Какое противное чувство — тоска

Почему-то как только Достоевский приходил на это кладбище, сразу сгущались тучи. Брэма, по предсмертной записке, похоронили на его родине, но было сложно это принять. Было сложно принять тот факт, что его вечный возлюбленный, его вечный вампир мёртв. Нечисть же вечно жить должна? Но видимо нет. Фёдор вновь приходит на это кладбище. Первый тёплый день. Первый майский день. Было солнечно утром, а под вечер уже гроза. Казалось, даже небо злится на Достоевского за такое преступление — убийство любимого. Да, это была цель, да, эта была часть плана, да, об этом знал Стокер. Но всё равно он до конца не верил, что Фёдор поступит так. Вот отвратительное свойство этой бренной человеческой оболочки — вечно сожалеть о чём-то. Достоевский не может себе простить, что поругался с ним в тот день. Что как-то пытался угрожать. Что сказал, что лучше бы не встречал его в тот далекий семнадцатый век, когда ещё никто и думать не думал о нечисти. Ну может и подумывали, но без всеобщей огласки. Зачем брюнет тогда ляпнул, что лучше бы ушёл тогда блукать дальше, в тот день, когда Стокер любезно подобрал его и обогрел? Почему Фёдор сказал, что лучше бы он ушёл к той девушке, а не оставался рядом с вампиром? Да, он гений. Но наравне с этим он последний кретин. Сейчас он хотел лишь отмолить свою душу у ног Брэма, вновь коснуться мертвенно-холодных рук губами, чтобы его, с длинным, тяжелым и вовсе ненужным вздохом простили. Чтобы он как и раньше смог прижаться к возлюбленному и молить о прощении. Фёдор хотел забыться в руках у нечисти как и раньше, но поздно думать об этом. Поздно. Опоздал. Забыл сказать, что любит. Сухой, даже не растрепавшийся, букет из собранных ветвей акации до сих пор лежит тут, у этого тяжелого надгробья. Оно не сможет быть тяжелее, чем вся тоска, скопившая в Достоевском за эти пару лет. Тоска-то громадная, не знающая границ. Лопни грудь брюнета, где гнили останки души, и вылейся из нее тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но, тем не менее, её всё равно не видно, взглянув на Фёдора вот так. Она сумела поместиться в такую ничтожную скорлупу, что её не увидишь днем с огнём. Да. Она огромней мирового океана, но выливается лишь капля, одиноко стекая по бледной щеке. Фёдор шмыгает носом и мысленно даёт себе пощечину. Звучат даже слова, услышанные от… Он уже даже не помнит от кого. Помнит, что плакать — плохо. Но всё равно Фёдор опускается на колени, марая белые брюки, и обхватывает каменное надгробье. Оно холодное. Прямо как Брэм. Под коленями шелестят ранее приносимые цветы и ветви — ветви ивы, кипариса, скромные ландыши, несколько белых лилий, ветви бузины, — а у Достоевского тоска превратилась в ливень и побежала по щекам. "По щекам, да и в душе, побежал вдруг тоже ливень". Фёдор не помнил, откуда цитата, но лишь она пришла на ум. Но, не смотря на неё, он жмурил глаза, прерывисто выдыхал, но не проронил ни единого скулежа. Брэм не любил лишнего шума. И даже погода стала сопереживать несчастному человечишке, который не мог и вдохнуть свободно. Полил такой же сильный ливень, как и на щеках. Где-то гремел гром, навевая тянущую вниз ностальгию про тот вечер. В тот день тоже была непогода. Но был камин и невероятно холодный собеседник. Холодный лишь внешне, а вот в разговоре был жарче металла в печи кузнеца. Тот вечер был невероятно приятным. Слишком. Он мог быть сном, грезами, да чем угодно! Но не был он похож на реальный. Не был и всё тут. Но сейчас, задыхаясь в немых рыданиях и обнимаю чёрный камень, который так жестоко обозначал, что вот он, Брэм, вот он, мертвец, под землей схоронен, Фёдор понимал, что за всё это время, за всю эту чертову вечность, которую они разделили на двоих, он так и не сказал напрямую эти три слова. Нет, он понимал, что Стокер не глупый, что он понимает все эти закрученные сравнения, метафоры, гиперболы и наоборот, литоты, но всё равно совесть — лишь только названнный и придуманный простыми людьми термин для обозначения самоукорения — так и пилит черепную коробку, вскрывая чувства и заставляя дрожащие всхлипнуть. Он любил. Любовь ещё, быть может, да даже и без быть может! Любовь не угасла в останках души! Он не Пушкин, чтобы сегодня любить одного, а завтра — совершенно другого. Честно, даже познакомившись с сами Александром Сергеевичем, Достоевский не мог найти в нем нечто примечательное. Он не был нечистью. Он не был бледным. Он не писал загадочные романы с множеством отсылок на собственную жизнь, чтобы люди думали, что да, он действительно Человек, да и ещё Человек уникальный. Ничего подобного. Ничегошеньки, ни капельки в нем не было того, что было в Стокере. Вероятно, это больная зависимость, но Достоевский не хочет думать. Он не считает ее таковой. Его любили в ответ, пусть и по-своему. Почти съедая, но его любили. Он любил и был любим. Но сейчас Фёдор просто воспользовался этим. И уже который год укоряет себя за это. Он до сих пор не достал неведомо откуда эту книгу. Но теперь у него есть самое яркое желание, которое осушает слёзы и заставляет тоску свернуться в груди и чуточку уползти от мозга. Он очень хочет воскресить Брэма. Это его самая главная цель. Алые маки с лёгким, даже наркотическим ароматом оставляются заботливой рукой перед надгробьем. Достоевский ласково целует крест на камне, не боясь что-то подхватить, и начинает читать молитву за упокой души мертвого на том свете. Конечно, Бог — очень странное создание с слишком странными мотивами, но душа Брэма всё ещё важна для Фёдора. Как и месяц, так и год назад — вот что неизменно. Он встаёт. Ливень уже подуспокоился, оставляя после себя лишь напоминание в виде приятного запаха и свежести. Но вокруг всё ещё пасмурно, от чего Фёдор поплотнее запахивает плащ и идёт по направлению к церкви — поставить свечу. Алую, как кровь. Алую, как их неоднозначная любовь. А затем стоило бы и вернуться в дом, и обогреться, и чая выпить. А заодно и перечитать все рукописи своего уже мёртвого возлюбленного. В память. В память об их вечной любви.