, а если и делает, Минхо будет насмехаться над ними, в шутку или нет, не имеет значения, что они думают, но все хмыкают и не могут понять, неловко это или смешно. Выходки Минхо и Джисона. Единственный, кто осмеливается открыть рот – это Чанбин, который откидывается назад и наклоняет голову.        – Очень секси.        – Ты думаешь? – Минхо смотрит на него, пока руки скользят по Джисону, они играют с подолом его рубашки.        – Чертовски се…        – Что Джисон подарил тебе на день рождения?        Чанбин думает немного, но в итоге издевается.        – Э-э-э, ничего, – у него никогда не было вечеринок, и подарки никогда не были чем-то обязательным между ними.        – Джисон, скажи им, что ты мне подарил.        И снова Минхо делает это, снова он задает вопрос, который на самом деле не вопрос, а требование.        – Лучший минет в его жизни, – щеки Джисона пылают, но смущение мгновенно забывается, когда половина зала стонет от отвращения, а другая смеется вместе с ним. По крайней мере, он надеется, что это с ними, а не над ними.        – Как тебе такое, – Минхо шевелит бровями, как будто это дар, который никто никогда не сможет превзойти. – И он даже не раскрыл лучшую..        – Заткнись! – Джисон поворачивается, подносит руки в наручниках к лицу Минхо, прижимая их к его рту, не все должно быть услышано. Некоторые секреты лучше хранить между ними.        Вокруг них, независимо от того, о чем говорили все остальные в комнате, они не обращали внимания на Минхо и Джисона, как будто они могли чувствовать, что подобное должно было произойти еще за много миль; будто над ними висела неоновая вывеска, гласящая: «РЕЙТИНГ R. ДЕТЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!». И для общей психической стабильности все просто решили игнорировать их, блаженно притворяясь, что ни Минхо, ни Джисона в комнате не было.        – Не в обиду Чанбину… – шепчет Минхо, и Джисон знает, что будет дальше: – эта вечеринка немного скучная, верно?        Джисон делает то, что ему не положено делать, делает то, от чего он воздерживался с того дня, как Минхо впервые предложил поцеловаться. Он теряет контроль над своими желаниями и резко тянется вперед, хватая Минхо за воротник, он целует его, вот так просто. Голодный и отчаявшийся, как всегда, потому что Джисон знает, как вылечить любую псевдо-скуку, которую придумывает Минхо, но впервые, он не ждет, пока Минхо потянется вперед, сокращая расстояние между ними. Он делает это сам, и завтра он поймет, что это первая фишка домино, которая ставит на карту их дружбу, но сегодня он потакает себе и не думает дважды об этом.        Когда Минхо убирает волосы с лица Джисона, он может почувствовать разбитые костяшки пальцев старшего на своей щеке, они никогда не были мягкими. Когда они на секунду отрываются, чтобы глотнуть воздуха, глаза Минхо становятся черными как смоль или ярко-желтыми, Джисон не уверен, но он знает, что в них нет и намека на мягкость. Минхо целует его со страстью, которую Джисон искренне не уверен, что когда-либо пробовал раньше, но она есть, под водкой, травкой, чипсами, которые Минхо, должно быть заполучил в руки, когда только появились закуски. Бог свидетель, этот поцелуй нежный.        Руки путешествуют, определенно не для всеобщего обозрения, но они забывают, что не одни, и Минхо не боится сжимать бедра, обтянутые джинсами, или нежную кожу.        Они неуклюже уходят, утверждая, что им нужен воздух, Минхо возится с ключами от наручников, потому что, даже если это горячо, он не может использовать их таким образом. Разум Джисона проясняется достаточно, чтобы он поспешил на кухню.        – Свитер, – бормочет он. – Мне нужен свитер, на улице холодно.        На улице Минхо закуривает сигарету, Джисон парит рядом с ним, воруя сигарету всякий раз, когда ему хочется. Они оба краснеют, но это не смущение и не естественное возбуждение, где-то глубоко спрятана эмоция, которую ни один из них не осмеливался поднять, и затяжное чувство этого заставляет их обоих покраснеть. Когда сигарета потушена и они снова прижимаются друг к другу, Минхо закапывает свою эмоцию поглубже, в то время как для Джисона она всплывает ближе к поверхности.        В перерывах между поцелуями Джисон наконец спрашивает, обеспокоенный, но любопытный.        – Ты никогда не целуешь меня, когда трезв. Почему?        Это ужасно близко к разрыву поверхностного натяжения, но еще не совсем. Уже скоро, дайте Джисону либо пять минут, либо пять часов.        – Что? – Минхо хихикает, как будто неправильно расслышал вопрос. Он делает шаг назад, ищет глазами Джисона. Одна пара – мягкая и светлая, другая – темная от желания. Нет необходимости в игре в угадайку, чтобы узнать, какие кому принадлежат.        – Ты не целуешь меня, когда трезвый?        – Я уверен, что целую.        – Нет, – голос Джисона на этот раз звучит беззаботно, он знает, что прав, очевидно, и Минхо тоже это знает, даже если он отказывается признать это в лицо Джисону. Старший закатывает глаза, как будто это просто неважно, как будто Джисону не было смысла поднимать эту тему. Он не собирается показывать этого, но когда наклоняется, чтобы поцеловать снова, он обеспокоен.        – Просто, блять, напомни мне, когда я протрезвею, – бормочет он в губы Джисона. На мгновение Джисон раздумывает над ответом, но когда он открывает рот, Минхо просто облизывает его изнутри. Проглатывает каждое слово, как будто он не ел несколько дней.        Им больше нечего сказать друг другу, некоторые эмоции всплывают на поверхность, некоторые эмоции забивают гвоздями в гроб и погребают на глубине шести футов. Оба одинаково очевидны, но, черт возьми, удачи вам снова поднять их на поверхность.        Джисон целует лихорадочно, он пытается стать ближе, даже если это физически невозможно. Джисон просто не может сопротивляться, он сдается и позволяет Минхо делать все, что тот хочет, потому что он не может остановиться. В глубине души он знает, что это единственный способ заполучить Минхо. Непробиваемого, ушедшего в себя, находящегося в стадии отрицания. Этого недостаточно, этого никогда не было достаточно, этого никогда не будет достаточно...        Но Джисон все равно соглашается. На сегодня или навсегда, может сказать только будущее.        Одна рука скользит под брюки Джисона, даже если она борется с его тугим ремнем и еще более узкими штанами, Джисон выдыхает и делает глубокий вдох.        – Давай, я хочу пойти домой, прямо сейчас.        Они оба одеты в куртки, и у обоих с собой только телефоны, наверху забыты миллион вещей, прощание с хозяином и рюкзаки, если говорить уж наверняка. Но им все равно, рука Минхо обвивается вокруг запястья Джисона, если им потребовалось тридцать минут, чтобы дойти до Чанбина, дьявол должен знать, что они, вероятно, сократили половину этого времени на обратном пути домой к Джисону. В конце концов, они просто глупые мальчишки, думающие своими членами и проглатывающие свои сердца.        Один из них, спотыкаясь, поднимается на четыре лестничных пролета и с трудом вставляет ключ в замок, но, ему удается открыть дверь и войти внутрь. Когда он открывает дверь своей спальни, старший уже внутри, срывает фальшивые усы и расстегивает уродливую полицейскую рубашку, он никогда не взбирался по пожарной лестнице так быстро.        Окно приоткрыто, было приоткрыто, как и должно было быть, как еще Минхо мог войти и уйти незамеченным?        Они возятся и целуются, и миллион вещей происходит одновременно. Джисон просто знает, что утром он услышит об этом от своего брата, будь то их громкие голоса или напряженное дыхание, эхом отдающееся между стенами. Если Минхо не уйдет достаточно рано, он уверен, что его ждет лекция месяца от мамы, но дьявол на его плече шепчет глупости в одно ухо, а Минхо в другое рассказывает ему о грехах.        Так что ему все равно, эмоции преодолевают поверхностное натяжение, и он делится с ними своим открытым сердцем, полным признаний в любви, он выдыхает имя Минхо в разгар ночи, а Минхо шепчет ему в спину. Весь мир слышит их, но утром, Джисон надеется, что их никто не слушал.        Минхо в конечном итоге не засыпает, он слишком трезв, слишком бодр. Прошло уже несколько часов, гораздо больше, чем он хотел бы признать. Джисон спокоен, и его дыхание напряжено лишь на мгновение, прежде чем оно успокаивается, в какой-то момент даже его сердцебиение было таким медленным, что старший был уверен, что Джисон отключился. В какой-то момент, между темной ночью и неясным рассветом, младший открывает усталые глаза, кто мог знать, что он тоже не спал все это время, прокручивая в голове сценарии и фантазируя о реальности, в которой то, что он собирается сказать, не будет ошибкой. – Минхо… прости, – шепчет Джисон, хрипло и устало. – Я проебался, – хотя он и начинает говорить, это совсем не то, как он хотел это сказать, тем не менее, теперь, когда слова начинают литься рекой, он не может… не будет останавливать себя, пока все не выйдет наружу.        – Почему? – отвечает он, пытаясь казаться ни в малейшей степени не обеспокоенным, даже если его что-то гложет.        – Я никогда не должен был испытывать к тебе чувства.        Ох.        Минхо делает глубокий вдох. Он не отвечает ему, потому что слишком трезв, слишком бодр, его голова пульсирует, и что-то пытается выползти из могилы.        Вместо этого он терпеливо ждет, пока Джисон заснет, что он и делает, бросив долгие попытки побороть сон. Но Минхо замечает, что его дыхание почти выравнивается, и, несмотря на то, что он утверждает, что это абсолютно не так, из его едва приоткрытого рта вырывается тихий храп. И как только младший погружается в глубокий сон, Минхо выползает из постели. Он выбирается по пожарной лестнице, к которой так привык, что знает ее как свои пять пальцев.        Город странный и туманный по утрам, снег выпал и сошел всего за несколько часов, снова открывая коричневые листья на земле и редкие разноцветные листья на деревьях, ага, осень еще не закончилась, еще нет. Еще. Нет.        Минхо бродит, он ищет лопату, еще не решив, нужно ли ему копать могилу поглубже или наконец пришло время встретиться лицом к лицу со своими страхами.

