Сублимация

Мира никогда не делает этого намеренно. У него нет блокнота, куда в окошки между матчей можно было бы записать: «Психануть после матча — 21:15; изменить Маге с Ваней — 23:30». У него нет чёткого и ясного плана, который звучал бы в голове с утра: «Итак, сегодня тот день, когда мне нужно получить то, что Мага дать не может, так, чтобы он ни о чём не узнал». Это всегда спонтанность. Дурная, ускользающая предсказуемость, которую нельзя вычислить ни по датам, ни по обстоятельствам. Просто в один момент всё складывается так, что Мира снова натыкается на липучий цепкий взгляд откуда-то из толпы, с танцпола, со стороны барной стойки или стойки администратора в отеле, и обязательно демонстративно вздыхает. Вздох — как стимул у замызганной графоманами собаки Павлова. У Вани вызывает стояк и неизменную ухмылку, такую ядовитую, что её следовало бы изучить, задокументировать и запретить к применению, как химическое оружие. Как отборную наркоту, которая действует всегда одним и тем же образом — по холёному лицу хочется въебать. Мира и въёбывает. Но не сразу, конечно. Сначала — вот сегодня, например, — желудок огнём лижет текила. Много, достаточно много текилы. Надо быть угашенным в ноль, в такой ноль, который ровно между плюсами и минусами, не больше и не меньше, по золотому сечению. Ваня вьётся рядом, вертит жопой на танцполе, оглядывается масляно и зазывно. Ждёт, когда лужёный желудок проймёт, и Мира так неловко, как подростки прячут замызганные мятые шмотки в шкаф от матери, запихает себе под рёбра ощущение, что Мага бы себе такого никогда не позволил — у Маги глаза звёздные, блестящие, как начищенный хрусталь, точно не похожие на мешок маслин с турецкого рынка. Он справляется всегда, без исключений. Но делать это изящно и легко, как у прожженного козла, у него не выходит — просто научиться не может. Потом нужно найти место. Ни разу в жизни Мира не был у Ванька, а Ванёк — у него. Всё, что происходит между ними, запоминают только однотипные стены гостишек, достающихся им на ланах. Дота — это вообще единственная причина случания того, что случается, как и единственная причина, по которой они с Магой оказались знакомы — вот такая вот двусторонняя, обоюдоострая ирония. Никто не задаётся пошляцкими к-тебе-или-ко-мне-вопросами, Ваня просто молча кивает на лифт и ведёт, идёт чуточку впереди, не оглядываясь, исполненный такого достоинства, что Кейт Миддлтон бы позавидовала. Дверь хлопает за спиной без лишней драмы, запирая их обоих в клетке, и Мира приваливается к ней, глухо стучится затылком изнутри. Почему-то никогда и никто на этот стук не отзывается. Даже он сам. Странно, разве нет? — Пассивный ты какой-то сегодня. Чё, у Аме недостаточно насосались, не завело? Хотя, странно, вы ж у всех по очереди приняли. Ваня сучит, скалит мелкие, как у хорька, зубы, а глаза горят. Нехорошо, вязко, терпко, липко даже как-то светятся. Кажется, это начинает поднадоедать. В первый раз, когда они сцепились, было не так — ярость была чище, руки Вани — наглее и отчаяннее, выглядело так, будто он себе прикосновения и внимание выдирает, зубами выгрызает, что ему надо больше жизни. Сейчас это сытая, знающая весь декор конечной станции поезда блядь. Пластиково у него всё как-то выходит. Совсем не живо, но от того — не менее необходимо. — Ебало завали, — лениво, нехотя отмахивается Мира, ещё чуть плавнее растекаясь по плоскости двери. Дудку из кармана тянет тоже лениво. И затягивается так же, и выдыхает пар — неторопливо, нервически щурясь, всматриваясь, вслушиваясь в то, как внутри беспокойно копошится что-то и начинают складываться тяжёлые-тяжёлые брёвна для будущего костерка. — Знаешь, как я охуел, когда понял, что мы вас обыгрываем? Трон ломал — уже хуй стоял, понятно было, что явишься. Явишься, блядь. Как будто это какая-то жизненная потребность, как будто это что-то, что можно заранее предугадать — нет, нихуя, не было такого. Мира уверен: это всегда ёбаный случай. Поэтому молчит, губы недовольно жмёт и руки на груди складывает, всем