и я так жажду (сделать это снова)

Эдвин помнит, что впервые его назвали холодным, когда ему было пять лет. Для его возраста у него была поразительно хорошая память, державшая в себе кристально ясные моменты из его жизни и после неё. Это был первый школьный год, он уже провёл в школе несколько недель, когда учитель вызвал его родителей. Его ещё не отдали в школу для «особенных детей», что произойдёт позже, после кучи таких разговоров. Но его учитель сказал родителям, что Эдвин невероятно умён для своего возраста, читает намного лучше, чем остальной класс, может умножать, в отличие от других детей, которые только складывали и вычитали. Хорошо, что он был одарённым, но было и кое-что ещё. При похвале Эдвина всегда было «но». Итак, он сидел здесь, в детском кресле, между своими родителями и слушал о том, как он выбивает из колеи других детей, как не проявляет эмоции, как глухо и пусто звучит его голос, что сам он холодный. Тогда они практически ничего не предпринимали по этому поводу. Эдвин предполагает, что всегда был таким. Они особенно это не обсуждали, он был похож на своих родителей. Честно говоря, он поздно начал развиваться и до трёх лет не говорил, зато потом казалось, что он никогда не прекратит. Эдвин быстро понял, что его слушать не собираются, так что перестал пытаться. Он стал тише, позволяя заполнять обеденное время тишиной со слишком громким скрежетом вилок и ножей по изящному фарфору. Он был слишком маленьким, чтобы много знать, но, когда ему было десять, он уже смирился с тем, что сам по себе. Родители любили его, да, но со множеством условий. Они любили его, когда он был тихим, не молчаливым, но тихим. Когда не перебивал их на середине предложений, когда мог контролировать свою громкость и говорил о самых обычных вещах, а не о любимых романах. Он научился говорить с ними о погоде или произошедшем в городе после обеда, и мама целовала его в лоб и обнимала перед сном. Он научился, что быть хорошим — это значит не быть им. И он готов был быть таким для них, быть идеальным мальчиком, в котором они души не чаяли и нуждались, и сыном, которого они всегда хотели. Эдвину было 14, когда он понял, что прокололся. Все его ровесники переходили в обычную старшую школу, могли оставаться дома или в тех местах, которые им называли с самого детства, но не Эдвин. Эдвину пришлось собрать две сумки, сесть на заднее сидение троллейбуса и держать маму за руку всю дорогу до школы-интерната святого Иллариона. Это не афишировалось, но, как только он вошёл внутрь, то понял, что это место предназначалось для неуправляемых мальчишек, для нарушителей спокойствия, которые исчезнут, как только их шутка зайдёт слишком далеко, для детей, которые разговаривали сами с собой в коридорах и били себя, когда были обеспокоенны. Эдвину было стыдно это признавать, но он относился к последним. Школа святого Иллариона ничем не отличалась от государственной школы. Дети всё ещё пялились на него, как на чудо природы, существование которого влияет на них. Эти взгляды ему не нравились, но он довольно быстро понял, что не собирается дружить ни с кем из них, а утешением для него была школьная библиотека. Утыкаясь носом в любую найденную книгу о побеге в фантастические миры или о новых научных открытиях, он мог бы прочитать их все, просто чтобы избежать широко распахнутых взглядов, полных ненависти. Эдвин всегда знал, что он был холодным. Технически в обычном понимании это слово не имело смысла, ему не было холодно, у него всегда была нормальная температура, кроме лета и зимы, когда её изменения были обычными. Но он не испытывал холода физически, и все, кто называл его холодным, на самом деле имели в виду, что он бесчувственный, пустой, проявляющий эмоции не так, как все остальные, а среди всего, чему он научился за все эти годы, не было ничего существенного. За всю свою жизнь Эдвин много раз пытался быть как все и находил, что часто заставлять себя улыбаться было утомительно, подражание их разговорным моделям было больше констатацией собственных действий, чем выражением чувств, а ещё казалось, что люди говорят просто потому, что могут, а не потому, что им есть что сказать. Он не видел смысла говорить, если не нужно было сказать что-то важное. Не заводил пустой болтовни о