координаты затмения

у венти на ладонях — небо. у венти на ладонях — звезды. у венти, пожалуй, каменное сердце, потому что как иначе он забудет столько душ, которые через него прошли? деревья шумят в долине. они не двигаются с места, но двигаются с места на место люди, снующие среди трейлеров. вокруг них только сосны с напутавшимися на них клочками снов. подростки — и взрослые, и даже порой старики — приходили и уходили: молчаливый химик с толикой безумия, отказавшийся от колледжа и жестокой матери; его брат-близнец с крашенными дома волосами, курящий сигареты на крыше маленьких трейлеров и смеющийся горьким смехом; сбежавшая из католической школы розария, которая шепталась на крошечной походной кухне вместе с кайей и банкой энергетика, говоря, что бога нет; диона, подросток со сбитыми коленками и криво постриженными розовыми волосами, которая сворачивалась в клубок по ночам и ненавидела алкоголь. они все прячут шрамы здесь, кто какие, и сяо не исключение. сяо… сяо, в отличие от него, действительно боится, что в мире нет смысла. они ведь все тут склеены из фольги и слез, из звёзд и бесконечных ночей. для них нет горестей обычного мира — и они видят слишком много снов, из которых вытаскивают за собой что-то в реальность; что-то, слишком настоящее для снов и слишком нереальное для жизни. — когда-нибудь мы будем жить, — улыбается венти, глядя на полную луну. его голова раскалывается, но барбара слишком сильно пострадала в прошлый раз, чтобы спать без снотворного. его голова — наверное — истекает кровью в той реальности, перевернутой и разбитой. по крайней мере, так он себя чувствует. сяо ничего не говорит, потому что… да, он в это не верит. его трудно сдвинуть с места хотя бы на сантиметр, как бы венти не пытался. поэтому каждый крошечный кусочек пространства, пропадающий между ними, он ценит. и ценит разговоры с сяо: в нём нет жуткой обречённости, как в голосах других сновидцев, и он готов принять свое распятие, даже если перед этим будет царапаться и лягаться. венти понимает, что сяо, скорее всего, хочет избавиться от поднадоевшего ему сна, раздавить тяжелыми ботинками ягоды древа морфея. — однажды будет мир, — как всегда мечтательно начинает венти. мир, где они все смогут уснуть и просто спокойно спать, без того, чтобы дышать дурацкими веточками лаванды, бродить во сне и просыпаться в куче фарфоровых чашек. — и что это за мир? — уточняет сяо. перебивает? это неожиданно. впрочем, это не насмешка — наверное, — и не вопрос (тоже наверное). остается только откликнуться. — мир моих грёз, — говорит ему венти, наклонившись к уху, и на одну крошечную секунду (так кажется ему самому) сяо готов ему поверить: мальчик-противоречие, мальчик-луна, глаза блестят слишком старой бирюзой. такой уж он, привыкший к луне по ночам и босым ногам на холодном полу трейлера. — мир моей веры, — говорит ему сяо, запнувшись — тепло дыхания венти обжигает — и сердце тревожно звенит в груди: в этом нет смысла. его глаза — слишком яркий янтарь, в котором можно утонуть и не всплыть. венти предпочитает не всплывать. он сильнее кутается в одеяло, хотя сон — что странно — все не идёт. одеяло тонкое, это больше простыня. сяо греет его ступни своими, на полу комнатки слишком мало пространства (кровати они сразу уступали младшим, так уж повелось). венти смеётся и — в шутку ли? — переплетает его пальцы со своими. воздух между ними трескается розовой почему-то коркой, и венти готов отключиться от усталости. луна двоится в его глазах. аякс среди них один из самых старших; ну, они на этом сошлись. на его спине слишком много рваных белых полос. говорят, шепчутся по углам, сглатывают: он вытащил за собой в реальность жутких существ. венти в это все не верит. аякс привел с собой крошечную, но смышленую коломбину, и про неё он как раз и думает, что она здесь самая старшая (или лучше древняя?). челка у неё такая длинная, что глаз не видно, а волосы прорастают неровным чёрным через розовый. или розовым через чёрный. коломбина раскрывает белосоленые крылья за спиной, сидя на крыше трейлера. коломбина не плачет, только улыбается бесконечно и что-то поет. а аякс… аякс знает, что крылья она себе тоже приснила. мучалась болью в лопатках, хрустом костей, спины, кричала, царапая одеяло, и выбралась из окна, упав в куст. так и добралась до уличной забегаловки: чудом не заметили. там он её и подобрал, дикую и навеки сломленную. аякс оставил позади семью. ради чего, венти не знает. шрамы спрятаны за цветными футболками и гавайскими рубашками, а на лице — беспечность и готовность давать советы. поэтому к нему он и обращается. аякс ждет, чешет зачем-то щеку совсем детским жестом, а потом машет на это всё рукой и выдает ему кипу звездных карт. так венти над ними и сидит, что-то бесконечно чертя: точки и линии, линии и точки, нити, что спутались у него в ладонях, беспокойные сны с горящими звездами, каждую из которых он боится вытолкнуть в реальность. кто-то кашляет