ᗧ·····●·····ᗣᗣᗣᗣ

Джисон, честно говоря, не может сказать, семь утра или два часа дня, но когда он просыпается, то сразу чувствует запах кофе и французских тостов, и от того и другого его тошнит, но бездонная яма требует еды. Завтрак, сегодня воскресенье, это традиция, но его мама еще не ворвалась в дверь, а это значит, что еще нет девяти. Он в порядке, Минхо тоже в порядке, но он должен помнить, что нужно выпнуть его, прежде чем…        …Минхо ушел. Окно закрыто. Нет никаких физических следов того, что он когда-либо был в комнате. Просто затяжное присутствие его тела на простынях и запах одеколона, прилипший к коже Джисона, он определенно здесь, размазан по всем стенам и в воздухе.        Но кровать холодная, он собрал свои вещи и ушел.        Желудок Джисона скручивается по-другому, гораздо более некомфортно, чем обычно. Ни как от тошноты или похмелья, а странно, и Джисон не может понять, в чем дело. Но это кажется зловещим и неправильным, он качает головой и тянется к своему телефону, надеясь увидеть, что старший, по крайней мере, оставил ему сообщение, прощание, что-нибудь.        Неа, нет даже уродливой фотографии Джисона, спящего с открытым ртом и пускающего слюни, которую он получал не раз. Или селфи с пожарной лестницы, где Минхо позирует как можно лучше, чтобы вписать в кадр ничего не подозревающего Джисона.        Ничего.        Еще нет девяти, и Джисон боится, что если он в ближайшее время не доберется до ванной, его вырвет в окно, поэтому он быстро встает с кровати. Он находит сброшенную со вчерашнего дня одежду у своих ног, морщась при виде... дорожки вещей от двери, где Джисон впервые бросил свою куртку, до края матраса, где он находит один из своих носков.        Он торопливо хватает одежду, чтобы надеть ее, и незаметно выскальзывает из своей комнаты, спеша в ванную, надеясь, что, если он опорожнит желудок, неприятное чувство последует за ним…        …этого не происходит.        – О, ты проснулся? – мама Джисона замечает, как он на цыпочках выходит из ванной. Он поправляет толстовку, которая на нем надета, подтягивая ее к подбородку.        – Ага, – в свою очередь Джисон опускает взгляд на стол, он видит, как она кладет на тарелку три французских тоста, кофе варится, он видит, что она удивлена; честно говоря, он бы тоже удивился, будь он на ее месте. Вместо того, чтобы убежать обратно в свою комнату, он подходит к ней, доставая из шкафчика три кружки.        – Ты... повеселился прошлой ночью? – спрашивает она, осторожно поддерживая разговор.        – Ага, встретил Сынмина и Хенджина.        – Твоего Хенджина? – спрашивает она, глядя на стол; твой – тот, который бывал здесь раньше, с которым Джисон провел подозрительное количество времени раньше, она говорит твой, потому что знает, что они были близки так, как не бывают близки обычные парни. Хенджин – один из немногих друзей Джисона, которые ей действительно нравятся, среди Феликса и... ну, список не очень длинный. Чем-то, чем Хенджин очень гордится, так это тем, что он на хорошем счету у мамы Джисона.        – Мхм, и да, с ним все в порядке, и нет, он не занимается ничем особенным, и я не спрашивал о его родителях.        Она улыбается и закрывает рот, Джисон тоже слегка улыбается ей. Часы бьют девять, и она идет в комнату Дживуна, чтобы разбудить его.        Пока она уходит, Джисон обеспокоенно смотрит на свой телефон, он прикусывает внутреннюю сторону щеки и решает отправить Минхо сообщение, просто чтобы проверить, как он.

Me 09:00 AM

когда ты ушел?

       После завтрака сообщение все еще только доставляется, Джисон думает, что если Минхо ушел рано утром, то он, вероятно, сейчас спит и проснется гораздо позже. Все в порядке. Все по-прежнему в порядке. Другими словами, ему нет необходимости беспокоиться, даже если внутреннее чутье подсказывает ему обратное.        Его мама говорит прибраться в своей комнате, она неодобрительно фыркает на беспорядок на полу и посуду на столе, но у него сильное похмельне, чтобы спорить с ней.        В полдень он отправляет Минхо еще одно сообщение, он начинает чувствовать себя плохо, потому что начинает вспоминать мелкие смущающие детали вчерашнего дня, вызванные их с Минхо фотографией, которую прислал Феликс. Он в наручниках и покраснел, и ему стыдно за Минхо из-за ужасных усов и бесстыдной руки под его рубашкой.

Me 12:54 PM

я чувствую, что умираю, Феликс тоже прислал тебе это фото ахах

кто позволил нам это сделать

???

Через десять минут его начинает накрывать. Воспоминания и чувства, и, что хуже всего, признания.        Джисон произнес это так, будто это ничего не значило; конечно, сейчас он едва что-то помнит, он был слишком измотан и эмоционален, и находился на грани сна и бодрствования в тот момент.        Я никогда не должен был испытывать к тебе чувства.

Me 01:13 PM

эй, позвони мне, когда проснешься, пожалуйста

Джисон выходит из себя и откладывает уборку на потом. Когда он открывает свой диалог с Минхо полчаса спустя, он видит это, замаячившее, наивное: прочитано.        Его оставили прочитанным.