погоде или домашнем задании с другими мальчиками, не говорил о том, что еда в школьной столовой ужасная каждый день, потому что все и так это знают. Это было излишне. Он давно смирился с тем, что брошенные в его адрес слова были правдой. Возможно, он был холодным, безэмоциональным и расчётливым. Ему было всё равно, потому что он не собирался задерживаться здесь надолго, у него были большие планы на жизнь после выпуска из школы: он собирался поступить в колледж, упорно учиться, получить хорошую работу в музее и изучать древние артефакты в тишине и наедине с самим собой. На самом деле он не чувствовал, что ему нужна жена, и эта идея никогда его не интересовала, хотя какая-то его часть хотела любви, это никогда не стало бы сильнее желания быть свободным. Быть самим собой впервые за всю свою жизнь, сбежать от любопытных взглядов хотя бы на какое-то время. Похоже, что какие бы могущественные силы ни действовали, они не были согласны с его идеями. Когда он учился в младших классах школы-интерната, а до лета оставались считанные месяцы, его вытащили из постели и потащили в место, которое они называли катакомбами. Это был школьный подвал, в который никому из мальчиков не разрешалось ходить, но никого это не останавливало. А Эдвин со своей прекрасной памятью запомнил каждое мгновение своей смерти. Он помнит, как поношенная ночная рубашка прилипала к потной коже, как его крик раздирал глотку, как врезались кожаные школьные ремни в его кожу, оставляя ему шрамы навсегда, которые он унесёт с собой в жизнь после смерти. Помнит, как Саймон смотрел на него, пристёгнутого к столу, зовущего на помощь и умоляющего освободить, и просто сказал: — Кажется, это самое длинное, что я слышал от него с самого первого года. Он помнит демона. Он помнит ад. Не забывается и вся боль. Призракам не нужен сон, так что он не спит, но думает, что, скорее всего, его бы мучали ночные кошмары о случившемся. Однако это вспыхивает в его памяти в случайные моменты, когда он видит что-то, что напоминает ему, когда в одной из его книг мелькает изображение демона, когда закатывает рукава своей рубашки и видит шрамы, оставшиеся на запястьях, которые были обмотаны ремнями. Эдвин помнит каждую деталь встречи с Чарльзом. Он ничего не забывает, для него это естественно, но особенно бережёт воспоминания о Чарльзе. Эдвин думает, что был не против забыть всю свою жизнь до Чарльза. Иногда ему казалось, что он и не жил вовсе до того, как встретил этого мальчика, отдал фонарь и сидел с ним часами, заставляя его улыбаться сквозь пронизывающий до костей холод. Эдвин сделал Чарльза счастливым в последние несколько часов его жизни и отдал бы все воспоминания из прошлой жизни, чтобы сохранить каждую деталь. Никогда раньше у него не было настоящего друга. У него никогда не было вымышленных друзей, друзья семьи не хотели играть с ним из жалости, дети в школе даже не хотели притворяться его друзьями, чтобы разыграть его. Он не думал, что кто-то мог испытывать к нему симпатию или находиться рядом с Эдвином, который был просто… Эдвином. Но Чарльз смог. Чарльз смеялся над его сарказмом и скукой в голосе не насмешливо, как другие дети, а ласково, пожалуй, это было подходящее слово. Чарльз показал ему, что нормально быть просто Эдвином. Что ему не нужно ни перед кем притворяться, натягивать фальшивую улыбку или привязываться, когда казалось, словно, если дотронуться до его кожи, она вспыхнет огнём. Быть призраком этому помогало, он почти ничего не чувствовал, но очень быстро мальчики поняли, что прикосновение другого призрака ощущается по-настоящему, словно снова стать человеком. Поэтому всё это время Чарльз пытался обнять его, пока в конечном итоге Эдвин не огрызнулся, сказав перестать вечно трогать его. И Чарльз послушал и перестал. В первые года эти двое практически не обнимались, едва касались друг друга, потому что прикосновения Чарльза заставляли Эдвина ощущать себя так, словно его охватывает огонь, но уж по другой причине. Прикосновения были настолько ошеломляющими, что он терял связь с реальностью на несколько минут. Проходят годы, и Чарльз узнаёт, почему Эдвин ненавидит прикосновения, и, в конечном итоге, проходит ещё больше лет, прежде чем Эдвин начинает принимать касания Чарльза и даже жаждать их. Он