Мадам Поппину умерла

— Это так странно, — говорит Симон, — когда умирают учителя. Не птицы и звери, не друзья, а именно учителя. У него серое лицо, кажется, даже рыжий затылок чуть блекнет, Икар вместе с ним прислоняется к какому-то техническому зданию, они гуляют, воспитанникам старшей группы это разрешается, хотя и не в таких районах, и не по одиночке, и не без воспитателя, но Симону плевать, что возбраняется, а что нет, тем более сейчас, когда весь интернат молчит, вряд ли его будут ругать. Отсюда можно дойти и до дома Икара, нового, с крутым отцом-полисменом и чертовски умной сестрой, не старого, пропахшего пивной кислинкой, здесь уже видна наземная линия электропоездов, Икар достаёт из кармана конфету в коричневой обёртке, вся пачка у Симона, иногда Икару кажется, что тот только ими и питается, и засовывает конфету в рот. Манго и апельсин, этот тропический микс неповторим, сок и химия разъедают язык, «хочешь цитрусовую? у меня есть ещё одна», и грустный Симон мотает носом, проносится электропоезд, быстро, словно на первой звуковой скорости, и окошки мелькают настолько часто, что сливаются в одну синеватую полосу. Город двигается вокруг этой низины, город течёт током по проводам, бьётся колёсами автобусов и такси, звенит тормозами машин, и «не беги, Пьер, не беги!» — мамаша переводит сына через дорогу в километре от Икара и Симона, нет, они не слышат слов, Икар их додумывает. Икар слышит звук у левого плеча, он хочет сказать что-то ободряющее, но долго формулирует мысль, поворачивает голову от стремительно вращающегося города и видит, как Симон закуривает. Это значит, что ему больно. В последний раз он курит, когда узнаёт, что предки не следят за его любимым псом, нет, он не был их домашним животным, просто ошивался в том районе, белая, как айсберг, бродяжка, Симон часто кормит её и в каждом письме просит мать ничего ему не слать, но выкладывать на одноразовой тарелочке хоть что-то, хотя бы воду в жаркий день. Можно же покупать паштет, пусть самый дешёвый, или оставлять объедки, куриные кожицы, и иногда трепать пса за ухом, так он запомнит, где его могут покормить, но нет, теперь нет ни собаки, ни мадам Поппину, которая говорит, как ткёт паутину: «все животные попадают в рай, Симон». «С чего ты взял, что пёс умер?» — спрашивает Икар, а Симон отвечает: «с того, что мама написала, что он не приходил недели три», Икар принимается доказывать, что, возможно, псу в кои-то веки везёт, и его забирают к себе какие-нибудь любящие люди, случаются же такие радости, вроде и случайности, а вроде и что-то запланированное, только не тобой, а облаками, этими мягкими небесными псами. Не всегда только горе выбивает почву из-под ног, иногда может и быстро виляющей собачий хвост, и чёрные глаза, и детское: «папа, ну давай оставим его!», и осознание, что ты ничего не можешь произнести, кроме «да». Симон на эту тираду уже открывает рот, хочет начать спорить, орать про отлов и психов, нелегально хранящих оружие, однако задумывается и говорит: «возможно ты и прав, Икар», однако не перестаёт курить, как и сейчас, он втягивает и втягивает в себя дым, Икар наблюдает, как рыжеет кончик сигареты, словно глаз, а затем гаснет. Дым не сладкий, а горьковатый, словно спалённая шерсть, Икар говорит, что не хочет пробовать, он грустит по-другому, если кто-то умирает, он начинает наоборот, жить, усердно и в три раза больше, чем обычно, наверное, это привычка, ведь после смерти мамы всё становится интереснее и быстрее, чем до. Икар сглатывает, от конфеты остаётся только привкус, тянет Симона за воротник, сначала ставит этим в тупик, обезоруживает, а затем окрыляет, когда касается губами сухих губ, и фруктовые конфеты, и горечь от дешёвой сигареты, и ладонь Симона на его спине, и бесконечная, бесконечная нега, ореховая нуга, растопленная карамель. Точно, вот на что похожи языки, на расплавленный сахар, они вьются, сплетаются друг с другом и образуют комок, если вдохнуть, то можно подавиться и задохнуться, верь ты или не верь в такие алхимические превращения. Икару кажется, что ни один шоколад, ни один леденец, ни фрукт или ягода не слаще этого укуса в нижнюю губу, который так любит Симон, Икар не понимает, как он это делает, как ловко оставляет отпечаток клыка, и главное, совсем не больно, не до крови, но ощутимо и вызывает мурашки, «вампир на минималках», Симон, вспоминая интересную книгу или тот очень красивый фильм, который так нравится Икару: «я буду твоим Лестатом». «Звучит угрожающе, но да, я явно Луи», Симон обычно усмехается после подобных фраз, и если целоваться с ним, то минимум полчаса и с очень короткими перерывами, ему вечно мало, даже когда губы саднят и начинают сильно болеть, но здесь и сейчас Симон отодвигается после обычного укуса и смотрит на Икара сверху вниз, боже, ну почему же он вырастает как башня линии электропередачи, а Икар словно остаётся так же, немного крупнее стула с высокой спинкой. Симон докуривает сигарету, последний раз затягивается и сворачивает шею бычку об асфальт, Икар трогает пальцами губы, они