своим видом подталкивая: «Ну, давай, Ванько, ещё что-нибудь покажи, не жжётся пока». — Ты смотри… — пробует Ваня снова. На кровать плюхается, тишку форменную стягивает. Мерзкая синтетика скользит по коже с шорохом, продёргивающим до костей, почти физически неприятным. Мира видит его — тонкого, хрупкого, фарфорового, знакомого до градусов угла, под которым острые кости позвоночника ломаются в оргазме, такого непохожего на всю ту текучую, медовую мягкость, которую Мага ему изо дня в день отдаёт. И хорошо, что не похож. Был бы хоть чем-то — Мира бы ёбнулся в попытках оправдаться. — Играть так будете, и чё потом? Смотри, я и на Рияде тебе дать планирую. Ну, вы же всяко и там проебёте, да? Три «п»: плохо, пресно, плоско. За столько времени, думает Мира, Ванька мог бы и выучить, что на самом деле срывает ему тормоза, но почему-то из раза в раз жуёт абсолютно юзлессную пластинку. Хотя почему «почему-то»? Ответ простой: каждый раз Ваня надеется избежать его имени. Биение мысли в светлой по сути, но совсем не светлой по факту голове он практически натурально видит. Пальцы делом заняты, штаны стягиваются с колючих коленок, но зато бьётся венка на лбу, закладываются морщинки у глаз; так и хочется сказать — Ванько, ну, расслабься, а то таким и останешься, никто на тебя не посмотрит. — Молчуна сегодня пикнул себе, да? Ну, окей. Ваня успевает напробоваться и раздеться полностью, у него стоит уже — член, небольшой, ровный, трогательно розовый покачивается легонько, не прижимаясь к животу, грудь вздыбливается от тяжёлого дыхания, а Мира за это время только ещё пару затяжек делает. Позиция заранее проигрышная, Ване очень нужная: он надвигается, до смешного больше и выше казаться хочет, плечи воробьиные раздувая, и голову на сторону клонит по-змеиному. Типа это у него тут всё под контролем. Типа это он правит бал. — А чё Мага у тебя там? Контракт-то ещё не разорвал, нет? Арбузами с равагой в рошпит кидаться так дальше будешь — съебёт, сам решит, виноват во всём. Наплакался тебе уже? Дальше можно не продолжать. Достаточно первого вопроса, достаточно одного волшебного слова, и тени у Миры на лице становятся глубже. В мятых полосках на лбу — расплывчатые картинки, на которых Мага ушедший глубоко в себя и отказывающийся подниматься с кресла, в заломах у рта — бесконечное «всё нормально, Мир, да не буду я ничего такого делать», в гармошке кожи на переносице — каждое услышанное «не понимаю, я не понимаю, почему так, сука, ты понимаешь, я разучился, я вам нахуй тут не нужен». Мира весь — про Магу. Мира болит за него, злится за него, яростно дышит и рычит тоже за него, на негатив неспособного просто по факту своего существования. Мира с чужой болью на «ты», но это вообще, совсем, абсолютно никак не позволяет научиться с ней справляться, особенно когда собственной ненависти хватило бы на двоих сполна. Мага — что-то изнеженное и хрупкое, что Мира ежесекундно и ежечасно боится сломать в своих огромных, грубых руках. А трогать надо, надо обязательно, хотя бы для того, чтобы починить — но не сейчас и не так, когда огромное, прогоркло воняющее, отдающее палёной резиной, свежим асфальтом и ацетоном чувство давит на кадык и пытается распополамить тело. — Заткнись нахуй, — шипит Мира, меняясь в лице так органично, так выученно, как актёры вживаются в сотни раз сыгранную роль перед выходом на сцену. Вот теперь — да. Теперь въебывает. Замахивается, и первый удар отдаётся звоном в собственных ушах. Нихера не хочется знать о том, что там чувствуют чужие уши — хватает того, что ладонь жжёт до омерзения хорошо, а лёгкие раскрываются в жадном, облегчённом вдохе. Башка с недостёртым оскалом отчаянно-ядовитым мотается в сторону, так, что подбородок чуть не в плечо упирается. Ваня вскидывается почти сразу — никогда не сдаётся быстро. — А представь, где он щас? Под одеялом спрятался, комменты листает, да? «Когда дизбанд», «хуйло на Коллапсе», или… Договорить не успевает — Мира хуярит снова. С другой руки, строго в обратную сторону, до хруста