Me 02:01 РМ

черт возьми, ну же

Minho 😈 🐰 02:10 PM позвоню тебе позже, тренируюсь. Раздраженный Джисон закрывает приложение, не отвечая; тренируется? Неужели он не помнит, что сказал Джисон, или он делает то, что у него получается лучше всего: он по локоть погружен в рытье еще одной могилы? Неужели так трудно сделать шаг в сторону и просто перезвонить Джисону? Это не похоже на Минхо, но в то же время это в точности так, как он обычно поступает.        Даже признание Джисона не будет на его условиях, оно будет на гребаных условиях Минхо.        Терпеливо и трогательно Джисон ждет, он ждет час, потом два. Его телефон напоминает ему о необходимости зарядить его, и он понимает, что его рюкзак все еще у Чанбина вместе с зарядным устройством. Расстроенный, он звонит Чанбину, который просто говорит ему, что отдал рюкзак Минхо. Джисон становится нетерпеливым и раздраженным, он ждет десять минут, отправляет еще одно сообщение с просьбой вернуть его рюкзак, а затем, после того, как Джисон запихнул ужин во все еще больной желудок и его оставили прочитанным во второй раз, он говорит Минхо засунуть его туда, где не светит солнце, чтобы он наконец повзрослел и поговорил с ним: «По крайней мере, отдай мне мой гребаный рюкзак», – снова печатает он, прежде чем проглотить очередную волну разочарования.        Джисон, вероятно, может пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он был зол на Минхо, на самом деле не так уж много раз, учитывая, насколько противоположными иногда могут быть их личности. Учитывая, что Минхо – это Минхо.        Он ненавидит то, что так сильно любит старшего. Он ненавидит себя так сильно, что принимает это, что даже если у Минхо проблемы, Джисон оказывается наказанным, это он засыпает с тревогой, которую не испытывал со школьных промежуточных экзаменов, и расстройством желудка, разъедающим его изнутри.        К черту Минхо, к черту Минхо, я ненавижу его, он может утонуть, умереть, исчезнуть.        Он так встревожен, что чуть не заползает под одеяло и не плачет, но прикусывает язык, изо всех сил сдерживает слезы, и в какой-то момент засыпает. Впервые с тех пор, как он был ребенком, ему снится кошмар, он десятки раз просыпается посреди ночи, а утром Минхо так же молчит, как и вчера.        Это как будто пульсирующая головная боль, и она не проходит, Джисон просыпается и чувствует себя разбитым и растерянным, в квартире тихо, когда он смотрит на время, он предполагает, не выходя из своей комнаты, что его мама сегодня работает в офисе, а Дживун либо в школе, либо на работе, Джисон никогда не знает его расписания.        Одиночество захлестывает его, он сидит за своим столом, уставившись на миску с хлопьями, которые приготовил, не сводя глаз с каждого маленького пузырька в молоке и с того, как хлопья подпрыгивают вверх-вниз, когда он медленно помешивает их ложкой.        Джисона снова тошнит, он снова прокручивает в памяти события ночи двухдневной давности: я никогда не должен был испытывать к тебе чувства; и когда он чувствует, что его легкие становятся тяжелыми, он делает это снова: я никогда не должен был испытывать к тебе чувства; он слышит свой собственный усталый голос, бормочущий снова и снова; голова покоится на груди Минхо. «Я никогда не должен был испытывать к тебе чувства», – сказал он, и Минхо напрягся под ним, и, как какой-то трус, он осторожно выскользнул из комнаты Джисона, как будто он был всего лишь парнем на одну ночь или кем-то неловким, с кем он встречался, кто признался ему в любви на третьем свидании. Не его лучший друг, не тот, кого он знает уже десять лет, не тот, с кем он должен был быть честен в тот самый момент. Minho 😈 🐰 10:18 АМ открывай Джисон слышит, как пиликает его телефон, и это ощущается словно бомба, сброшенная прямо на голову, он поворачивает экран и читает короткое сообщение Минхо. Он вскакивает из-за стола и сразу же направляется к своему окну, оно было закрыто с тех пор, как ушел Минхо, но когда Джисон открывает дверь в свою комнату, то видит, что пожарная лестница пуста. Вместо этого он поворачивается к своей двери и бежит обратно.        Прежде чем открыть дверь, он делает два глубоких вдоха, боясь, что Минхо сможет заметить его отчаяние за много миль.        Вот он, Минхо.        В десять лет он был самым крутым ребенком на районе, несмотря на свою короткую стрижку и маску беспечности. Сейчас ему двадцать, он вырос на фут, и его беспечность зашкаливает, несмотря на то, что он придурок и идиот, в которого влюбился Джисон.        Он стоит там с телефоном в одной руке и рюкзаком в другой, он неловко поднимает его, когда дверь распахивается. Его лицо закрыто маской и парой солнцезащитных очков, боже, он такой придурок, Джисон ненавидит то, что так влюблен.        – Вот, твой рюкзак, – говорит он.        – Какого хрена, Минхо? – спрашивает Джисон, просто на одном дыхании. Он забирает рюкзак у него из рук, но это наименьшая из его забот; кому какое дело до рюкзака. Джисон тянется за солнцезащитными очками, под ними виднеется синяк, Минхо позволяет ему снять и маску тоже, обнажая рассеченную посередине губу и разбитый нос. – Какого хрена, Минхо?        – Я тренировался с Чанбином, – отвечает он, как будто это ответ на все вопросы Джисона, на самом деле, это просто ответ на половину вопроса.        Похоже, он почти готов снова уйти, он осторожно оглядывает квартиру, когда, наконец, делает шаг внутрь, Джисон бормочет, что он один.        – Мы можем поговорить? Типа… – начинает Джисон, он наблюдает, как Минхо переносит вес с одной ноги на другую, он смотрит в потолок, но не на него.        Он снова протягивает руку, его пальцы касаются подбородка Минхо, чувствуя легкую щетину на его подбородке. Он поворачивает его лицо, наконец заставляя старшего посмотреть ему в глаза.        Белки его глаз... не то чтобы в порядке, они налиты кровью, а зрачки расширены, Джисон замечает блеск пота у линии роста волос и пожеванные губы.        – Ты, блять, под кайфом.        – И что? – Минхо закатывает глаза и хватает Джисона за запястье: – что в этом такого?        – Я просто хочу... один-единственный разговор с тобой, когда я буду знать, что ты со мной, – он постукивает пальцем по лбу Минхо, чувствуя язвительность в своем голосе.        – Я не хочу, – признается Минхо, и Джисон чувствует, что это самое честное, что он говорил за долгое время. – Я вообще не хочу заводить этот разговор, Джисони.        – У нас должен состояться разговор, – вздыхает Джисон, как будто это очевидно. Здесь нет других вариантов. – Я знаю, что переступил черту, Минхо, я чертовски осознаю это, я не должен был говорить то, что сказал, когда именно я это сказал, и без обсуждения этого с тобой, но…        – Я не хочу говорить об этом Джисон, пожалуйста.        – Почему? Потому что ты не можешь смириться с тем, что я наконец противостою тебе? – его взгляд безумен, а улыбка не выглядит счастливой, почти удивленной.        Минхо даже не снял куртку, он едва вспомнил закрыть за собой дверь. Джисон все еще одет в спортивные штаны и рубашку, волосы взъерошены, растрепаны. Младший делает шаг, и Минхо следует за ним, даже если он не хочет продолжать разговор, который они уже ведут.        – У нас... все было прекрасно в течение многих лет, это хреново, просто взять и бросить все, как ни в чем не бывало? Почему ты не мог просто... просто? – Минхо заикается, пытаясь подобрать слова, которые заставят наконец осознать их реальность.        – Просто что? Игнорировать свои чувства, как это делаешь ты? Это просто полнейший бред!        – Не надо, блять, говорить мне, что я чувствую.        – Я не делаю этого, я просто говорю, что для моего друга, ты ужасно хочешь, чтобы я был только твоим, – одна бровь Джисона взлетает вверх. – Это все из-за ревности и... ты постоянно дурачишь меня, ты ведешь себя так, будто я твой? Ты говоришь, что я твой, как ты можешь винить меня за то, что я этого хочу?        – Бл... Я не знаю Джисон, я даже не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал?        – Проваливай, – Джисон слегка толкает Минхо в плечо, но этого недостаточно, чтобы сдвинуть его с места ни на дюйм. – Уходи, я не хочу, чтобы ты был здесь.        Они стоят там, ошарашенные, безмолвные.        Это нелегко, а может быть совсем наоборот. Джисон стоит там с окровавленными руками и хрупким сердцем, Минхо держит лопату, и ни один из них не знает, вырыл ли он только что могилу или готов воскресить свои чувства из мертвых.        – Проваливай, – повторяет Джисон, Минхо отступает от него, качая головой, как будто он чертовски смешон.        Внезапно Минхо останавливается в дверях, он бросает на Джисона резкий темный взгляд, он так далек от того Минхо, которого, как надеется Джисон, он знает, недовольство на его губах – отвратительно, Джисону становится плохо, глядя на его покрытое синяками лицо, и он даже не может представить, что происходит у него в голове.        – Я отдал тебе, блять, все, что у меня было, – усмехается Джисон, он чувствует, как слезы подступают к его векам, поэтому он закрывает глаза, надеясь, что они исчезнут. – Я подарил тебе свой первый поцелуй, свою невинность, я разрисовывал туалеты в школе граффити и провел половину своего времени в заключении с тобой, ты выглядел круто когда курил, и я курил вместе с тобой, я практиковался в поцелуях с тобой, и ты спросил меня, хочу ли я пройти с тобой весь путь, и это был мой первый раз, так что я согласился. Когда ты под кайфом и тебе скучно, ты хочешь целоваться, а когда ты трезв, ты притворяешься, что ничего не происходит, и я не должен этого допускать, но я просто даю тебе то, что ты хочешь, потому что ты мне чертовски нравишься, и я хочу, чтобы ты чувствовал то же самое. Я дал тебе все, что мог, а ты даже не можешь быть честным. Так что иди и не… – Джисон толкает его через порог, и впервые в своей жизни Минхо не сопротивляется. – ...не разговаривай со мной, блять, пока не будешь готов нормально поговорить.        Джисон закрывает дверь, он слышит, как Минхо ругается, он слышит его удаляющиеся шаги.        Джисон сползает по двери, опускает голову между колен и плачет, потому что ему больше нечего сказать, его сердце опустошено и измучено. Он плачет, потому что Минхо ничего не сказал, и кладбище эмоций, о существовании которых он знает, лежит нетронутым.

