40 альф для Валентина

      От своего деда, признанного эксперта в области химии, заслуженного сотрудника НИИ, Валентин унаследовал не только имя и любовь ко всем ее разновидностям, но и еще одно увлечение, которым «страдали» все омеги в их роду, — страсть к коллекционированию. Расти омегой в семье ученых и учителей в области естествознания — значит, уметь объяснить любое, даже самое прекрасное, явление с точки зрения науки и логики и единственно подлинным считать только ту красоту, которую никак не разложить на составляющие. Так, дед Валика питал особую слабость к случайным предметам идеальной формы естественного происхождения, выискивал и засушивал симметричные листья, в отпуске постоянно копался в песке в поисках створок моллюсков и обточенных морем камней. К семидесяти годам у дед-Вали имелась целая комната с экспозицией. Папа Валика, получивший образование в биологии, собирал жуков с мутациями — и уже в их собственной квартире вся стена была увешана застекленными сушеными тушками.       А сам Валик собирал коллекцию из альф. Как любой омега, он лучше чувствовал запахи именно противоположного пола, и то, что в детстве началось как невинная игра «напиши формулу, чем пахнет дядя», после восемнадцати стало практически смыслом жизни. За века, что существовала наука, было описано и изучено около сотни разновидностей «чистых» феромонов, которые в каждом конкретном омеге или альфе образовывали различные соединения, превращая их запахи в уникальные. Важным становилось все: соотношение, количество элементов и то, как при сочетании они могли образовывать нечто совершенно новое. Это завораживало Валика не хуже, чем простота, с которой атомы водорода и кислорода могут образовывать как жизненно важные, так и смертоносные соединения. В шестнадцать Валик, в расцвет своего пубертата, который пугал почти так же, как эти агрессивные соединения, однажды уловил на улице странно волнующий запах. Реакция собственного организма стала настолько бурной, словно что-то ее буквально катализировало. Три дня Валик не выходил из комнаты, а на четвертый решил во что бы то ни стало разобраться, какое именно сочетание компонентов в чужих феромонах так выбивает из равновесия.       Поначалу родители радовались оттого, с каким рвением Валик окунулся в изучение предмета. Он не просто шел по стопам деда, в восемнадцать он уже наступал тому на пятки. Валиком хвастались перед друзьями, развлекали детей на праздниках у младшего, ставили в пример. Отец, не особо посвященный в то, чем его старший омега занимается на досуге, относился снисходительно, а вот папа со временем начал все больше вздыхать, уже не от умиления и гордости, глядя на то, как Валик уничтожает очередной образец.       — Ну а с этим-то что не так? Ионон-альфа, прекрасный аромат для коллекции. Или для пары.       — Пап, — Валик в такие минуты смотрел на него, словно того в их ученую семью подкинули. — Он точно такой же, как та твоя фиалка на подоконнике. Зачем мне еще одна? Тем более, представь, какой он будет душный, когда в этой ходячей «фиалке» килограмм восемьдесят. И вообще, я не ищу себе «пару». Это исключительно научный подход, — заключал он, смывая в унитаз свой очередной эксперимент.       Но папа лишь фыркал, отвечая что-то вроде: «От твоего отца при нашем знакомстве у меня вообще голова кружилась», и Валик саркастически комментировал, что это из-за лактона о-оксикоричной кислоты в феромонах отца и того, что папа с юности велся на терпкие густые ароматы и только потом уже на мозги и все остальное. Валик это хорошо понимал, потому что сам при знакомстве замечал сначала химию, почти не отвлекаясь на физику и коэффициент интеллекта. И ругал себя за подобные омежьи слабости, искренне веря, что когда он найдет тот недостижимый идеал, то успокоится и перестанет воротить нос от каждого встречного альфы и их неидеальных молекул. И, конечно, не упадет в восторженный обморок, если вдруг услышит тот самый. Он будет готов. Но что за молекулы это должны быть в идеале, Валик не знал, лишь страстно желал постичь. А, может, он боялся, что не справится и «поплывет» как папа, когда встретит их в размере восьмидесяти килограмм.       