шейных позвонков на развороте. Ручищи у него огромные, пальцы длинные, ладони широкие, такие, что попадают сразу везде, и по уху глушат, и в челюсть влетают. Захоти только, и всё Ванькино лицо уместилось бы в две ладони, гладить его можно было бы целиком сразу, но не за тем оно, нежное и точёное, так сильно требуется. — С-сука, ну ты и… Мира смотрит, как Ваня, дезориентированный и спешно пытающийся взять себя в руки, на месте шатается, но упирается — не падает на колени так уж сразу, совсем по-блядски. Терпит, вот, шипит сквозь зубы, щеки трогает горящие пальцами, а его самого — взглядом насмешливым и колючим. — Пиздец же, Мира, только слово про него скажи, да? Чё к нему тогда не идёшь, раз так? Не успокоит, не пожалеет что ли? От третьей пощечины лопается старая трещина на губах. Кожа пачкается в красном. Капли совсем крохотные, увидеть можно, только если приглядеться, но Мира всё равно то ли от картинки, то ли от запаха, то ли от влажности просто дуреет, взрыкивает и пальцы до хруста стискивает на коротко стриженой макушке. Чётвертая. Пятая. Шестая. Звонкие, оглушительные. От них не отвернуться, их не задоджить. Каждая кровь ядовитую и чёрную сердце заставляет качать активнее, каждая понемногу в Миру вдыхает жизнь яркую, яростную и злую, снижает вероятность взрыва. Все его тело — ебаная атомная электростанция, которую постоянно надо остужать. Мира дёргает за волосы — Ваня послушно валится на колени и голову задирает. А в глазах — ад, лесной пожар, по силе и мощности только с его, Мириным, сравнимый. За него когда-то и удалось зацепиться так фатально; стало просто вдруг, в один момент ясно: с ним можно, он поймёт. Ни к каким «бэ», «дэ» и прочим «сэмам» нельзя относить ничего из того, что он делает — это живая, кипучая, изнутри выжигающая ненависть, просящаяся наружу, разъедающая изнутри и оставляющая одни только обглоданные кости. Умный психолог советует Мире дышать по квадрату, заниматься спортом и, в крайнем случае, бить посуду, но лучше — рационализировать свои эмоции, чтобы выразить их более экологично. Умный психолог не знает, что каждый такой раз Мира, сто, тысячу раз повторив про себя все имеющиеся причины своего состояния, возит по ковру точно такого же ебанутого, до глубины души ненавидящего себя пацана, пока от коленей не останется одно только мясо. — До сих пор н-не вижу энтузиазма, — хрустит голос Ваньки, вздёрнутого за скальп, и запинается, когда зубы клацают от нового рывка. Мира делает выдох — воздух кипячёный, обжигающий, и понимает в очередной раз, что за каждое такое новое движение лёгких готов платить триллиарды любых человеческих денег. Он молчит. Всегда почти молчит, говорить ему и не надо: достаточно сдёрнуть спортивки на бёдра и ткнуть острый нос в пах, обтереть лицом об стояк, текущий и мокрый. Как бы ни выеживался, как бы ни думал, что всё это уже начинает настоёбывать, стоит всё равно крепко — хоть гвозди ебашь, но пока только головкой шлёпает по высунутому языку и слушает жадный, голодный скулёж. Знает, как Ване нравится. Не так, как Маге — не мягко, деликатно, глубоко и медленно-медленно, а так, чтобы слюна со смазкой смешивалась и в пену взбивалась, на губах клубящуюся, от того, как много и резко. Всё взаимно. Он из Вани человека вытрахивает. А Ваня из него человека делает. Дальше — проще: сжать затылок, насадить на себя до хлюпа, пока нос не сомнётся об твёрдую кость, толкнуться ещё немного глубже. Ване не надо дышать, не надо вытирать слёзы и сопли, не надо подбирать текущие прямо на пол капли с подбородка — Ване надо просто не быть, Мира достаточно благодарный, чтобы эту услугу ему оказать. — Растянутый уже? — хрипит Мира, стаскивая покорный, безынициативный совершенно, резиновый практически рот с члена. Он не знает, что Ваня видит в его глазах, но это что-то действует безотказно. Заставляет воздухом захлебнуться, зажмуриться, кивнуть размазанно, нечётко, вихляюще. — Ну какая же шлюха, Вань. Давай, п-показывай. Никаких кроватей. Кровать — для тех, кого любят, кого, как