Звездочёт

      Спустя месяц коронованный молил о пощаде. Жестокая пытка хладнокровного Минки высосала из него все силы и закалила одновременно. Иджебраил вызубрил весь свод законов — казалось, что теперь эти постулаты единственные в его голове — священной Сикораксы. А ещё он не расслаблялся и глубоко анализировал каждое слово, ища лазейку для своего коварного замысла. К сожалению Покровителя, божество было необычайно умно и составило всё без единого промаха. Но у царя найдётся на него всякая управа!.. От его орлиного взгляда не скрыть, как Чимин постепенно ломается. Что же выйдет из него: злость или вся нежная подноготная?       Одно порождает другое.       Но сейчас нет смысла в том, чтобы продолжать дерзить истинному царю. Да и назад нельзя. Что-то такое случилось, что Иджебраил изменился. Его тактика приняла другой оборот.       С божеством надо идти на контакт.

— ☽ —

      Облачённые в тяжёлые сапоги ступни приземлились на перекладину балюстрады. — Красные подойдут?       Чимин оторвался от свитка и повернулся на голос. Минка спустился на пол веранды и сжал в руках тяжёлый букет красных роз, сдувая с лица тёмные волосы и отряхивая спавшее на глаза украшение. Было ветрено, так что его лицо было сплошь завешано тонкими прядями и лоскутом его скинутого на плечи тагельмуста.       Жрец поднялся с места и учтиво поклонился, раскрывая руки, чтобы принять подарок. Его лицо слегка выражало удивление и смятение, пока лицо узника суда источало свет и волнение. Сейчас он совсем похож на несмышлёного юношу с оленьими глазами, нежели на сурового мужчину, давящего подсудимых ударом своего молотка. — А у тебя был вариант лучше? — он повёл гостя за собой в пустой зал, где проходили чайные вечера. Было ещё рано. — Я думал принести белые лотосы, — мужчина в чёрных одеяниях следовал за Чимином, поспешно оглядывая дворец. — Раньше такого не было… — Прошло много лет с момента моего низвержения, так что у людей было полно времени отстроить такое великолепие, — он хмыкнул, освещая светом зал. — Правда, очень ляписто. — По сравнению с божественными дворцами из золота, это нельзя назвать безвкусицей. Все мы смотрим на мир под разным углом. Так что насчёт?.. — Если бы ты явился с лотосами, думаю, то счёл бы это за попытку признаться мне в любви. Сейчас многое приобретает иной смысл, так что я неосознанно бегу за взглядами современного мира. Хотя, если так задуматься, красные розы тоже выглядят не просто как красивые цветы… — Ничего подобного! — воскликнул судья и вытянулся по струнке. — У меня нет намерений оскорбить тебя, надеюсь, ты понимаешь… — Довольно, — отмахнулся Чимин, поставив букет в напольную вазу. — Что бы то ни значило. Я рад, что ты пришёл.       Минка улыбнулся, поправляя пояс одежд. Вскоре им пришлось сесть за стол и пуститься в беседу.       У судьи появилось много несчастных воспоминаний, и в большей мере они все связаны с голосом его старого друга, который давно перестал быть тем, с кем Минка был близок. Не подумайте лишнего, ведь все боги связаны. Кто-то сильнее, кто-то слабее; кто-то заботится о младших, кто-то кого-то любит, а вот Минка следовал за божеством Сикораксы долгое время, был напарником, близким человеком. В то время многое имело другой смысл, отличный от нынешнего количеством целомудрия, пошлости и ясности. Многие вещи утекли песком сквозь пальцы, смешались между собой с насыпями старых воспоминаний, и так больше никогда не выказывались. — Сколько будет гостей? — Ты мой гость, — кратко ответил Жрец и подарил мужчине улыбку, подцепляя пальцами гранаты в волосах. — Людям не стоит видеть сошествия узников понапрасну. Но не думай, что зал пустой из-за тебя. Я больше никого не приглашал, а в общей сложности… устраиваю себе развлечение в одиночестве.       Минка неудобно вздохнул и прикусил щеку, внимательно следя за визави. — Возможно, я в самом деле остался один, — он поднял взгляд на Минку и дрожащими губами улыбнулся, смахивая с лица наплывшее негодование. — Так что это привычка — никого не приглашать или совсем отчаяться и сделать только одно приглашение, чтобы искупаться в своём эгоизме и в одно лицо насладиться беседой. Послушать музыку… посмотреть на тебя, — Чимин говорит с робостью, прижимая к губам пальцы. Теперь он смотрит на былого друга с осторожностью. — Кажется, что ты так и остался прежним. Хорошим Минкой, благодетельным и справедливым. Совсем ничего не изменилось: даже взгляд. Ты всегда так смотрел на меня. Как на ребёнка. Даже когда ты надевал на меня кандалы и печать, смотрел в точности как сейчас, только без сожаления. Я знал, что ты зол. Правда, ты никогда на меня не злился, и я не уверен, верно ты поступал тогда или всё же мне стоило сгинуть под натиском твоего гнева.       