в углу комнаты, кто-то, закутанный в плед по самые уши, но венти все равно узнает кашель, и сразу унимается: не разбирает карты, маленькие брошюрки и не пытается в десятый раз загрузить карту национального заповедника. звездные карты сыплются на пол, бутылка катится до самого выхода и гремит стеклом по ступенькам, а он сам начинает беспорядочно стучать ящиками; в итоге он залпом выпивает (что бы там ни было) жидкость в кружке. и снова беспечно улыбается, убирая все в бардачок и объявляя что они — ну, снова, — едут на новое место. сяо не говорит слов укора, как обычно. он устал бороться. перед тем, как закрыть за собой дверь водительской кабины одного из трейлеров, венти салютует сяо и отдает ему маленький клочок бумаги: не то из тетради кли, что вытаскивает за собой в реальность яблоки, плюшевых драконов и прыгучие бомбочки; не то из альбома га мина, который заснул и не проснулся шесть месяцев назад; не то и вовсе из сна. на клочке бумаги координаты. зная венти, сяо может сказать об этом что угодно — что это шутка, загадка для младших ребят, их маршрут или что-то важное. он убирает клочок в карман. гуглит он особо без интереса, поймав кое-какое соединение на маленькой возвышенности среди пустой равнины, на которой они остановились. здесь только колонка рядом да небольшой душ с разваливающимся дорожным туалетом рядом, вот и всё плюсы. (он ничего не находит — это просто гора, на которую иногда круто взобраться посмотреть на затмение. для него это значения не имеет) венти зовет его пройтись до озера — в итоге прогулка запутывается в один большой клубок, растянувшись в небольшой поход. аякс, отправившийся с ними, цокает языком, восхищенно смотря на водную гладь, и тащит за собой кайю, который смотрит в пустоту последний год (сяо слышал, что у него кто-то умер дома — но, может, ему приснилось?). они с венти лежат на песке и смотрят вверх. холодная вода обжигает пятки и бодрит закипающий мозг. венти сжимается в маленький комочек и смотрит на него с маленькой надеждой. его запястья унизаны фенечками и браслетами, которые обожала плести сянлин, штанины ободранных джинс закатаны, чтобы не замочить водой. он снова переплетает их пальцы, как тогда, в трейлере, и неловко смеётся: — не понравился подарок? — подарок? — хмурится сяо. венти смотрит на него, округлив глаза и беспомощно улыбаясь: — я.. дал тебе бумажку. помнишь? сяо кивает. разумеется. он все осознал, только ещё раз прочтя про затмение: что ещё могло быть так явно связано с ними, сновидцами? что ещё могло освободить от вечной ночи под веками? сяо мотает головой и сжимает руку венти ещё крепче. они поняли, вдвоём, и это понимание струится между ними дымкой несказанных слов и неприснившихся снов. когда сяо понял, то… едва принял это. неужели все так просто? а если это сон? — спрашивает его сознание, сброшенное, висящее на краю обрыва и помутившееся от бодрствования. сяо сжимает в руках кусок не то пластика, не то тумана в руках, который он выдернул вслед за собой в реальность, и думает: глупости все это. глупости. не может быть такого. если бы такое было, то люди бы не страдали так от снов. и не было бы таких, как они: запутавшихся, утонувших, захлебывающихся в чем-то похожем на кровь во снах и в чем-то, похожем на собственные мысли, в реальности. потом он все же приходит к выводу, что — да, может. все может быть. вполне возможно, что венти вообще приснил этот дар богов. но ему-то все равно, он любит жарить редкие шашлыки среди детей и подростков, слушая рассказы лизы, которая приснила себе брата — рэйзора — и убила половину жизни в обмен на это. он любит слушать мечты кли и пение коломбины, он просит остановиться около кладбищ, на которых (он знает) покоятся такие же, как они. ему нравится, хоть он это и не признает, глупое бормотание аякса и к-счастью-не-сломленные улыбки кайи и дионы, когда их обнимает барбара. сяо забывает прошлое, но знает: за каждую приснившуюся вещь надо отплатить определённый ценой, мотком, отрезком или кусочком своей жизни. может быть, скоро и он исчезнет также, как исчезнет спустя несколько лет лиза. примерно это он когда-нибудь скажет венти. когда поймет, что все, стоп: дальше остановка, и трейлеры поедут без него. а пока ему не нужна ни координатная сетка, ни клочок бумажки, только тепло ладони венти и почти беззвучный смех кайи где-то вдалеке и — совсем далекое — нечто из рук всех тех, кого он может назвать своим домом (пусть даже временным). сяо смотрит в глаза венти (снова): бирюза и янтарь, громоздкое сплетение паутины снов в уставших глазах. он тянет ладонь венти к себе и целует две родинки между большим и указательным пальцем, которые у него бледные и почти незаметные. — понимаешь? — спрашивает он в ответ. венти смотрит на него растерянно, ладонь все ещё в ладони, на коже — тепло обычно холодных губ, из которых вылетают горькие слова. венти понимает. сяо закрывает глаза — это хорошо. звезды беспечно шумят у него в ушах.