ᗣ

       Минхо пялится на инициалы Чанбина вверху экрана, боже, он их так чертовски ненавидит. S.C.B. Гребаный Чанбин. Разрушил всю его жизнь, сначала он получил наивысший балл в «Госпоже Пакман», будучи всего лишь четырнадцатилетним неудачником (которого он, хотя это и не заметно, когда он злится, очень любит), затем Чанбин устроил одну из лучших вечеринок на Хэллоуин, на которых Минхо когда-либо бывал, что закончилось тем, что Джисон прошептал: «я никогда не должен был испытывать к тебе чувства».        И затем, наконец, когда Минхо повернулся к Чанбину и спросил, что он должен был делать, он ответил, пожав плечами, между спаррингами:        – Будь честен, чувак, если он тебе нравится – скажи ему, что нравится, если нет – скажи ему, он заслуживает знать.        Табло снова мигает.        SCB – 59 730 LMH – 43 839 SCB – 43 390 SCB – 41 922 LMH – 36 804        Однажды он наверняка победит Чанбина, даже если сама аркадная игра стоит одной ногой в могиле, и Минхо становится все злее и злее с каждым разом, когда он играет в нее, еще один удар в бок может просто напросто сломать автомат. Минхо уже целую вечность не был близок к тому, чтобы победить его. Истина проста: он умрет до того, как этот день настанет.        Тупоголовый призрак появляется из-за угла, и он умирает, счет мигает, и это далеко не те 59 тысяч, которые ему нужны, чтобы победить Чанбина. Он бьет по автомату, и тот начинает трещать. – Минхо, – владелец выходит из-за угла, он, должно быть, устал видеть здесь лицо Минхо, и он выглядит удивленным каждый раз, когда замечает, что Джисона нет рядом с ним. Хозяин свистит и указывает головой на дверь. – Убирайся отсюда.        – Ваша гребаная игра сломана.        – То, что ты не выигрываешь, не значит, что она сломана,– напоминает он Минхо с довольной ухмылкой, мужчине средних лет, похоже, нравится видеть Минхо таким расстроенным.        – Ну… так и есть.        – Увидимся на следующей неделе?        – Если я не покончу с собой.        – Не надо, это плохо скажется на моем бизнесе, – владелец хлопает себя по выпирающему животу и смеется над собой, Минхо передразнивает его смех, смотрит, как он запирает торговый зал и идет к своей машине, Минхо готов поспорить, что он лично заплатил за нее.        Глупый голос Чанбина эхом отдается в его голове: если он тебе нравится – скажи ему. Каждый слог этой фразы звучит на каждый его шаг. Боже, он ненавидит его голос, он также немного ненавидит Джисона, даже если он ему слишком нравится, чтобы по-настоящему ненавидеть его.        Больше всего он ненавидит себя, больше, чем он ненавидит то, что Чанбин победил его в аркадной игре пять лет назад, больше, чем он ненавидел своего учителя биологии в восьмом классе, больше всего на свете, хотите верьте, хотите нет.        Все, о чем его когда-либо просили – это быть честным; просто будь честным, Минхо, о чем ты думаешь? Быть честным. Как это на самом деле? Быть честным. Я тебе нравлюсь? Быть честным. И, конечно, Минхо не может никого винить, особенно Джисона, самое меньшее, чего он ожидает от того, кому доверяет – это честности.        Минхо даже этого не может сделать. Вот почему он ненавидит себя.        Он пинает мусорное ведро, оно гремит и откатывается на несколько ярдов, Минхо в ярости; он кусает губу, поднимает ведро и идет по переулку, собирая мусор, и когда на глаза навернутся слезы, он обвинит в этом кровоточащую губу, а не корчащуюся боль в груди.        Минхо опускается на землю, он нащупывает сигарету, потому что ему нравится сосредотачиваться на дыме, танцующем в небе, и на том, как вкус попадает в легкие. Он изо всех сил старается зажечь ее, даже когда ветер гасит огонь каждый раз, когда он видит призрачные искры, вылетающие из его зажигалки.        – Блять! – кричит он, отправляя зажигалку в полет; она отскакивает от кирпича здания напротив него, прежде чем падает на землю. Он ненавидит все это, достает из кармана всю пачку сигарет, выбирает одну за другой, крошит их, пока от них не остается ничего, кроме мусора, кучки табака и бумаги на земле.        Я никогда не должен был испытывать к тебе чувства.        Как и сам Минхо. Он сжимает кулаки, они уже онемели и одеревенели, температура начала опускаться ниже нуля, особенно поздно ночью. Он должен пойти домой, искать утешения у своих мамы или папы, забраться под одеяло и хоть раз выспаться как следует. Он должен расслабиться, пусть его коты прижмутся к его телу, и он должен позволить себе немного отдыха.        Но он не может. Это кажется невозможным, даже незаконным. Он думает о том, как был расстроен Джисон, как он, вероятно, расстроен сейчас. Он думает о том, что он является причиной этого, и это – неправильно, что с ним все в порядке, он не заслуживает покоя.        Вместо того, чтобы идти домой, он идет в совершенно другом направлении, чем то, в котором находится его квартира, он не смотрит на указатели, потому что понятия не имеет, куда двигается. Он делает крюк и заходит в первый попавшийся круглосуточный магазин, который все еще открыт.        – Камел, и мне еще нужна зажигалка, – хрипит он, направляясь прямо к стойке. Дама смотрит на него из-за очков, она поднимает брови, как будто немного не уверена. Она оборачивается и указывает на стену с сигаретами позади себя, указывая на то, что там по меньшей мере шесть различных видов Кэмел. – Синий. Синий Камел.        Наконец она кивает и кладет его на стойку вместе с красивой пурпурной зажигалкой.        – 7 долларов.        – Ээм... у Вас есть какие-нибудь канцтовары? Ручка?        – Один листок бумаги?        Минхо кивает в ответ, конечно, один лист, один шанс, одна попытка.        Она вздыхает, как будто уже устала от его присутствия. Рядом с ней лежит ее блокнот, Минхо замечает случайные заметки и списки, которые она, вероятнее всего, писала в спешке, она переворачивает страницу, вырывает лист и дает ему шариковую ручку из ящика позади нее.        Минхо благодарит ее, дает ей десятку и просто говорит, чтобы она оставила сдачу себе. Он решает поскорее уйти оттуда, чтобы не вызывать больше никаких проблем.        Затем он продолжает идти, в голове – новый пункт назначения, но все такой же бесцельный.        Однажды в девятом классе, после череды беспорядков и проблем и, вероятно, двух недель отработок подряд, его отправили к школьному психологу – тщетная попытка, вытрясти из него, что с ним вообще происходит. Они решили, что, возможно, он сломается под психологом, и из него хлынет водопад эмоций.        У психолога не получилось, потому что даже тогда Минхо убедил себя, что ему лучше не делиться тем, что он чувствует, двери в его сердце были закрыты в течение долгого времени, и кладбище просто продолжало расширяться.        Они ничего не добились, Минхо отказался говорить, так что все, что они делали, это вели бессмысленные и сухие разговоры: (– Как школа? – Отстой.) Но одна вещь, которой она добилась, о которой он сожалеет, что не сказал ей, заключалась в том, что во время их пятой (и последней) встречи она объяснила, что, когда он чувствует, что что-то становится подавляющим: будь то домашняя работа или чувства, он должен попробовать записать их.        – Попробуй вести дневник, – сказала она, – или писать их как письма, вкладывать в конверты, а вместо отправки – поджигать. Что бы ни сработало для тебя, Минхо, если ты отказываешься говорить вслух то, о чем думаешь, дай своему сердцу хотя бы малейшее облегчение, ты почувствуешь себя лучше.        Уже много лет Минхо пишет втайне, изначально он купил дневник, намереваясь писать каждый день, но план провалился, вместо этого он писал, когда чувствовал, что комок в горле не проходит, или когда он делал что-то глупое и чувствовал, как чувство вины скручивает его желудок, как острый нож. Иногда он писал страницу за страницей сразу, иногда его едва хватало, чтобы записать два предложения. Его эмоции никогда не были такими бурными, как на бумаге, хорошо продуманными и изощренными, можно было подумать, что он почти знал, как правильно с ними справляться.        Испуганный, он никогда никому не показывал, он вырвал страницы из блокнотов или складывал их в маленькие квадратики, и по сей день они спрятаны в старой коробке из-под обуви, задвинутой под его кровать, где даже пыльные кролики не смогут их найти, в таком случае, он может не думать о них, если не захочет. Никто не знает о них, кроме него, даже Джисон, что просто смешно, потому что младший знает о нем все. Что ж, он знает о нем все, кроме двух вещей: коробки из-под обуви и его чувств. Что, кстати, иногда просто идет рука об руку. На этот раз конкретно так идет.        Минхо садится у гавани, ночью там страшно и темно, но ему нравится. Он снова пытается закурить сигарету, и на этот раз ему это удается, победа вкуснее самих сигарет.        «Джисон» – пишет он сверху; затем, громко смеется, он чертовски смешон.        Его сердце учащенно бьется при одной мысли о младшем друге, при виде его лица перед собой, недовольного, злого, обиженного; это все? Неужели Минхо испортил все навсегда? Может ли он вообще быть прощен при таких-то условиях? Простит ли его Джисон вообще когда-нибудь?        Или это был последний раз, когда Минхо видел его? Он близок к тому, чтобы разреветься, чувства изливаются из него, он не может остановиться.        Минхо не удивился бы, он усмехается про себя, боже, если бы он был на месте Джисона, он бы уже выбил себе зубы.        – Джисон, – вздыхает он, никаких извинений будет недостаточно.        Он бездумно рисует маленькую головку на уголке бумаги. Изображает рот в форме маленького сердечка, а глаза – счастливыми полумесяцами. Джисон, Джисон, Джисон. Он рисует пухлые щеки с тремя линиями, символизирующими румянец.        Он начинает писать письмо, у него есть один листок, один шанс, одна попытка. И это все, что он может себе позволить. В гавани холодно и темно, осень в последнее время была действительно суровой, она в своих последних днях, скоро растения погибнут, и Рождество не за горами, но не сейчас. У Минхо еще есть время. – Осень – такое прекрасное время года, тебе не кажется? – Джисон и Минхо сидят, тесно прижавшись друг к другу, на его пожарной лестнице. – Ничто не может превзойти ее; наблюдать, как деревья переходят от ярко-зеленого к малиново-красному, эти градиенты цветов и возможность выходить на улицу в толстых свитерах, понимаешь? Я не большой фанат чая, но, боже, ты застанешь меня с чашкой сразу как только наступит сентябрь, – Джисон откидывается назад и улыбается; он счастлив.        – Это всего лишь сезон, – смеется Минхо, делая сильный акцент на «всего лишь».        – Не просто, это действительно не просто сезон. Это не просто сезон. Минхо тоже это чувствует, по какой-то причине именно сейчас. Может быть, это потому, что он слышит, как мелкие листья хрустят под его весом, когда он меняет положение, сидя на земле, или это потому, что он чувствует запах дождя, который еще не пришел сегодня, это пахнет как – осень? Деревья сейчас более или менее голые, но он помнит, что видел цвета, и он копается глубоко в своей памяти, чтобы найти то, где Джисон просто говорит, говорит и говорит о том, что он любит; «на этот раз – это осень», – пытается сказать Минхо своему мозгу.        – Я хочу услышать, почему Джисон любит осень.       