Чимин от безысходности подался в рассуждения о прошлом — видно было, что не было никого, кто мог его выслушать. Наверное, такие были когда-то, но время скоротечно. Либо они мертвы, послужив божественным слезам могилой, которая никогда и никому не расскажет о вытерпленной боли, либо давным-давно позабыли, кто был вершиной этого клочка земли.       Раньше Чимин был однозначно другим. Его нравы совсем не изменились — изменился мир. Ему тут уже нечего делать, и вершить над Сикораксой сложно. Наверное, Иджебраил был отчасти прав по поводу того, что Жрец себя изжил. Уже нет той прыткости, ясности, светлых надежд и крепких представлений об утопическом мире.       Быть в грязи унизительно. Унизительнее попытаться отмыться и вернуться к началу, зная, что будет потом. Он уже прошёл все пороки ада. Хотя в любой бочке существует поддон. — Чимин, эта убивающая ностальгия ни к чему, — сказал судья и придержал Чимина за руку. Она была ледяной. Как и серые глаза, обратившиеся на голос. Жрец больше не светится. Солнце заплыло за горизонт столетие назад. — Ностальгия — это воспоминания о самых сладких финиках, которые ты ел за свою жизнь. Но тебе виднее, ты старше. Хотя я более чем уверен, что попытался излить тебе душу. Прошлое меня ранит, и с каждым днём ран становится только больше. Возможно, скоро от меня совсем ничего не останется, я сдамся, и моё государство заживёт другой жизнью, а может, и вовсе падёт.       Чимин встал и прошёл к другому столу, на котором лежал завёрнутый в платок инструмент. Силуэт оттеночно был сутулым, но жрец держался ровно, не забывая про стать. Маленькая передышка закончилась, и Минка неожиданно вздрогнул от тихого голоса, раздавшегося в комнате: — Меня учили, что с этим надо ужиться, а не бежать. И я был с этим согласен, потому что многогранность метафизических явлений грандиозна. С какого-то угла ведь можно со всем помириться. Может, я был молод. Может, я тогда правда был умнее. Нужно уметь принимать и смиряться, доставать все прожилины. Но спустя столько лет я смог прийти только к одному выводу: либо я неправильно ищу подход, либо преждевременно говорить «спасибо за науку!» было ошибкой. Чем дольше я остаюсь около своего прошлого в попытке приручить, тем больше я страдаю. Это как жить в горящем доме, Минка. Всему приходит конец. Ко мне он тоже придёт… Может, это будешь снова ты. Ты когда-нибудь был палачом? — Нет, Чимин, — ответил Минка, поднявшись к божеству, развернувшему танбур. — Я считаю, много думать плохо сказывается на твоём душевном благополучии. Хотя оно неудивительно, прости за упрёк, ведь ты сидишь в четырёх стенах наедине с собой и штурмуешь себя, как неприступную крепость. Мне кажется, что единственный, кто может убить тебя — это ты сам.       Он согласился с этим, но ничего не сказал в ответ. Два божества стояли друг напротив друга, смотря кто куда: один в невидимую точку, другой — на Жреца. Минка, по словам Чимина, совсем не изменился. По правде говоря — прошло много времени, а за ним потянулись все его детские контуры реальных событий. Судья протестует, что оному не характерно, ведь кажется, что есть хотя бы одна вещь, которая сильно заметно изменилась. Это его взгляд. Он не прежний, а новый, совсем ему не знакомый, сочувствующий. Нельзя поспорить, что он правда видит в Чимине ребёнка, и это всё равно, чтобы понять, отчего ему так видится: характер, поведение или пророк, скрытая сила, — только теперь смотреть на Жреца без тоски не выходит. Потому что это больше не жизнерадостный ребёнок, а убитый. Подобно смерти, Чимин из последних сил волочится по миру, желая сделать как можно лучше и не растерять удачу, не упустить свой последний шанс всё изменить. Но ошибка за ошибкой — удар за ударом по и так избитому суповому набору.       Солнце зашло. Взошла луна. Холодная, благородная, но запятнанная ударами метеоров. Спутник. Чимин перестал быть центром галактики и превратился в маленького проводника. Но он уверен, что если звезда взорвётся, луна сможет осветить бренный мир. Она на всё способна. — Сыграй мне колыбельную, — Чимин протянул узнику инструмент и короткий смычок, складывая руки перед собой в замок. Минка хмуро соглашается из-за дум (видимо, это заразно) и зажимает над сгибом локтя корпус, приноравливаясь к длинной рукояти.       Помузицировать бы им не мешало.