Хорошо, что помимо колб и пробирок у Валика было кому помочь в его научном подходе. В университетском кружке «Менделеевцев», над которым иногда посмеивались студенты с других факультетов, подкидывать Валику материалы для исследований стало уже почти традицией. Количество любителей похимичить в пятницу вечером оставалось переменным, но стабильно, помимо Валика, в лаборантской тусовались трое: Антон, его Мишка и Калмык. С Антоном Валик еще на один горшок в яслях ходил до того, как бет, омег и альф делят по разным сторонам полянки, потом с ним же первый раз попробовал курить и целоваться, но тогда оба сразу же поняли, что до конца жизни между ними так и будет стоять тот пресловутый детсадовский горшок и пара из них такая же ужасная, как и курить. Хотя папа Валика очень на это надеялся, считая длинные патлы Антона верхом метросексуальности. Ха, видел бы папа прыщ на его заднице, который Валик однажды в период пубертата согласился выдавить, он бы отказался от своих слов и от самого Валика заодно. В общем, когда Антон встретил симпотного, раза в полтора ниже самого Валика, миниатюрного Мишку и расцвел новыми прыщами от жесткого недотраха, Валик даже порадовался за друга. А когда прыщи вдруг пропали, то порадовался еще и за себя — ему-то такое точно пока не грозило. Калмык же, конь казахский, хоть и тоже альфа, но в сексуальном плане настолько инертный, что, кажется, на него бы могли запасть только беты или любители кабачков — их он жрал как не в себя. По осени даже таскал в универ, подкладывал в чужие рюкзаки или прямо на стулья. Однажды Антон не заметил и с размаху плюхнулся на один такой — задница потом у Калмыка, которому влетело, болела пару дней точно, благо, дело шло к весне, и кабачки почти перевелись даже у него. Валик радовался, что ни овощи продолговатой формы, ни альфьи глютеусы максимусы даже без прыщей не вызывают в нем особых волнений. До того злополучного вечера очередной пятницы в кружке, когда Калмык вместо изучения Ван-дер-Ваальсовых взаимодействий притащил спирт.       — Самогон — это не спирт, — поправляя очки, как всегда делал, если нервничал, ответил Валик.       — Нет, конечно! Это кабачковая бражка! — громко объявил Калмык с полными восторга глазами и добавил гордо: — Сам варил.       — Я это пить не буду, — фыркнул Антон, зачем-то отгораживая от бутылки своего омегу, словно мутная жидкость могла сама напасть и всосаться прямо в кровь в любую секунду.       Калмык, как обычно, расплылся в широкой лыбе:       — Ты не будешь. Вэл будет!       — Даже и не понюхаю, — фыркнул Валик. Хотя ему нравилось, что альфы звали его Вэлом. Это придавало уверенности в том, что друзья не воспринимают его как протекающую задницу. Хотя они и Мишу так тоже не воспринимали, конечно же, но в отличие от попы Валика, периодически туда поглядывали. И это почему-то иногда бесило.       Калмык уговаривать не стал, только пофигистически, в своей вечно простой манере пожал плечами и потянулся за бутылкой, чтобы убрать в рюкзак.             — Ну, как знаешь. Я просто подумал, мож ты так тест проведешь. Ты ж боишься, что тело тебя предаст и…       — Перестань, — тихо пробубнил Валик. — Не боюсь я. Это…       — …научный подход, да-да, конечно, — закивал Калмык так, что даже Миша хмыкнул в свою маленькую ладошку. Намного меньше и пухлее, чем у Валика с его длинными нескладными пальцами.       — Слушай, а это идея! Нужно смотреть страхам в лицо! — воскликнул вдруг Антон, и бутылка была возвращена обратно на стол, чтобы дальше сверлить Валику глаза, пока эти двое выдумщиков, у которых иногда хлористоводородная кислота могла взорваться и без натрия, обрабатывали его на другие эксперименты.       И, конечно, в итоге кабачковую брагу пили все, а когда поняли, что достигнута нужная кондиция, при которой тело все еще стоит вертикально и может самостоятельно пройти через турникет с вахтером, отправились на поиски нужного альфы.       