ᗧ

       Бессонница.        Джисону не спится, он ворочается с боку на бок. Яростно.        Подкаст, который он включает – заканчивается, и это был самый быстрый час в его жизни, он мечтал бы крепко уснуть задолго до этого, но, нет, вот он лежит, беспокойный и сна ни в одном глазу.        Это Минхо, это вина Минхо. Его призрак остается в постели Джисона, впечатанный в простыни. Футболка, которую он носит, пахнет им, будь то дурацкий цитрусовый одеколон, которым он пользовался годами, или дым, настолько глубоко въевшийся в волокна, что от него никогда не избавиться.        Ладно, Джисон делает глубокий вдох, снимает футболку, он выживет и без нее, или буквально без любой футболки в его шкафу. Все в порядке.        Пробуй снова. Спи.        – Хахах, – хихикает Минхо в волосы Джисона. – Завались уже.        Джисон поворачивается к нему совершенно серьезно. Теперь, оглядываясь назад, он не может толком вспомнить, о чем они спорили, возможно, это был нечестный матч в «Марио Карт» или просто один из тех споров, которые они так и не решили (пицца с ананасом – любимая тема, Джисон говорит ей «да», Минхо говорит, что это позор для поваров по всему миру).        – Нет, – повторяет Минхо, он пытается пошевелить рукой, но она зажата под Джисоном, который использует его грудь в качестве личной подушки.        – Да, – говорит Джисон, распахивая глаза, надеясь, что это заставит Минхо проиграть ему. – Спи, – бормочет Джисон себе под нос, но каждый раз, когда он пытается, он там, стучится в его мозг, как будто это его окно.        Его простыни действительно пропитаны Минхо, и когда он пытается игнорировать это, ощущение как будто усиливается. Как будто сама мысль о желании забыть его просто вызывает воспоминание за воспоминанием. Джисон немного оттягивает простыни вниз, подальше от своего лица, и это производит совершенно противоположный эффект. Небольшое движение просто приводит к тому, что легкий поток воздуха ударяет ему в лицо. Снова. Минхо, Минхо, Минхо.        Джисон сдерживает слезы, он смотрит на свой прикроватный столик, видит ярко-красные цифры часов на нем.        Его прорывает, как плотину, он не стыдится этого, но, видит бог, он устал плакать.        – Идиотский. Блядский.. – Джисон вытаскивает себя из постели со слезами, катящимися по его щекам, прихватывает с собой одеяло, срывает с него пододеяльник, затем идет за подушками, срывая с них наволочки, он швыряет подушки через всю комнату, и они падают кучей под скейтбордом, висящим у него на стене.        Он идет, волоча под мышками покрывала и простыни, прямиком в ванную. Она маленькая, как если-бы-он-страдал-клаустрофобией-этот-размер-убил-бы-его – настолько маленькая; Джисон не может представить, откуда у них есть место для всего этого, как минимум, для стиральной машины и сушилки. Втиснутые там от пола до потолка, поставленные друг на друга для экономии места.        – Отвали от меня, – шипит он на простыни, как будто они действительно могут его услышать. Избавьтесь от него, смойте его прочь.        – Джисон?        – Мм-мам? Джисон поднимает взгляд от пола, где он каким-то образом оказался, его застали за тем, что он бросал свои простыни в стиральную машину. Как только он видит ее, он вытирает щеки рукавами рубашки, делая вид, что ничего не происходит.        – Что ты делаешь? – спрашивает она, потирая уставшие глаза, на яркий свет из ванной больно смотреть.        – Мои простыни, – шепчет он, боясь, что если повысит голос, она услышит, что с ним не так. Он может представить, как она говорит: «Я же тебе говорила», потому что вот, именно то, что она сказала, произойдет – произошло. Разгромленный, просто последствия бушующего шторма. – Они так сильно пахнут Минхо, мам.        Ее улыбка не самодовольна и не печальна, она горько-сладкая, она уже была на его месте раньше, в его возрасте. Безумно влюбленной.        – Расскажи мне.        Так Джисон и поступает.        Почему-то он скучает по Минхо больше, когда его простыни пахнут стиральным порошком и когда у его мамы появляется еще десять причин ненавидеть его.        Он хочет, чтобы старший был здесь, подшучивал над ним, смеялся, гладил его по волосам, раздражал его маму и стучал в окно, как будто Минхо – Ромео, а Джисон – Джульетта, попавшая в трагическую историю любви.       