Магу, неотвратимо заботливо вжимают в пушистый матрас, обнимают и берут, словно самый ценный на свете дар, с дрожью в пальцах и пёсьей преданностью в выражении лица. Ещё один удар роняет пустую Ванину башку ему же на грудь, толчок вынуждает упасть. Сантиментов нет. Россказни про то, что взаимозаменяемых шлюх берут только раком, остаются для тех, кто их сочиняет — Мире нравится видеть, как сильно Ваня не похож на Магу, нравится знать, что кому-то надо сломать себя настолько же сильно, как ему — сломать кого-то. Тело чужое пластилиновое, неживое почти, одни глаза горят так, что в каждом зрачке — по табличке, справа — «ещё», слева — «сильнее». Колени вздёрнуть на плечи, пальцы стиснуть на цыплячьем горле пониже кадыка, там, где ключицы начинаются, где ещё насмерть придушить нельзя, и — они оба знают — больше не размыкать насовсем, пока всё не кончится. Мира его даже не проверяет. И почти себя не ненавидит, потому что это почти не насилие: Ванька вскрикивает пронзительно и остро, закатывает глаза, как блаженный, когда задницу распахивает член — сам, сука такая, специально растянулся не до конца, чтобы ещё больнее, ещё острее, ещё ярче. Однажды из-за этого долбоёба порвётся уздечка, но не в этот раз. Ждать не хочется. Внутри тесно, мокро — смазки хоть залейся, мышцы дёргаются хаотично, просят, и речи не идёт о том, чтобы дать привыкнуть. Мира в чужое тело врывается так, словно берёт его на таран, до гулких, отвратительных шлепков и боли в прогнутой пояснице, продираясь сквозь пелену всхлипов и сорванных, ноющих, на свист пуль похожих стонов. Их слышать — тоже никакого желания, раскрытая ладонь прямо в губы влетает, заставляя заткнуться. Мира пальцы ему в рот напихивает, сразу три и до горла, пока другой рукой крепче шею сдавливает, и выбивает рыдания глухие и булькающие, облегчённые, истеричные, требовательные. Ванька что-то сказать пытается. Не сразу, через десять, двадцать глубоких и рваных толчков. Это ясно только по вибрации вокруг костяшек, по шевелению языка, вылизывающего костяшки, но распознать удаётся; стоит дать такую возможность, и становится слышно только одно бессмысленное, блядское, полубезумное: — М-мало… Мало, сука, дай ещё. Мира останавливается на мгновение и стирает с лица градом льющийся пот. Душно, вязко, грязно, воздуха не хватает, сердце стремится к инфаркту, как малолетки из тиктока к суициду, где-то на другом этаже, в другом номере наверняка уже спит Мага, и всё это — не причина, чтобы не складывать Ванька пополам практически, в какую-то унизительную ракушку, и не обдирать его лопатки от ворс ковра дальше. Раз мало — значит, нужно дать больше, и он вталкивает вместе с членом пальцы сразу по последние костяшки. Когда плотный туман — взвесь пота, выделяющихся сквозь поры эмоций и местной пыли — раскалывает пронзительный визг, Мира чувствует себя живым. От него остаются синяки на шее и бёдрах, разбитые губы, растянутая и никак не закрывающаяся дырка, белёсые лужи на полу. От него остаётся полуживое тело, в котором — ни грамма сознательности. А больше — ничего, и это самое главное. Уходя, Мира всегда перекладывает Ваню на кровать. Обтирает полотенцем или краем одеяла, как уж получится, но приводит в порядок хоть немного и даже ставит бутылку с водой на тумбочку — всё-таки не ёбнутый зверь. Но уходит он всегда, натягивает шмотки на потное тело, собирает всё лишнее и уходит, игнорируя царапающий позвоночник пристальный, жалостливый, цепкий взгляд. * * * В их общем номере сопит Мага. Мира прокрадывается в душ пакостливой кошкой, смывает чужую смазку и слюни, полощется так тщательно, будто он — хирург, и ему вот-вот понадобится начинать операцию. Вычищает всё, чтобы даже под ногтями не осталось никаких улик — эпителия там, или что ещё собирают у преступников, и только после этого заваливается рядом, виновато и ласково приникая к мягкому, тёплому, разнеженному телу сквозь одеяло. Ему тихо, чертовски тихо и легко, нигде ничего не жмёт и не беспокоит — можно о Маге снова заботиться так, как умеет, не