Проблема

      Букет красных роз, который кажется до жути избитым и ленивым жестом внимания, который тонкой кистью указывает на собственное сердце, страдающее так долго, бесхозно лежит в руках. Алые капли от шипов не привлекают внимания. Мысли витают вокруг иного — должен ли он быть тут.       Должен, раз приехал. Должен, раз бредил об этом моменте каждую секунду, не забитую работой и бесконечной макулатурой.       Бесконечное по праву принадлежит только ему — только парню с худощавыми, холодными до озноба руками.       — Дай мне согреть тебя.       — Догонишь?       Парню, зависимого от керамики и курения. Он ведь даже лично сделал пепельницу в форме сердца, заставил Хисына выкрасить её в кровавый и на суперклей прикрепить к наружной стороне входной двери. Каждый раз, выйдя из лифта, он с довольной улыбкой тушил окурок о сердце и заходил в дом. Не стоило этого делать, да? Даже чисто метафорично — не нужно было марать это сердце.       Проведя пальцами по всё ещё глянцевым краям, Хисын с сожалением и тянущейся жалостью к самому себе и этому подбитому сердцу замечает отсутствие пепла в сердцевине.       Курить бросил? Да неужели.       Один стук в дверь ничего не решает — не решают и сотни километров расстояния, не решают и прожитые по отдельности минут. Поэтому Хисын достаёт ключ из-под потрёпанного коврика и заходит внутрь.       От запаха, его запаха — даже немного их запаха, — продолжает стоять на месте посреди тёмной прихожей. Спустя несколько минут он всё-таки двигается — находит вазу по памяти. В ней всё так же звенят на дне ракушки, привезённые из Пусана, но больше морем не пахнут. Теперь дом пропитан ароматом вина и сигарет.       Оставив букет на столе у кофемашины, всё же закрывает входную дверь и включает слабый свет — красный. Он любит красный. Они его любят. «Они» же всё ещё существуют?       Если нет, может ли Хисын снова выиграть его в карты? Снова попасть в ту странную университетскую компанию, снова напиться соджу с пивом до тошноты и горького привкуса, снова усесться играть в эти карты на желания, а когда всё-таки выиграет первую в своей жизни победу — ведь дуракам везёт, — решиться позвать его с собой. Вот так вот просто. С собой.       — Я хочу уйти с тобой.       — Сейчас?       — Да.       — А куда?       — Это важно?       — Нет. Пойдём.       А потом рассказывать всем, что любовь с первого взгляда вообще-то существует. Не расставаться почти целый месяц после первого касания, рисовать сердца на запотевших окнах, красить губы бордовой помадой и пачкать конверты с милыми и честными записками внутри — это нормально. Это правильно. Так и должно быть.       Не должно быть то, что случается после: взросление, первая работа, открывающиеся возможности и не для обоих одинаково. Кто-то всегда что-то теряет, кто-то приобретает. Хисын только лишь теряет, потому что хочет лучшего. Но лучшее, что может быть в его жизни, — это только широкая улыбка, когда ты приходишь домой с бутылкой вина и пакетом аромасвечей, потому что он их любит. Делать всё то, что он любит, и радоваться от этого намного больше.       Хисын просто надеется на то, что колода игральных карт сыграет и в этот раз в его пользу. Даже если Джейк вернётся домой не один. Даже если он уже давно счастлив, ведь именно это они пообещали друг другу, когда расставались, не требовать друг от друга верности и конкретики. Хисыну нужно было уехать — Джейку не нужно было его ждать.       Но… сейчас не ждать уже нет сил. Он хочет попытаться снова. Пусть это и не будет точной копией прошлого, пусть, если это всё-таки возможно, их новая фарфоровая пепельница будет самой убогой настолько, насколько это вообще возможно, чтобы никому не показывать: чтобы хранить на самом видном месте, чтобы под замком и сигнализацией; чтобы снова, чтобы вместе.       — Привет. Долго ждёшь?