всегда давит на него слишком сильно, его прикосновения никогда не бывают достаточно лёгкими, чтобы ужалить, но и не настолько тяжёлыми, чтобы обжечь. После этого у него нет ощущения, что по его телу бегают крошечные муравьи, а он, наоборот, снова чувствует себя живым. Чарльз объективно чувствительнее остальных. Эдвин предполагает, что причина в нелюбящем отце и матери, которая постоянно работала. Так что Эдвин берёт на себя смелость дать Чарльзу то, чего он жаждет, но на своих условиях. Ему нравится прикасаться к его волосам, ощущая пальцами текстуру густых кудрей, успокаивая Чарльза, когда тот кладёт голову на его плечо. Рука Эдвина абсолютно естественно тянется к черепу, а пальцы перебирают о-такие-мягчайшие локоны. Дальше всё продолжается в том же духе. Когда они хотят, их жизни становятся размеренными. Эдвин не уверен, когда его бытие стало их жизнью, но не возражает против этих перемен. По большей части они проводят время за расследованиями, но Чарльз наслаждается своим свободным временем на «отдых», даже с учётом того, что призракам не нужно отдыхать. Чарльзу нравится ходить на концерты, где люди толкают друг друга, а певцы не совсем поют, а, скорее, боже, кричат. Музыка больше всего на свете давит на Эдвина, но время от времени он ходит туда, потому что Чарльз просто ненавидит оставаться один. Он слушает рассказы Чарльза о любимых группах, жанрах (ска и панк) и различиях между ними. Эдвину нравится слушать, как Чарльз говорит о вещах, которыми со страстью увлечён: как он мечтал присоединиться к группе после старшей школы, съехать из родительского дома и подальше от отца, создавать музыку, которая нравилась бы людям, быть тем, кто кричит со сцены. Эдвин думает, что Чарльз бы прекрасно кричал со сцены, хотя быстро избавляется от этой мысли. Эдвин и раньше терпеть не мог тихие звуки, вроде тикающих часов или жужжащего вентилятора, и продолжает до сих пор, но он не может ненавидеть, если эти звуки издаёт Чарльз. Когда по утрам Чарльз занимается домашней рутиной, то, зная, как Эдвин не любит громкую музыку, он всегда надевает наушники и всё равно неосознанно подпевает. Эти бессмысленные слова и приглушённые крики должны раздражать Эдвина, но они ему нравятся. Именно на крыше, спустя недели после того, как Кристалл и Нико переехали из их разрушенных квартир в другие, они наконец-то говорят про ад. Чарльз поднимает эту тему, потому что ему нравится открыто говорить о чувствах, с того момента, как Кристалл «бросила» его, и Эдвин признался в любви. Тогда Чарльз сказал, что это не взаимно, но Эдвин с надеждой думал, что это была ложь. Они всегда были близки, ведь общались только друг с другом на протяжении почти 40 лет, но почему-то сейчас как никогда близко. Чарльз, предпочитающий спать, хотя призракам это вообще не нужно, засыпал на диване в кабинете, пока Эдвин раскладывал разбросанные вокруг книги. Или в более экстремальных случаях он тащил Эдвина в свою спальню, чтобы тот поспал с ним в кровати, потому что «ты отгоняешь кошмары, Эдвин». Эдвин не верит в ночные кошмары у призраков и не знает, как они влияют, если всё-таки существуют, но он не против проводить время с Чарльзом, хотя его сердце болит, а по коже бегут мурашки от желания протянуть руку, дотронуться, подержаться или поцеловать. В школьное время он удивлялся, почему у него никогда не возникало желания остепениться, жениться, завести детей с красивой женщиной и создать свою семью, но теперь, благодаря Чарльзу, он знал почему. В большей степени из-за себя, потому что Эдвин не мог любить женщину и вообще кого-либо так, как любил Чарльза. И впервые, когда Чарльз смотрит на него, как будто он зажёг все звёзды, на которые они смотрят с крыши, он наконец чувствует себя свободным. Ему не нужно романтических отношений с Чарльзом, он просто нуждается в нём и во всём, что Чарльз готов ему дать. — Кристалл рассказала мне кое-что интересное пару дней назад, — говорит Чарльз, и Эдвин старается игнорировать всплеск раскалённой добела ревности в своей груди. — Хм-м-м, — он уклончиво хмыкает. Эдвин чаще всего общается невербально, предпочитая, чтобы диалог вёл Чарльз. — Она сказала, что люди могут любить и мужчин, и женщин, — он произносит всё это с легкостью, как всегда, когда пытается