ᗣᗣᗣ·····●·····

– О, ты дома, – отец Минхо издает удивленный возглас, когда проходит мимо его комнаты.        Прошло много времени с тех пор, как он проводил у себя так много времени. Почти неделю подряд дуется в постели, жалеет себя, горюет о чем-то, о чем его родители не знают, потому что он не осмеливается им рассказать. Или они не хотят знать, они просто предпочитают игнорировать это.        – Э-э, ага.        – С...? – его отец задерживается на пороге, глядя на своего сына. – С Джисоном все в порядке?        – Думаю, да, – Минхо играет с подолом своей рубашки, он в синих пятнах с тех пор, как Джисон появился у его двери несколько месяцев назад, ни свет ни заря, с ярко-синей краской и недавно обесцвеченными волосами: «хочешь помочь мне сделать кое-что глупое?».        – Не видел его в последнее время, – говорит он, что одновременно означает, что он удивлен, что Минхо проводит так много времени дома, а не с Джисоном.        – Ага.        Отец Минхо узнал глубокую хмурость на его лице, это значит, что ему неловко, ему не нравится этот разговор.        Страх конфронтации, должно быть, живет в семье, потому что даже если его отец должен был спросить, он воздерживается от вопроса «что случилось».        – Ты собираешься быть дома весь день? – его отец бросает быстрый взгляд на свои наручные часы, молча осуждая его за то, что он все еще в постели, хотя уже вечер.        Минхо по какой-то причине молчит, не собираясь рассказывать отцу о своих планах на день; во-первых, что-то едва ли запланировано, вдобавок ко всему, он не посвятил своих родителей в то, что произошло между ним и Джисоном. Они находятся в незнании, ну почти, они чувствуют, что что-то произошло, но не спрашивают, а Минхо не говорит. Если бы он начал объяснять сейчас все, что происходит, потребовалась бы неделя, чтобы все это разобрать.        – Поужинаешь с нами?        Минхо качает головой.        – Хорошо, – бормочет отец, оставляя дверь Минхо приоткрытой, когда уходит.        Минхо смотрит, как его отец исчезает, он ждет, пока шаги не стихнут, и он сможет услышать, как он разговаривает с мамой на кухне.        Он переворачивается на живот, засовывает руку под подушку, чтобы вытащить сложенный листок бумаги.        На данный момент он перечитал текст так много раз, что может видеть слова с закрытыми глазами. Надпись «Джисон» вверху была разрисована кленовыми листьями по всей поверхности. Человечек на скейтборде в левом нижнем углу. Минхо проводит пальцем по буквам и рисункам.        дай своему сердцу хотя бы малейшее облегчение, ты почувствуешь себя лучше        Он вздыхает, наклоняя голову и перечитывая текст еще раз.        И еще раз, на этот раз Минхо читает вслух, или почти, по крайней мере, его губы шевелятся, но изо рта почти не вырывается никаких звуков. Просто произносится каждый второй слог, или он придает дополнительный вес имени Джисона.        Ограничивать себя одним листом бумаги было не так уж умно, как и писать ночью в темноте. Или писать шариковой ручкой, которую невозможно стереть. Случайно зачеркнутые слова с ошибками, а предложения так плотно сжаты вместе, что похожи на змей. Текст с обеих сторон. Он сам едва может это прочитать, ему интересно, сможет ли Джисон.        – Я ухожу, – бормочет Минхо, выходя из своей комнаты, записка снова сложена и убрана в карман, он все еще надевает носки, когда появляется в поле зрения родителей.        – В этом? – его мама задает вопросы, и вы бы тоже задали, если бы увидели его. Испорченная, испачканная футболка, спортивные штаны, свисающие с бедер, которым по меньшей мере лет пять. Его черные волосы взъерошены и не расчесаны.        Минхо закатывает на нее глаза, конечно, через спинку дивана он перебросил одну из своих толстовок, которая, вероятно, предназначалась для стирки, но он натягивает ее через голову и смотрит на маму. Указывая на себя, как бы говоря: «Это приемлемо?»        – Ты собираешься к Джисону?        Кивнув, Минхо присаживается, чтобы завязать шнурки на кроссовках, он как будто видит, как его родители смотрят друг на друга за столом, обеспокоенные или любопытные.        – Скажи его маме, что мы передавали привет.        – Конечно, – шепчет он, если она не возьмет кухонный нож и не убьет его первым, что, честно говоря, очень даже возможно. Прошло почти две недели с Хэллоуина, две недели с тех пор, как он видел Джисона, и, если его интуиция не обманывает, он подозревает, что Джисон не был таким скрытным, как Минхо, о том, что произошло между ними.        Он берет свой скейтборд, его сердце колотится уже несколько часов, но сердцебиение только усиливается, как только он выходит на улицу. Дождь слабый, но он есть, темнота уже подкрадывается, к чему Минхо никогда не привыкнет. Улица, разделяющая его квартиру и квартиру Джисона, настолько прямая, что он практически может видеть отсюда другой жилой комплекс.        Он взбирается по пожарной лестнице в квартиру Джисона, как привык, она немного скользкая, а металл холодный, он все еще боится высоты, поэтому считает до десяти и доверяет своим инстинктам. На десяти он на месте, за окном Джисона, которое закрыто. Заглядывая внутрь, он видит, что там темно и пусто, но дверь открыта, и остальная часть квартиры освещена. Минхо смотрит на свой телефон и подумывает позвонить Джисону, но вместо этого его палец тянется к другому имени.        – Какого хрена?        – Джисон дома?        – Нн-нет? Растерянный голос Дживуна эхом отдается по телефону, и в то же время Минхо видит, как он проходит мимо комнаты Джисона, они неловко смотрят друг другу в глаза на целых три секунды, за которые Дживун успевает пройти через пять стадий горя. За исключением того, что последняя стадия – не принятие, а замешательство.        – Какого хрена? – шепчет он в телефон, он оглядывается, чтобы увидеть, есть ли их мама где-то поблизости, ее нет – предполагает Минхо, он снова спрашивает, что Минхо здесь делает, пока закрывает дверь Джисона, чтобы убедиться, что никто не видит Минхо. Читайте: их мама        – Хочу поговорить с Джисоном.        – Его нет дома, я тоже не знаю, когда он придет, – раздражается Дживун, и после того, как Минхо прошептал «хорошо», фраза повисает тихо и неловко. – Ты хочешь, чтобы я позвонил и узнал, когда он вернется домой? Или сказать ему, чтобы он позвонил тебе?        – Нет, нет, не надо, – голос Минхо звучит почти обеспокоенно, он поднимает руку перед собой, как бы прося «остановиться», но понимает, что Дживун его больше даже не видит. Он качает головой, просто прощается и вешает трубку.        Он осторожно снова спускается вниз.        Терпеливо и жалко, он садится на ступеньки у входа в квартиру Джисона, где просто ждет.        Он ждет.        И ждет.        Даже еще немного, ждет, как будто ему восемь лет, ждет кого-то с большими широко распахнутыми глазами. Как будто у него есть старший брат, которому все равно, идет ли он за ним по пятам или его заманивают в белый фургон обещанием конфет или выводка щенков.        Однажды Минхо спросил, может ли Джисон слышать звук колес скейтборда по асфальту. Он идеален, когда только что уложенный и нетронутый, почти как бархат, гладкий и мягкий. В районе Минхо и Джисона, вероятно, он не был переделан с того дня, как был заложен, поэтому, когда кто-то проезжает по трещинам и ухабам, Минхо может услышать это задолго до того, как они появятся в поле зрения.        – Джисон, – кричит Минхо, заставляя свои колени выпрямиться, они дрожат, по ощущениям, как лапша. Имя звучит странно из его уст, но он чувствует, как облегчение разливается по его венам.        Джисон останавливается в нескольких ярдах от входа, его волосы мокрые, попал под дождь, на нем толстовка с капюшоном, которую Минхо подарил ему несколько месяцев назад, сначала она принадлежала ему, но ему нравилось видеть, как Джисон тонет в ней, поэтому он отдал ее ему. Младший все еще тонет в ней.        – Я хочу поговорить, типа… поговорить поговорить, – пытается объяснить Минхо, он путается в словах, как будто никогда раньше не разговаривал. Он наблюдает, как младший подходит ко входу, чтобы ввести код.        – Хорошо, – устало выдыхает Джисон, придерживая дверь открытой.        – Внутри?        – А что? Боишься мамы?        – Напуган до чертиков, – пытается пошутить Минхо, он не видит лица Джисона, но надеется, что уголки его рта хотя бы немного дернулись.        Минхо на самом деле напуган, когда Джисон открывает их дверь и заходит внутрь, он робко следует за ним, смертельно боясь увидеть там его маму. Ну, вы знаете, список длинный, у нее много веских причин не любить Минхо, но причинение боли Джисону так, как он это сделал, безусловно, должно возглавить этот список. Он бы тоже следил за ним.        – Мам, я дома.        – Хорошо… оу, – она останавливается, замерев, уставившись на Минхо рядом с Джисоном в коридоре. Они скидывают обувь и бросают скейтборды на пол, Минхо не сводит глаз с мамы Джисона, пока снимает куртку, напуганный, как будто он добыча в их доме.        – Э-э, я собираюсь немного поговорить с Минхо.        Она кивает, судит молчаливо, но громко. Ее глаза могли бы практически прожечь дыры в дереве, из которого сделана дверь. Замок эхом отзывается им вслед.        Джисон играет с карандашом на своем столе, Минхо опирается на подоконник, хотя на нем футболка и свитер, он чувствует, как от ледяного стекла веет холодом прямо в спину..        – Хах, тебе придется извиниться перед Дживуном от меня, я позвонил ему, потому что твое окно было закрыто, и тебя не было дома.        Минхо ожидает малейшей реакции от Джисона, но ее нет, он ждет, как будто делал это всю свою жизнь. Ради Минхо. «Не разговаривай со мной, пока не будешь готов нормально поговорить», – сказал он, и теперь продолжает молчаливую конфронтацию, пока старший, ну, не сделает это.        – Я ждал, чуть не отморозил свою задницу, я сидел там около…        – Я тоже ждал, – выпаливает Джисон, его дыхание тяжелое, как будто он запыхался. – Чтобы ты позвонил, или вернулся, или просто сделал что-нибудь, что говорило бы о том, что ты думал обо мне, переживал.        – Конечно, думал, – усмехается Минхо. – Конечно, я думаю о тебе, переживаю и все прочее.        Джисон хмурится и усмехается, нетерпеливо постукивая указательным пальцем по столу. Такое ощущение, что вся комната страдает от землетрясения.        – Я думаю… ты занимаешь мой мозг каждую секунду, пока я дышу, и, к несчастью для твоей мамы, я очень даже жив, что также означает, что я не могу перестать думать о тебе.        Джисон внимательно смотрит на свою кровать, кивает сам себе, Минхо не упускает его осторожных движений.        – Эм, я думаю, мои родители что-то заподозрили, когда отправили меня к консультанту, когда мне было лет пятнадцать, ты, наверное, не знаешь, я боялся тебе сказать, – усмехается Минхо. – И это действительно не имело значения, потому что я перестал ходить туда примерно через месяц.        – Какое это имеет отношение к нам?        – На самом деле я... вырос не в самом эмоционально-открытом доме, мои родители немного робкие и тихие, понимаешь? Соглашаясь с ним, Джисон кивает, сравнивая Минхо со своими родителями, сложно поверить, что он был их родственником, его дикий характер единственный в своем роде в их семье, озорной маленький дьявол, упрямый и...такой беспечный и уверенный в себе. Его родители, вероятно, ожидали кого-то более похожего на них, тихого и сдержанного, спокойного и послушного. Говорить, что они боялись Минхо, неправильно, но они никогда не были с ним особенно настойчивы, просто позволяли ему делать все, что он хотел, потому что думали, что так он будет счастливее. И они не знали, что делать, быть родителем, это когда, ты не знаешь, что делать, поэтому ты ничего не делаешь и надеешься, что все само получится.        Что и происходит. Или нет.        – Ээм… – Минхо смотрит в потолок, делает глубокий вдох. Он не сводит глаз с потрескавшейся краски, когда продолжает говорить с дрожащей нижней губой. – На самом деле я не испытываю много эмоций, поэтому дружить с тобой, с тем, кто испытывает столько эмоции, это...        – Ты плачешь? – спрашивает Джисон удивленно и внезапно. Он больше не стоит у своего стола, он сделал несколько шагов в сторону Минхо. – Ты плачешь.        Минхо плачет.. Он смотрит в потолок, и можно подумать, что темная комната скроет маленькие слезинки, которые текут по его щекам, он часто моргает, надеясь, что они исчезнут. Он делает это, когда плачет, притворяется, что вообще ничего не происходит, его глаза фиксируются на чем-то случайном, надеясь, что это отвлечет его. Он сжимает всю свою челюсть, за много миль слышно, как скрипят его зубы.        – Помолчи, я пытаюсь… – он пытается выдавить из себя, и это не помогает, потому что Джисон тихо подходит к нему. Минхо вытирает щеки и отводит взгляд на Джисона. Младший уже близко, расстояние между ними едва ли фут. Минхо сдается, он опускает голову, и Джисон оказывается достаточно близко, чтобы он мог удобно положить ее себе на плечо. – Я просто пытаюсь, Джисон, очень сильно.        – Я знаю, что ты пытаешься, – шепчет Джисон, его пальцы начинают играть с волосами на затылке, он осторожно накручивает черные пряди. – Я знаю, ты очень стараешься, но ты не можешь винить меня.        – Я не виню, я не виню тебя, – выдыхает Минхо. – Я виню себя, я виню своих родителей, гребаного Чанбина, – Джисон смущенно хихикает, потому что он не понимает, откуда взялся Чанбин. – Я обвиню каждую душу во вселенной, прежде чем обвиню тебя, ты был просто... честным, а я – нет.        Их руки перемещаются, Минхо обхватывает Джисона за шею, в то время как Джисон проводит рукой по его волосам, по спине.        Используя их близость в своих интересах, Минхо притягивает Джисона ближе, как будто эти две недели были двумя годами, а Джисон – наркотик, и у него ломка. Он так сильно скучал по его присутствию, что все его тело и разум просто жаждут его.        – Улыбнись мне, пожалуйста, – бормочет Минхо куда-то в ключицы Джисона.        – Почему ты говоришь это так стремно.        – Улыбнись, – умоляет Минхо, он поднимает голову, чтобы посмотреть на младшего; его руки движутся к лицу, оттягивая щеки, чтобы имитировать улыбку.        – Зачем? – спрашивает Джисон, но его рот уже растянут в невинной улыбке.        – Потому что твоя улыбка похожа на сердце, – говорит он; он осторожен, когда берет лицо Джисона в ладони, поглаживая нежную кожу, его глаза изучают, как загибаются кончики ресниц Джисона и как смягчается его взгляд, просто смотря на него. – Твой рот – маленькое сердечко, когда ты улыбаешься, – он проводит большим пальцем по губам Джисона.        – Минхо, – шепчет Джисон.        Минхо тянется вперед в ответ, быстро целует его в губы.        Джисон быстро отстраняется, его пальцы впиваются в подбородок Минхо, он наклоняет его вниз, чтобы посмотреть ему в глаза.        – Ты под кайфом? – Минхо качает головой. – Нет?        – Нет.        Почти удивленный, Джисон выдыхает. Он расслабляется рядом с Минхо, чувствует, как все его тело ослабевает, как будто это откровение было всем, что ему было нужно, чтобы немного успокоиться.        – Прости, что заставил тебя думать, что ты мне не нужен, если только я не курил или не пил. Ты был мне нужен, это все время, просто у меня никогда не было уверенности, чтобы принять это, если у меня не было дополнительной храбрости от травы или алкоголя.        – Кто бы мог подумать, что тебе нужна храбрость?        – Сумасшествие, скажи?        – Ты... ты хочешь меня? – спрашивает Джисон, его голова прижата к щеке Минхо, он шепчет ему на ухо. Задыхающийся и нуждающийся.        – Хочу, – отвечает Минхо, опуская руки к бедрам.        – Я… я хочу, чтобы ты извинился, Минхо, я хочу, чтобы ты говорил серьезно.        – Мне жаль, Джисони.        Легкий, как перышко, Минхо запечатлевает поцелуй на щеке Джисона, бормоча еще одно извинение у его кожи.        – Прости, что я был не честен, прости, что причинил тебе боль, – Минхо проглатывает оставшееся чувство вины, он не привык извиняться, что вообще-то очень по-идиотски. Минхо не из тех парней, кто извиняется. И снова Минхо думает о том, что если бы он был буквально кем-то другим, он бы выбил из него все дерьмо к этому моменту, это чудо, что Джисон еще этого не сделал, это счастье, что Минхо, по крайней мере, умеет боксировать, иначе Джисон, возможно, попытался бы.        Удивительно, что Джисону так нравится Минхо, что их дружба растянулась на целое десятилетие, что их любовь друг к другу, высказанная или нет, все еще такая крепкая. Как будто каждый раз, когда Минхо открывает рот, Джисону хочется дать ему пощечину и поцеловать.        – Мама сказала, что я был бы, цитирую: «чертовски глуп, если бы принял твои извинения», – говорит он в губы Минхо, они не целуются, не совсем.        – Она действительно думала, что я извинюсь?        – Нет, но я думал.        Они оба хихикают над этим признанием. Он чертовски глуп, это точно. Но каждый, кто когда-либо добровольно влюблялся в Минхо – по ощущениям, это довольно затягивающий шторм. Он из тех парней, которые не извиняются, которые могут разорвать кого-то на части и все равно залезть к нему в окно, чтобы сделать это снова.        – Ты можешь сказать это... ты можешь сказать, что ты… – Джисон начинает, но замолкает, когда Минхо прижимает теплую руку к его щеке и целует дорожку от его губ к линии подбородка. Он продолжает спускаться по горлу, покусывая чувствительную кожу, отвечает на его вопрос, обдавая горячим дыханием покрасневшую отметину.        – Могу сказать что?        – Сказать мне, что ты чувствуешь?        Минхо останавливается. Отталкивается от подоконника.        – Я... не могу, – начинает он, взгляд Джисона опускается на пол, разочарованный и обиженный. – Не так, как ты хочешь, я чувствую, как у меня скручивает живот, просто, думая об этом; любая попытка подобрать слова и все мое тело дрожит, – Минхо изучает реакцию Джисона, понимая, как только слова слетают с его губ, что младший теряет надежду так же быстро, как и обрел ее, несколько минут назад. – Но это не потому, что…Я этого не чувствую, – откашливается Минхо, пытаясь вытащить сложенную записку из кармана. – Не читай это сейчас, я убью себя от смущения, но я всегда лучше справлялся со словами, когда писал, просто возьми ее и прочитай, когда захочешь.        На лице Джисона – взгляд, полный надежды, он принимает бумажку с широко распахнутыми глазами, уже видя кусочки текста и некоторые глупые рисунки. Дурацкий человечек на скейтборде и кленовый лист. Уголок его рта приподнимается, Минхо с облегчением видит это.        Стук в дверь прерывает их напряженную игру в гляделки, Джисон отворачивается от темных радужек Минхо, черных как смоль и отражающих свет в темной комнате.        – Да? – отвечает он.        – Мама хочет знать, хотите ли вы поесть, – доносится до двери голос Дживуна, Джисон поворачивается к Минхо в поисках ответа, как будто он не уверен, что ответить. Старший наклоняет голову, взвешивая в уме миллионы вариантов.        – Я бы с удовольствием понадоедал парням в закусочной, – шепчет Минхо, он неловко стоит посреди комнаты, Джисон в дюйме от него, кивает. – Не, не хотим, – отвечает он и слышит, как шаги Дживуна удаляются, не сказав больше ничего. – Ты угощаешь? – Джисон наклоняется и тоже спрашивает шепотом, на его лице появляется улыбка. – Ты позволишь мне переночевать?        Хах, а когда он не позволял?        Когда не позволял?        Минхо и Джисону не требуется много минут, чтобы, спотыкаясь, войти в холл, обмениваясь ребяческими взглядами и издавая низкие волны смеха, мама Джисона и Дживун сидят на кухне, пока она готовит для них небольшой ужин. Дживун выглядит так, будто не может выбрать между: «Я ненавижу видеть вас вместе» или «это своего рода облегчение снова видеть вас бок о бок», на лице его матери обычная смесь неудовольствия и отвращения, возможно усиленная недавними событиями между ними. Если Джисон думал, что простое вежливое «доброе утро», исходящее от Минхо, поможет его отношениям с ней, теперь ему придется каждый день появляться на пороге их дома с дюжиной роз и самой вежливой улыбкой, на которую он когда-либо был способен: фальшивой или нет, чтобы исправить это.        – Мы вернемся к полуночи, – обещает Джисон, делая ударение на «мы», и хотя его мама фыркает и закатывает глаза, она не обращает на них внимания, не запрещая им уходить и не не позволяя Минхо оставаться на ночь, возможно, она уже поняла, что по пожарной лестнице на удивление легко подняться.        Джисон взял с собой маленькую сложенную записку, он достает ее из кармана, когда Минхо пользуется туалетом, он смотрит на нее, пока старший пытается сбить несколько долларов с их счета за ужин, у него руки чешутся развернуть ее и прочитать признание вслух. Он хотел бы, чтобы весь мир услышал, он не только хочет, чтобы весь мир знал, что Минхо принадлежит ему, он хочет, чтобы все знали, что Минхо считает Джисона своим. Что их связь неразрывна и вечна.        Минхо проводит несколько минут на пожарной лестнице, когда они в конце концов снова оказываются дома, умудряясь вернуться домой всего за мгновение до того, как время успевает пробить полночь. Джисон ходит между своей спальней и ванной, и когда Минхо бросает взгляд через плечо, он видит, как тот застилает для них постель, младший борется с тем, чтобы заправить одеяло в пододеяльник, он усмехается про себя, но взгляд втайне смягчается, а уголки рта приподнимаются в улыбке. Он подумывает зайти внутрь, чтобы помочь, но зрелище забавное, и ему осталось выкурить половину сигареты, поэтому он снова обращает на это внимание, мечтая о чем-то, уставившись в землю. Всего четыре пролета, но внезапно, он осознает эту высоту; внезапно ему кажется, что он падает на миллион футов вниз, он едва может видеть коричневеющие листья, собранные в кучи на земле или мокром асфальте, попавшие под очередной ливень.        – Хэй! – восклицает Джисон, Минхо испуганно поворачивается к нему, широко распахнув глаза от удивления. Младший высовывается из окна, бросая на него ошарашенный взгляд. – Заходи, там так холодно~        – Курю, – скулит Минхо, протягивая сигарету, которая почти догорела до фильтра. Джисон хмурится, и этого жалостливого выражения лица более чем достаточно, чтобы убедить Минхо.        – Ты такой невыносимый, – бормочет Минхо, он подходит достаточно близко, чтобы оставить поцелуй на губах Джисона, отстраняясь, прежде чем младший смог бы потянуться за добавкой.        – Не правда, – фыркает Джисон. – Вообще-то, я позволю себе не согласиться, – он направляется к своей кровати и слышит мягкие шаги Минхо по деревянному полу позади себя. – Я думаю, что очень тебе нравлюсь.        Между ними воцаряется уютное молчание, Минхо воздерживается от ответа, но кивает, и даже если младший его не видит, он слепо верит, что Джисон увидел: он ему нравится. Минхо снимает толстовку, которая на нем надета, и разваливающуюся на части футболку под ней, одалживает рубашку из шкафа Джисона, которая принадлежит либо ему, либо Джисону, граница владения уже давно размыта. Как и с большинством их вещей.        Под простынями их тела переплетаются, Джисон глубоко вдыхает, в порыве признается, что это нереально, как сильно он скучал по нему.        – Это действительно ужасно, я чувствовал, что могу плакать каждый день, потому что тебя здесь не было.        И со знакомым маленьким комом вины в горле Минхо извиняется в волосы Джисона, рисуя пальцем линию на его спине, обводя позвоночник.        – Мне очень жаль.        – Эй, ты можешь мне кое-что сказать? – Минхо выдыхает, слова повисают в воздухе, прежде чем доходят до Джисона, он уже наполовину спит, утомленный днем. Но он кивает и кладет руку поверх той, что обвилась вокруг его талии.        – Конечно.        – Когда ты понял, что я... я нравлюсь тебе больше, чем просто, как..?        Удивленный странной формулировкой, Джисон хихикает, но он знает, что старший имеет в виду.        – Итак, в первый раз…        – В первый раз? – восклицает Минхо, он немного поднимает голову, чтобы посмотреть на Джисона.        – Помолчи, в первый раз это было в октябре.        В восьмилетнем возрасте, наблюдая широко распахнутыми глазами, как Минхо беззаботно катается на своем скейтборде; когда ему было десять и он проводил каждый день летних каникул, пытаясь победить Минхо в «Уличного бойца», под неоновыми огнями в аркаде; когда ему было тринадцать и он пообещал однажды сделать Минхо таким же счастливым, как он делает его; когда они впервые поцеловались; когда Минхо держал его за руку, когда они катались на своих досках, потому что он знал, что Джисону это нравится.        Каждый божий день с тех пор, как он встретил Минхо. Он думает, что именно так долго он ему нравился, он знал это с той секунды, как Минхо пообещал научить его кататься на скейтборде, еще сильнее, когда старший впервые впал в отчаяние, ему пришлось придумывать оправдания, чтобы попросить Джисона о поцелуях, и еще сильнее, когда он прошептал, что хочет, чтобы Джисон был его. Как ночь превратила последний день долгого и горько-сладкого октября во что-то совершенно новое.        Короткий рассказ убаюкивает Минхо, Джисон одновременно обижается (как он мог заснуть, когда я изливал свою душу?) и не может удержаться от воркования, глядя на надутые щеки Минхо и нахмуренные брови, на небольшой порез над его губой, который еще не зажил, и руки, которые крепко обвивают его талию, Минхо никогда не был мягким; буря, резкая и разрушительная, больше похожа на него. Но Джисон знает, что за этими черными глазами скрываются те, которые смягчаются, когда они смотрят на Джисона, резкий голос становится бархатистым и тихим, как будто он никого не беспокоит, когда они одни, потрескавшиеся ладони могут вывести из строя кого угодно, даже Чанбина (даже если он, очевидно, тренировался втайне), но и также – они всегда будут осторожно играть с волосами Джисона, когда ему скучно, переплетать их пальцы вместе, когда вторая рука – пуста и одинока.        Джисон не одинок, он знает, что у Минхо глубоко запрятаны чувства, поэтому он хватает лопату, убеждается, что Минхо действительно спит, а затем тянется с кровати за джинсами и сложенным листом бумаги. Решает, что давно пора заняться раскопками.       