Чуть выше, чем мирозданье, существует небесная столица Там живут боги. Эти боги придумали тихое на земле место От людских тягот священный источник из песка Долина Звездочётов, родившая небесам Жреца Мирный дом, избежавший бури войны Взрастил звезду, которой человеческие чувства отнюдь не чужды. <…> Звездочёты звёзд не считают — творят чудеса. Пока боги в страхе от людей убегают, Песчаные слуги молят небеса: Не смейтесь над своим созданьем! Подарите ребёнку сладкие грёзы. Остановите вечное ненастье И пусть над колыбелью благоухают розы.

      Чимин помнил её наизусть. В ветхих страницах до сих пор кроется множество тайн, но единственное, что Жрецу известно — это образ. Образ дитя, рождённого под звёздным дождём. Он выбрал колыбельную, потому что она напоминала ему о своём детстве. В то время и впрямь было множество бед среди песчаных дюн. И только Долина оказалась спокойным пристанищем.       Со временем многое забывается. Жрец не уверен, что помнит себя в возрасте, когда безудержное веселье и рвение к играм одолевало его в солнечные будни. Наверное, он тогда был ещё смертным. У него были родители. Только он не помнит их лиц, а иногда вовсе считает, что всё это — плод его фантазий, и родился он по велению Небес. Воспитывала его Бусе, которую он часто не признавал тогда, но ныне очень благодарен, а потом, может, когда ему стукнуло двадцать и он впервые отправился караваном в путешествие, ему даровали титул Жреца. Возможно, в тот самый момент, когда всю Пустыню накрыло песчаным чёрным покрывалом, умерло старое Солнце. А судьба была предначертана. Чимин помнит отрывками, как долго скитался по Пустыне в поисках своей силы. В тот момент он уже был знаком с судьёй. Они были напарниками некоторое время, и благодаря их общему скорректированному решению то небольшое пристанище, далеко-далеко расположенное от Долины Звездочётов, где Минка вершил правосудие над обычными людьми, стало городом.       В легендах пишется, что Чимин сразу занял трон и только тогда был благословлён. Но это было сделано для красоты, чтобы люди восхищались. Но на деле это был рок, может, какая-то невидимая его жизненная заслуга. Ему пришлось много погулять, чтобы остепениться и начать править безымянным народом. Так что только поэтому Чимину казалось, что он жил намного дольше. Только поэтому Чимин решает отсчитывать свой возраст с начала правления Сикораксой. Прошло только двести лет. А кажется, что он пережил возрождение взорвавшейся Вселенной. — Пока я жив, Сикоракса ничуть не изменится. Нового бога не объявится. Люди так и продолжат занимать трон и творить безумие. Было бы всё так просто, если бы я тоже был одним из таких людей, — взял и захватил власть. Вернул её обратно себе и жил как прежде. Но так уже не получится. Это даже так не работает… — Чимин глупо засмеялся, сидя напротив гостя, отложившего инструмент. — Пей чай, пока он не остыл. Оказывается, что пока во мне нет сил, я так и продолжу носить корону безумца-посмешища. Время вспять не вернуть, меня не излечить, ничего не поделать. Я растерял всё, что когда-то имел, и теперь лишь пытаюсь выстроить упущенное из останков собственной гордости, заслуг и надежды, что эта земля не станет великим захоронением. Единственное, чего бы я не хотел — это сделать Сикораксу своей могилой. И только когда я умру, придёт новый бог. И никому неизвестно, что будет дальше. — Чимин, ты сделал слишком много для того, чтобы прямо сейчас винить себя. — Возможно, мне правда стоило бы постыдиться своих интересов и построенной на сломах личности. Я сделал большую ошибку. — И ты пытаешься её исправить. Ничто не потеряно! — Минка тяжело вздохнул и снова схватил Чимина за руку. Он кажется избитым до смерти. И судью это чуть ли не вводит в шок: как божество может так резко метаться от власти и стати до пропащего юноши, который просто хотел обезопасить своих людей. Наверное, для него прошло слишком мало времени к тому моменту, как он повёл за собой самое первое поколение Сикораксы. — Да, конечно, Минка, тебе виднее, — с добродушием выдохнул Чимин и зажмурился на мгновение, поправляя своё терракотовое одеяние. — Надеюсь, что теперь я соберу себя по кускам. Иначе вместо минуты откровений это превратится в вечность, и ты точно больше не заведаешься ко мне.       Судья поднялся и огладил натянутую на ногах чёрную юбку. Затем он протянул руку компаньону и предложил выйти на улицу. На удивление, погода стояла хорошая.       Неужели Сикоракса его услышала? Или эта затяжная ода о бренности божественного бытия стала облегчением? — Делай то, что считаешь нужным. Даже если твой разум говорит: «В этом больше нет смысла». Всё же Сикораксу понимаешь только ты, как и она тебя. Ты её отец, Чимин. Без твоего юношеского горячего желания ничего бы не было, и кто знает, что бы произошло со всеми разбрёдшимися по углам песков людьми… Если хочешь знать, я считаю, если твоя смерть неизбежна и скоропостижна с намеченными планами Иджебраила, то следующий божественный Покровитель Сикораксы гордился бы тобой. — Лучше бы он гордился людьми, которые так прекрасно делают вид, что совсем ничего не понимают.