боясь сорваться и навредить, переломать хрупкую, чуткую психику, на него самого настроенную лучше самого чувствительного радара. Так ужасно легко уснуть — стоит просто вздохнуть поглубже мешанину из шампуня, одеколона и сладковатого кокосового крема для тела, и это — самый лучший план. — Опять у него был? Мага звучит слишком бодро и ясно — перепутать невозможно. Даже если бы он вдруг решил в ночной тишине пострелять без глушителя, это не прошибло бы Мире внутренности настолько болезненно и страшно. Он костенеет и хлопает ресницами в густую темноту, в Магин затылок, перестаёт дышать и по-идиотски думает о том, что, может быть, тогда у него получится лучше притвориться спящим? Мага ворочается. Не поворачивается лицом, наоборот — неуютно натягивает одеяло выше и, кажется, не дрожит совсем, в отличие от Миры. — Я видел. В прошлый раз. Уже не помню, когда. Сначала не понял, думал, он просто пялится, а потом синяки увидел, и как ты на них смотришь. Ну и понял. — М-мага, я… — Мира. Они перекликаются хором, имена и голоса смешиваются, всё внутри у Миры сжимается до ледяного комочка, до твёрдого снежка с сюрпризом внутри — куском бронебойного льда, который способен разнести всё вообще до самого основания. — Помолчи, Мир, — просит Мага, и Мира захлопывает пасть точно так же покорно, как только что Ваня подставлял ему жопу. — Я тебя люблю, знаешь? Спустя несколько лет в отношениях такие фразы имеют все шансы звучать в виде обвинения. И так оно, по факту, есть: у Маги голос срывается на ноты тонкие, высокие, осуждающие. Мира от них съёживается и побитой собакой тычется носом между чужих лопаток, еле находя их под слоями одеяла и одежды. — Я тебя люблю, — звучит ещё раз, твёрже и собраннее. — Я читал, это, ну, типа… Сублимация, да, получается? Он же тебе не… — судорожный вдох, всхлип; Мира только в этот момент понимает, что чужие слова влажные, звонкие и хрупкие, что Мага вот-вот разревётся, и от этого себя мучительно хочется выбросить на помойку за шкирдак. — Он же тебе не нужен. Только вот… Что вы там делаете. Я же так не могу. Мне же не нравится. Я же тебя такого боюсь. Мага судит их обоих, и в первую очередь — себя. Так же, как Мира только что хуярил Ваньку по щекам, избивает себя словами, скручиваясь в улитку, вместо панциря у которой — кусок тряпки. — Если тебе так н-надо, — голос звенит опасно. У Миры под рёбрами калёный обруч застёгивается, дышать больно от него становится, ему кажется, сейчас всё оборвётся, сейчас Мага велит ему валить на все четыре стороны за тем, что ему там надо, а ведь ему ничего не надо кроме того, чтобы их от собственной ебанутости уберечь. Но, оказывается, зря. Оказывается, Мага набирается сил, чтобы выдохнуть совсем другое: — Тогда ладно. В эти слова не верится. Они не укладываются ни в голове, ни вдоль спинного мозга, не умещаются никуда, и только просторный, свободный, согласный Магин вздох собственные лёгкие размораживает немного. Мира тянет руку на пробу — опускает её легонько Маге на бок, словно разрешения спрашивает. Реакции не получает. Обнимает крепче, притискивает к себе, и снова — ничего, мягкое обычно тело в его руках звенит перетянутой струной, так, что ясно: там, внутри, кровью обливается совсем запутавшееся в себе сердце. Губы целуют взъерошенный затылок. Мира дышит в жёсткие волосы легко и тепло, обвивает Магу руками и коленями, встряхивает совсем немного, просит, вымаливает хоть что-то, хоть какой-то отклик, и уже разлепляет пересохшие губы, чтобы позвать, но что-то, очевидно, щелкает в Маге, и всё прекращается. Мышцы под руками расслабляются одним усилием воли. Мага растекается и льнёт к нему спиной, лицо отворачивает, прячет в подушке, наверняка уже сырой от слёз, но хватает его за руку сам и ею же укрывается. А потом повторяет шёпотом так, как революционеры на плахе вспоминают собственные лозунги: — Я тебя люблю, Мир. И Мира отзывается, вдумчиво и медленно вжимаясь губами в трогательно мягкую шею. Внутри воцаряется странная, блаженная и болезненная одновременно тишина.