····●····· ᗤ

– Ты засранец, – кричит Джисон, хлопая Минхо по плечу, чтобы разбудить его.        – Хах, – он моргает усталыми глазами, открывая их, в комнате так же темно, как было, когда он засыпал. Все еще середина ночи.        – Я тебе действительно нравлюсь? – спрашивает Джисон, слезы текут по его щекам, как у глупого маленького ребенка, он размахивает письмом, пытается сесть, чтобы остановить душащие его рыдания. Уши Минхо краснеют под черными волосами.        – Я же говорил тебе не читать это при мне! Это смущает.        – Я тебе так-так-так сильно нравлюсь. Они оба начинают хватать ртом воздух, Джисон, потому что он плачет, а Минхо, потому что пытается скрыть свое смущение громким смехом.        – Перестань плакать, ты – большой ребенок! – кричит он, и Джисон прикусывает губу, чтобы остановиться, большими глазами глядя на Минхо сверху вниз. Он шмыгает носом, вытирает лицо тыльной стороной ладони. – Заткнитесь! Заткнитесь!!        Дживун стучит по стене, разделяющей их две комнаты, Минхо смеется еще громче и пытается игнорировать то, что его неприкрытые чувства были раскрыты, даже если это было его намерением все это время.        Поглаживая Джисона по спине, Минхо пытается успокоить его, напоминая, что если они продолжат, его мама будет не единственной, кто будет ненавидеть Минхо.        – Я тебе нравлюсь, – шмыгает носом Джисон, прижимаясь лицом прямо к груди Минхо, покрывая ее слезами, соплями и всем самым сладким и отвратительным.        – Очевидно.        Снаружи пошел снег, на этот раз, без сомнения, он осядет глубокими покровами. Осень закончилась, но не раньше, чем был вскрыт первый гроб на кладбище сердца Минхо, знак того, что за ним последуют другие.