Улыбка сфинкса

      Сквозь снежную круговерть призывно мигали разноцветными гирляндами, завлекали искрящейся мишурой и блестящими ёлочными игрушками витрины. Крупные хлопья снега, подхваченные ветром, плыли в воздухе, летели в глаза, падали за воротник. Горячий кофе в большом одноразовом стакане грел пальцы.        Ноги увязали в снегу, люди толкались, да ещё шум голосов и проезжающих мимо машин приходилось перекрикивать. Не лучшее место для разговора, к которому Итан готовился со вчерашнего вечера.       — Давай свернём туда, — предложил он и кивнул в сторону дороги, уводящей к тихой тенистой аллее.       Генри пожал плечами.       — Ладно.       Он был высоким, плечистым, а потому легко прорезал путь через людской поток, и Итану оставалось только подстроиться под его шаг. Несмотря на рост, Генри производил впечатление интеллигентного, вежливого, начитанного человека. Он лукаво улыбался в ответ на грубости вместо того, чтобы нахамить или ударить, тактично не замечал чужих ошибок, сглаживая неловкости, и не терялся, какой бы сложной ни была ситуация.Скорость его реакции — это отдельный повод для восхищения.       Ещё он был красивым — объективно, как бывают красивы люди с правильными чертами лица, чистой кожей, небрежно растрёпанными волосами. Его не портили даже очки в старомодной круглой оправе с толстыми линзами, которые немного искажали карие глаза.       Вообще-то, Итану не следовало здесь быть. В современном мире, да ещё и в университете, преподавателям не воспрещалось заводить хорошие отношения со своими студентами, и всё же Итан малодушно беспокоился, не пойдёт ли слух о том, что он заводит любимчиков. И в то же время со всем присущим ему лицемерием он был искренне счастлив идти рядом с Генри по заваленному снегом тротуару, пить латте и слушать приглушённые звуки, доносящиеся с соседней улицы.       — Всё в порядке? — поинтересовался Генри. Итан покосился на него и встретил ответный взгляд, от которого его мгновенно бросило в лёгкую панику, совершенно не подобающую взрослому мужчине. Ему ведь не пятнадцать. Генри — тоже, пусть он и был младше почти на девять лет. Они оба — свободные совершеннолетние люди, нет ничего страшного или неприличного в том, чтобы просто поговорить. — Выглядите загруженным.       — Честно говоря, — ответил Итан, постаравшись, чтобы голос не звучал слишком сухо и официозно, — я хотел кое-что обсудить с тобой.       — Правда?       Генри вежливо улыбнулся, и по его вмиг потяжелевшему задумчивому взгляду было легко угадать, как он сейчас прокручивает в голове варианты тем, которые преподаватель мог бы пожелать с ним обсудить: экзамен, курсовая, какие-то вопросы по группе.       Итан помедлил. Он поднял взгляд на деревья, склонившиеся над дорогой. Вдоль аллеи горели фонари, хотя их свет ничуть не разгонял белёсую мглу и ранние вечерние сумерки. Всё-таки жаль, что ему не пятнадцать. В пятнадцать легко можно поцеловать кого-то, а потом свалить всё на алкоголь, нервы, гормоны и прочие нелепые, но вполне жизненные причины. Когда тебе тридцать, и при этом ты — преподаватель, диапазон отговорок катастрофически сужается, не оставляя пространства для манёвра.       — Ты столько времени проводишь в университете, — начал он издалека. — Ещё немного, и придётся тебе кушетку на кафедре ставить. Родители не возражают?       — Я живу один. — Генри пожал плечами и отпил немного кофе из своего стакана. Улыбнувшись, он добавил: — Мне нравится учиться, не корите меня за это.       «Не корите», как же он цветисто выражается… Если бы Итан составлял список черт, за которые можно влюбиться в этого студента, он начал бы с голоса — глубокого, обволакивающего, — и манеры речи.       — А как же личная жизнь? Разве у тебя нет девушки?       Генри как-то странно на него посмотрел, помолчал немного.       — Нет, — ответил он. — У меня нет девушки.       И тогда Итан понял, что вся его операция по незаметному подводу разговора к главной цели изначально была обречена на провал. Сам ведь с первого занятия хвалил сообразительность Генри и его способность читать между строк.       На что он вообще рассчитывал?       — Ты ведь понял, к чему я клоню, да? — с некоторой досадой спросил Итан, бросая опустевший стакан в мусорное ведро, сиротливо прижавшееся к фонарному столбу. Стакан гулко ударился о дно ведра — прямо как мысли Итана, которые столь же гулко бились сейчас о черепную коробку.       — Я не телепат, мистер Бейкер.       И снова — нейтрально-вежливая улыбка, как гарантия того, что Генри готов подстраховать и в любой момент перевести разговор в другое русло, избавляя себя от бремени чужих признаний, а Итана — от неприятного смущения. Генри — самый безопасный для признаний человек. Только легче от этого не становилось. Итану никогда прежде не нравились мужчины. В женском обществе он умел вести себя легко и непринуждённо; девушки любили его и охотно отвечали взаимностью на внимание. Но что делать с парнем? Казалось бы, кому, как не мужчине понять ход мыслей другого мужчины, но взгляд Генри за стёклами очков был непроницаемым. Врал он всё насчёт телепатии: чужие мысли он умел читать, это точно. Зато, за редким исключением, мастерски скрывал свои.       А ведь он, в общем-то, и не сказал: «Я не понял, к чему вы клоните». Но и не согласился с утверждением. Вот же…       — Хотите ещё кофе? — вырвал его из задумчивости голос Генри.       — А?..       — Кофе, мистер Бейкер.       — Ах, точно. Да, пожалуй.       Он неспешно побрёл дальше по улице, а Генри, выбросив свой стакан, поспешил к фургончику у обочины тротуара, увешанному мерцающими огоньками. От фургончика одуряюще пахло корицей и мускатным орехом. Защищая шею от снега, Итан поднял воротник пальто и поправил шарф. Пригладил волосы, влажные от сыплющегося снега. Сунул руки в карманы. Вынул их.       Когда Генри нагнал его, Итан бездумно протянул руку, забирая стакан, и как-то даже опешил, встретив на себе неожиданно прямой взгляд Генри. Было странно смотреть ему в глаза во внеурочное время. Ещё страннее было теряться от простого зрительного контакта.       Осознав, что молчание затягивается, Итан попытался выудить из мыслей хотя бы намёк на адекватное оправдание своего зависания, а потом до него дошло, что если бы Генри хотел сгладить ситуацию с его замешательством, он бы это сделал. Всегда делал. Но теперь он всё так же молчал и просто смотрел на него, улыбаясь этой своей загадочной улыбкой сфинкса, которую можно толковать как угодно, и которую Итану не хотелось толковать вовсе.       — Ты прекрасно справляешься с телепатией, — заметил он. Решив, что Генри не шарахнется от него, как от прокажённого, если услышит не те откровения, которые мог бы ожидать от преподавателя, Итан как-то успокоился, почувствовал себя увереннее.       — Вы про кофе? — ответил Генри.       Его улыбка стала чуть шире; теперь он просто издевался, будто подначивая не глупить и сказать прямо, всё как есть, или что-нибудь сделать. Только — что? Взять его за руку? Как-то по-девчачьи. А ведь руки у него наверняка горячие, согретые стаканами с кофе.       — И про кофе тоже, — сказал Итан и подошёл ближе.       Он всё ещё был готов сделать неловкий пируэт и притвориться, что поскользнулся или соврать, что у Генри гоблин в волосах застрял, но тот не отшатнулся и ни словом не обмолвился о нарушении личного пространства. Они стояли прямо под фонарём, и мягкий свет отражался в коньячно-карих глазах Генри золотистыми искрами. Итан был ненамного, но всё-таки ниже, и от этого стало как-то неловко.       «Я идиот», — подумал Итан, когда почувствовал тепло чужих пальцев на своей руке. Студент переиграл его, притом так лихо, что Итан этого и не заметил. Кажется, во всяких книгах и в кино бессовестные преподаватели совращали несчастных учеников и студентов, а не наоборот, только Генри, похоже, законы жанра не очень-то интересовали.       — У меня нет планов на Рождество, если вам вдруг станет интересно, — проговорил Генри, глядя на Итана сквозь бликующее, чуть влажное от подтаявших снежных хлопьев стекло очков.       Итан сжал пальцы Генри, деликатно касавшиеся тыльной стороны его ладони. Ему захотелось улыбаться, хотя, вообще-то, сам он, в отличие от Генри, был мрачным и хмурым человеком; улыбаться легко и беззаботно, впервые с тех пор, как он начал ловить себя на слишком долгих взглядах в сторону конкретного студента и перестал крепко спать ночами.       И он улыбнулся, подставляя лицо обжигающе-горячему дыханию и контрастно-ледяным прикосновениям снега.