ещё не немеют, но уже ощущают поцелуй, немного печёт, но это приятно и здорово отвлекает от любой боли, наверное всех на свете, кроме расстроенного Симона. — Думал, ты сначала что-то скажешь, а потом полезешь целоваться, — и яркие голубые глаза смотрят насквозь, взгляд и слова словно брошены вскользь, но на самом деле значат много, ужасно много. — Странно, что ты предпочел просто обжиматься в трудный момент. «Эй! Ты чего?!» — хочет крикнуть Икар, но Симон отворачивается, отдушка от фруктовых конфет и горького дыма уходит вместе с ним, прочерчивает кривую у самого носа Икара, и тот понимает, что Симон прав, придется формулировать свои мысли в слова. Это жутко сложно и даже как-то неудобно, Икар как-то говорит, что у него в голове не ровные строчки букв, как в книге, а плазма, огонь, и поэтому он не может собрать его воедино, он каждый день вынужден быть глотателем огня, хотя до смерти боится ожогов. Тогда у него грипп и Реймонд забирает его с занятий, Икару то смертельно жарко, то холодно, но он мало помнит из того школьного дня, но вот эта «плазма в голове» остаётся с ним навсегда. Симон чуть отходит ближе к поездам, смотрит на быстро сменяющие друг друга составы, Икар обращает огонь в слова, неспешно и постепенно, но у него получается, хотя не так уж и неспешно, успевают проехать только два высокоскоростных поезда. — Мне тоже больно из-за смерти мадам Поппину, она была и моей воспитательницей тоже, пускай и не очень продолжительное время, и я прекрасно понимаю, что чувствуешь ты. Мне грустно, мне чего-то недостаёт, словно вырезали кусок, аккуратно, ножницами, мне тоже страшно — кто теперь займёт её кабинет? Хороший ли человек? Она была таким чудесным педагогом, знаешь, даже в новой школе не встречал такого доброго и отзывчивого, как она, да, есть похожие, но не настолько. — А её наряды, — продолжает Симон, — то строгая католичка, то английская студентка в шестидесятых годах, то простое платье, но чёрное и словно парчовое, её будто бы описывает Агата Кристи, знаешь истории про мисс Марпл, она их так любила… У Симона срывается голос, немного молчат, Симон тянется в карман за пачкой, за ещё одной сигаретой, но Икар перехватывает его руку, Симон не вытягивает ладонь и они продолжают стоять так, держась за руки. Симон смотрит на сцепленные руки и плавно переводит взгляд на Икара, он смотрит исподлобья, но мягко, не так, словно хочет драться, Икар всегда удивляется — сколько разных взглядов может быть у человека, сколько разных взглядов может быть только лишь у этого человека. — Прости. Не знаю, зачем вспылил, — говорит Симон. — Пустяки. — А ещё я не знаю, как теперь быть, если я зайду в её кабинет, никто же не скажет: «вижу, ты опять рассержен или подрался», если зайти сейчас, то он вообще будет пустым, знал бы ты, как хорошо мистер Поль прячет ключи, так, словно не знает, что один вид её пустого кабинета разобьёт всем нам сердце. — Разве не мисье Поль займёт её место? — Не факт, он, конечно, может, хотя скорее всего пришлют более опытного, Поль никогда не был директором организаций, это сложно. Он же учитель начальных классов, не знаю, может быть, его образования не достаточно для такой должности. — А Рози? — Рози не учитель, а воспитатель, точно не получится. Икар тяжело выдыхает, так никогда, ни разу в жизни не делает мадам Поппину, она всегда дышит размеренно, или не дышит совсем, она — паук, плетёт и плетёт, и терпеливо сплетает всех, кто попадает под её крыло. Из Симона она может сделать ни озлобленного на всех взрослых драчуна, а простого молчаливого мальчика, отращивающего челку, что бы прятать шрам, Икар отпускает руку и касается его — как то Симон говорит, что это ощущается интимнее, чем секс, и Икар не знает, означает это «касайся так почаще» или «только в исключительных случаях», он смущается. Симон наклоняет большую голову, проносится ещё один поезд, Икар гладит Симона по голове и глубоко вдыхает, от Симона всегда, в любое время дня и года пахнет не сигаретами, дешёвым алкоголем и презервативами, как думают многие, когда видят его шрамы и «он часто лезет в драки», а фруктовыми жевательными конфетами. Именно конфетами, а не простыми мелкими жвачками или пастилками, выкорчёвывающими пломбы из зубов, такими крупными и завёрнутыми в крафтовую хрусткую бумагу, они более похожи на настоящие фрукты, Симон весь пропах смесью дыни и арбуза, Икар понимает, что никогда-никогда в жизни не пробует настоящую дыню. — Вообще-то сейчас не сезон, — говорит Симон. — они поспевают немного позже. Но что пудов раннеспелые сорта есть в торговом центре, том, что с той школой, где ты учишься, можем как-нибудь проехаться на электричке. — Только не электрички! — умоляет Икар с жалобными глазами жителя пригорода. — Могу попросить Реймонда, он нас отвезёт, а, ты не хочешь с госслужащим... Знаешь что, давай прогуляемся пешком. — Тут часа два... — И что? Пока можем, пока способны, будем ходить. Симон мягко смотрит на Икара из-под его руки, кажется ему правда нравится, когда ощупывают и гладят шрам на голове. — Резонно.