Сердце дракона

Воинам - слава, трусам - позор. Честь по чести. Долго ль ещё нам жить под чужим началом? Чтоб заикнуться единожды хоть о мести, стоит сперва рассказ повести о малом, ведь что до владык тем, кто веками под гнётом злобного зверя, что смерть изрыгает пастью. И гнев проскочил тонкой отчаянной нотой: тварь не должна иметь над народом власти. А ещё сердце подобных рептилий ценят. Так что, воин, раз вызвался - не убойся. Если справишься - тварь убьют иль сковают цепью; если же нет - прими, позабудь, упокойся. И если падёшь, ну, что же, многие пали, может, жена поплачет в сторонке месяц. А там, на горе, тропу застилает падаль; лапой ворОны пустые глазницы месят. Мне маг говорил, что, мол, бояться не стоит /как сказать маг... местный старик-колдунишка/, но на вершине, плотно укутанной зноем, тварь погубить для меня оказалось - слишком. Сердце дракона добыть - то поступок редкий. Лишь поднявшись, я сразу причину понял. Нам говорили, склон устилают объедки; оказалось, что всё было честным боем. И я не нашёл там яростного оскала, когтей, что в своих сказаньях воспели предки. Увидев глаза со взглядом древней, чем скалы, вдруг ощутил себя, будто попался в клетку. Он не хватался за меч или лук и стрелы. Я думать стал, где же вдруг мог ошибиться. Разум и сердце мои отказались верить, что мужчина - тот кровожадный убийца, коего бабки в деревне крестясь вспоминают, а мужики клянут третьим бранным словом. Шёл на вершину, почти ничего не зная, и ко всему готов был, но не к такому. Он усмехнулся невесело, кривовато: «Что же ты стал? Драконов ещё не видел? Пойдём на мечах, хоть тебя укрывают латы? Может, что-то новее, чего не видел?». Взглянул на меня глубоким, пронзительным взглядом, а я застыл, не в силах промолвить слово и понял тотчас, что золота мне не надо, ведь человека видел без умысла злого. Мы распрощались после долгой беседы /Вистиас ведь ни вина не жалел, ни баек/, вернулся в деревню назавтра уже, к обеду. Только собаки встретили дружным лаем. Как оказалось, меня помянуть успели, уж не ждали вновь повстречать живого. Все шутили, что я испугался зверя, долго ещё не стихал насмешливый хохот. И всей деревней меня заклеймили трусом. Шутили, мол, не умри, коль увидишь зайца. О том, что дракон их съесть мог одним укусом, говорить не хотел никто /или просто боялся/. Воинам - гибнуть, трусам - остаться живыми. Так было всегда и остаётся поныне. И пусть мне пришлось покинуть места обжитые, зато я один знаю драконье имя. /Я уж много веков не был у той скалы, но тогда одна лишь мысль помогла согреться. Он мне поведал: если помыслы будут чисты, то и в тебе забьётся драконье сердце/