Валику, как объекту исследований, было велено выбрать самого симпатичного на его вкус, а затем подойти и нагло, совсем как серьезный научный работник, попросить у него образцы. Более-менее подходящий альфа нашелся на остановке недалеко от универа. Постарше, явно спортивный и не ниже самого Валика, но прежде, чем он все это разглядел, как обычно, его зацепил запах. Валик путающимся остатком ума выделил кумарин, который пах травой и сладостями. Повернув голову в сторону источника, он в два размашистых шага оказался возле альфы, который при близком рассмотрении выглядел на все сорок. Но ни это, ни его маленькие удивленные глазки и слишком волосатое лицо южного происхождения не остановили Валика от вбитой Антохой и Калмыком в мозг фразы:       — Извините, а можно мне ваш образец?       — Абразэц? Да ты сам как абразэц, ай, красавэц какой! — заулыбался альфа щербато. — Что ж ты нэ кормлены, галодны, дэржи пэрсик! — и протянул Валику спелый фрукт из огромной клетчатой сумки, зажатой коленями.       Валик оглянулся на друзей, спрятавшихся неподалеку — их, конечно, было видно, потому что столб, за которым они столпились, по диаметру не превышал и половины головы Калмыка. Антон, выглядывающий с другой стороны, мощно тряхнул патлами, мол, давай, и Валик дал.       — Для одного экскремента с феромонами, — продолжил Валик, чувствуя, что язык слегка заплетается, но кабачковый экстракт в крови придает смелости. — Мне нужен ваш огурец… то есть образец. Они у вас в поте и слюне. В моче и фекалиях тоже есть, но…       Он замялся, начав кайфовать от запаха, который с каждым вдохом все усиливался, и не знал, как сказать, что исследовать чужие фекалии точно не собирается. В этот момент чернобородый альфа снова заржал, и Валик, целясь ватной палочкой тому в рот, зажмурился и… попал в ноздрю. Что, в общем-то, тоже было неплохо, но появившийся сбоку Калмык тут же дернул его за руку.       — Бежим!       — Э, ты куда, э! Пэрсик! Васемнацат у мэня! — слышалось сзади не то шутливое, не то расстроенное.       А дальше мир закружился совсем, Валик с остальными бежал через сквер обратно к корпусу и оттуда еще три квартала до дома Антона, где, умывшись и убедившись, что образец добыт и не пострадал при транспортировке, поковылял уже к себе. Нагоняй от папы, конечно, получил знатный — едва консилиум не собрали, что делать с набухавшимся до кристалликов ацетата меди сыном. Папа предлагал дать перцовый баллончик, на всякий случай, отец предлагал ремня. Валик же заявил, что это был научный эксперимент, что ему уже девятнадцать, и он хотел бы иметь с ремнями отношения исключительно по взаимному согласию, а после был удален в свою комнату, где продрых до утра. Но, проснувшись и найдя в кармане ветровки помятый персик и колбу, испытал настоящее счастье — все не зря. Образец был почти идеальный, не хватало всего лишь какой-то малости, чтобы потерять голову. Эту «малость» Валику еще предстояло найти, но теперь он верил в стопроцентный успех. С того самого дня, когда его взяли на слабо, Валик уже не боялся почти ничего: подходил к альфам в студгородке, с серьезным видом просил их образцы, особенно легко соглашались спортсмены на стадионе, которые «за бутылку воды и не такое бы дали», но Валик с ужасом в глазах отказывался, а они почему-то смеялись. И когда Валик спрашивал их рост, вес и прочие параметры вплоть до длины члена, ещё больше смеялись, но отвечали. Про член он только для проформы спрашивал, хотя потом стал соотносить в таблицах и эти данные тоже. Это были странные, но полные новых открытий весенние деньки, пока однажды их столовка не закрылась на ремонт, и Валик не отправился в соседнюю, в корпус турфака. Там-то он и открыл тот недостающий элемент и свое внезапно появившееся желание, чтобы тело предало как можно скорее, напугавшее его сильнее татух, которыми «элемент» был забит по самое горло. По крайней мере, так Валик объяснил себе внезапно выделившийся адреналин и потные ладошки.