Вельвичия мирабилис

Кто помнит: «И кровью российской Анголы земля не алела»? Луанда в блокадном кольце огневом задыхалась. Советских там быть не могло… засекречено дело… А нам, невидимкам, лишь горькая гордая память осталась². Стихи в неглубоких окопах, как кожа, попали под тщательный обжиг. Советник-инструктор в какой-то момент превратился в солдата. День каждый был в дымном угаре отыгран и прожит. «А в Африке этой пожарче, чем в чёртовой бане!» — шутили ребята. Чем пахла Ангола? Уже не маслами, а порохом, смешанным с кровью… И чёрный песок³, что скрипел на зубах, стал обычной приправой. А дюны пустыни Намиб превратились в надгробья. Нас не было там… не забудьте! Слепая безгласая правда! Какая любовь среди взрывов, напалма, сенной лихорадки и боли?! Анголки с губами сухими, с пустыми большими глазами. На их головах кроме груза тяжёлого — тонна невыбранной доли. Носили мужчинам еду, не роняя, усталой спины не сгибая. Судьба — хоронить и мужей, и младенцев, оглохнув от криков. Бояться жестоких коммандос и собственных раненых мыслей. Её ж вырезали глазами, клеймили желанием диким, Девчонку баконго⁴ точёную, как статуэтку из гематита. Добычей военной была, обгорела до сердца и, видимо, глубже. Я ждал её вечером, мимо окопов идущей с корзиной. Её угловатость и плавность трагичные ранили в душу Прицельнее гаубиц. Я оставался чужим и таким ненавистным, мужчиной. В пустыне цветы не растут. Я же тщетно искал ей подарок. Учил португальский, топорно читая стихи, улыбался открыто. Шутили ангольцы: depois⁵, мол, она ж королева дикарок. А я не сдавался! Девчонка тянула меня запредельным магнитом. Однажды в бессонной ночи натолкнулся губами на тихие губы. И каждый наш выдох впитали пески, не царапая кожи. Назавтра был бой. Мы не видели больше друг друга. С ранением и в лихорадке, как в Африке выжить возможно? **** Я выбрался, смазав отчаянной памятью все воспалённые раны. Вернулся домой. Словно эта анголка меня отмолила! Скажи… что ты выжила в бойне проклятой песчаной! Скажи… что однажды ты стала свободной и очень счастливой!