Я никогда не любил ворожить

      В шкафу с резной дверцей на кухне Айи стояли, сложенные в аккуратные башенки, фарфоровые чашки. Она заварила мяту в большом приземистом чайнике, и теперь воздух сгустился свежим белесым паром. Касар чувствовал себя не на месте - непрошеным гостем, взломщиком, чужим - от того, как привычно она обходила маленькую кухню, как знакомо пахли эльфийские травы, подвешенные под потолком, как все это напоминало дом.        — Мне было, может, десять. Я почти ничего не помню.        Айя пожала плечами:       — Я тоже. Столько лет прошло...       Касар смотрел на свои руки, на чашку желтоватого отвара с приставшими к краям кусочками листьев. Он нахмурился:       — Оно было похоже... На землю. Такая дрянь. Как будто в зелья сунули траву и глину.        Айя поставила перед ним тарелку сухого печенья с крупными семенами и кристаллами соли.        — Там правда глина.        — О нет...       — Что? Это просто компонент. И травы, да. Не помню, что точно.        Касар вытянул ноги под столом. Айя придвинула к нему маленькую миску меда.        — Спасибо.        Касар с минуту смотрел, прихлебывая отвар, как закатный луч из окна просвечивал сквозь острые уши Айи. Горло приятно согрело. Касар не помнил, чтобы кричал - но он, кажется, едва не сорвал голос.        Он покатал на языке кругляш засахарившегося меда. Должно быть, кричал Денлор.        — Тебе неприятно, — он не мог оторвать взгляд от кончика ее уха, обрамленного светящейся прядью, — может, странно, что мы говорим об этом?        — Нет, все в порядке. Думаю, для таких, как ты, это сложнее...        — Я что, похож на варвара?        Айя улыбнулась.        — Иногда.        — Мои отец и мать - полуэльфы, моя сестра тоже, мой дядя, все гости нашего дома... Они меня понимали. Никто и слова не сказал.        — Значит, в вас много от Тел'Квессир...       — Люди тоже бывают такими, как мы, знаешь ли.        Свет за окном тускнел - солнце коснулось крыш на дальнем конце площади, погас словно бы раскаленный металл в волосах Айи. Она опустила глаза к полупустой чашке.        — Ты можешь называть нас "фаорн". В этом нет ничего...       — Так называют искаженных.        — Пусть называют. Я назову себя так, как хочу, пусть и буду делить имя с чудовищами. Это слово было нашим тысячи лет до них, будет и тысячи лет после.        Касар постарался не улыбнуться. Его, может быть, роднила с Айей эта эльфийская гордость.        — И, конечно, люди бывают фаорн... Но у них так мало времени понять себя.        — У нас тоже.       Айя хмыкнула.        — Философствуешь? К тому же, у людей еще меньше времени понимать других. Иногда мне кажется, будто им нравится причинять друг другу страдания.        В ее голосе слышалось словно бы удивление самим этим мыслям, сказанным вслух. Касар позволил себе поморщиться. Его роднила с Айей эта эльфийская гордость - по временам бессмысленная и, на деле, хрупкая как скорлупа.        — Я тоже так думал.        — А теперь нет?       — Наверное, нет. Я все ждал беды, считал, будто каждый человек в этом городе хочет назвать меня уродом. Но им... Все равно. И они не понимают, почему я на них так зол. Я тоже уже не понимаю.        Айя нахмурилась. Касар надеялся, что она поняла.        Солнце скрылось за гребнем крыши, и площадь под окнами осталась в сумеречной тени. Они молча допили уже остывающий мятный отвар.        — Тебе не пора возвращаться? Стража не любят ночных зевак.        Касар оглядел кухню: в полутьме синюю, черную, неясные тени высушенных букетов под потолком.        — Можно мне остаться?       Айя задумалась, застыв с не донесенной до губ чашкой. Ее острые уши все еще немного просвечивали от розоватого зарева. Касар заставил себя отвести глаза.        — Знаешь, — сказала она, — думаю, не стоит.        Он выдохнул - почти что с облегчением.         — Тогда, — сказал он, — до завтра. Спасибо за чай.