оценить реакцию Эдвина на что-то, что сам уже знает. — Да, Нико говорила тоже самое. — А что насчёт тебя? — выпаливает Чарльз. — Имею в виду, ты можешь любить оба пола? — Думаю, если быть совсем честным с самим собой и с тобой, то в романтическом плане я могу любить только тебя, — серьёзно говорит он. Быть честным и уязвимым — новое ощущение для него и непрошеные эмоции, которые он не хочет исследовать. Чувствовать стыд ему не в новинку, а вот эмоциональную уязвимость — да. Он ненавидит ощущения, что его внутренности скручиваются, а сердце бешено колотится, хотя у призраков даже нет органов, которые для этого нужны. — Ох, — глупо отвечает Чарльз. И Эдвин снова чувствует стыд, по какой-то причине вспоминая родителей и те случаи, когда они не могли справиться ни с ним, ни с осознанием того, что он был так непохож на них, переходившим в стыд. — Я понимаю, почему ты не любишь меня, — тут же отвечает Эдвин уверенным голосом, хотя он себя таким не чувствует. — Меня сложно любить. Мои родители ясно дали это понять, в детстве у меня не было много друзей, я плохо обхожусь с людьми, я холодный, черствый, высокомерный и грубый. Из меня не получился бы хороший парень. И что это, если не метафорическая боль в сердце. Боль не реальная, а скорее ближе к фантомной от потерянной конечности. Он не мог быть хорошим парнем, но мысль о том, что он мог бы им стать, оставляет искру надежды в груди, крошечный огонёк веры, танцующий вокруг волн несчастья и печали. — Нет, — тут же отвечает Чарльз. — Прости? — Ты был бы отличным парнем. Ты не холодный! Ты высокомерен, да, но у тебя есть все основания для этого: ты хорош во всём, что делаешь. И ты можешь быть немного настойчивым, но никогда не жестоким. Эдвин, только не говори, что веришь в слова твоих родителей. — Мне не нужно верить, это правда, — говорит Эдвин. Чарльз кладёт ему руки на лицо, крепко держа, и щёки Эдвина даже не краснеют. — Не для меня. Ты не ведёшь себя слишком, ты не холодный и не жестокий, не для меня, не для Кристалл, не для Нико. Они твои друзья, ты… ты мой лучший друг, Эдвин, и более того… Для меня ты единственный человек, с кем я мог бы провести остаток моих дней. И если я такой хороший парень, как ты говоришь, тогда почему я влюблён в такого жестокого человека? — его голос звучит отчаянно, в глазах слёзы, и Эдвин на секунду даже думает о том, чтобы протянуть руку и смахнуть их. — Влюблён? — шепчет Эдвин и чувствует себя таким же слабым, как в аду, когда отчаянно нуждался хоть в какой-то привязанности. Теперь он чувствует, что близок к этому как никогда, как будто он может протянуть руку и коснуться Чарльза, если захочет, и может поцеловать его. — Влюблён, приятель. И буду любить до тех пор, пока нас не отправят туда, где вместе мы в конце концов окажемся, и после, пока… пока мир не взорвётся, — Чарльз усмехается, и Эдвин тоже не может сдержать искреннюю, яркую улыбку. Знает, что это не очень милая улыбка, которую он натренировал в начальных классах, но не чувствует необходимости скрывать её от взгляда Чарльза. — Вероятно, мир не взорвётся, а всего лишь станет непригодным для жизни человечества ещё лет через сто или около того, — серьёзно отвечает Эдвин. — Окей. Когда вселенная схлопнется сама по себе, я всё ещё буду рядом и буду любить тебя, — Чарльз отчаянно хочет, чтобы ему поверили, и Эдвин совершенно не представляет, почему. — Я буду… любить тебя также, когда вселенная рухнет, если нужен тебе, — Чарльз смеётся ему в лицо. — Конечно ты мне нужен, но у нас есть годы, чтобы приготовиться к апокалипсису, так что можем начать с поцелуя, да? — Весьма хитро, — сухо комментирует Эдвин. — Эдвин… — раздражённо скулит он. — Поцелуй звучит неплохо. Поцелуй оказывается приятным, одной рукой Чарльз придерживает чужое лицо, словно это сокровище, которое нужно охранять, а другой сжимает талию с идеальным давлением. На вкус он похож на те шоколадки, которые ел до своей смерти, и Эдвину интересно, чувствуется ли от него вкус еды из школьной столовой. Но в его голове не остаётся места для ненужных мыслей, и он обнаруживает, что настолько увлечён чувствами к Чарльзу, тем, как держит его и пропускает волосы между пальцев, что впервые с момента первой встречи с Чарльзом снова чувствует себя по-настоящему живым.