— ☽ —

— Господин Жрец! К вам пожаловали слуги с… вот несчастье! Это достопочтенный царь! — Отворите дверь и ступайте, — послал их Чимин, взмахом руки посылая лёгкое дуновение ветра, цепляющего обеспокоенных стражников прямо к ставням массивных дверей в читальный зал.       Восседая на мягком диване подле стола для каллиграфии, Жрец переписывал старинные свитки, стирающиеся в труху от своего долголетия. Кисть изящно лежала в его руке, как и несколько прядей за ушами. Губа сжата зубами, глаза прищурены, дыхание заперто внутри груди. Это ни есть что иное, как ожидание. Вдали клокочут быстрые громкие шаги самого Иджебраила, рванувшего на всех парах к своему излюбленному узнику, чтобы что-то передать. От своего же веления сердца или грязных инородьев, подговоривших его к преступлению — неведомо. — Солнце Сикораксы! Молю о пощаде! — взвопил царь, ступив на порог читальни и опустившись на колени, приложив руки к груди. Загнанный, чумазый, тощий и с поддёрнутым издевательством. Чимин несколько подождал, прежде чем поднять на него свой пронзающий и нисколько не заинтересованный взгляд. Он понимал, что ничему в этом царстве доверять нельзя — а можно только согласиться или отказаться, пожиная плоды, подсунутые выбором. — Что-то сумело изменить вас, достопочтенный? — Правда, Жрец, изменило! Я хочу пощады! Быть ведомым вами и послушником. Быть по праву царём. — Ложь? — Истина. — Чаша весов в любой момент решит это за вас, как мне это будет угодно, достопочтенный. Отныне вы должны знать своё место. Правьте сколько душе угодно.       Иджебраил нашёл в себе смелости подползти ближе и забраться на стол к божеству, поджимая ноги. Его вздымающаяся грудь говорила только о том, какое волнение он переживал. Возможно, это правда изводило его долгое время. — Скажите, где моё место, Жрец… — Ваше место у трона. Ваши полномочия — быть лицом страны. Можете народовать законы, писать декреты, если есть надобность, можете миловать осуждённых… можете податься в дипломатию… вам же это всё уже знакомо не просто понаслышке. Вы можете делать… чуть ли не всё. Только со мной.