Звездочёт

— Соберите мне повозку! Я лично хочу забрать Дарин к себе! — воскликнул Чимин, подбирая полы своего плотного и длинного одеяния.       Приближённые царя всякий раз перешёптывались, видя, как божество бесцеремонно врывалось в деловые покои Мафусаила, говоря то об основательном сборе библиотеки, о каких-то удобствах, которыми мог бы располагать дворец, о многих вещах, на которые невозможно закрывать глаза бывшему правителю — и это всё во благо. Тот лишь хмурился и махал рукой, идя на поводу. Иногда казалось, что ему совершенно нет дела до поведения его заключённого. Пока царь посвящён новым делам о государстве, мысли о пакостях или сомнительных действиях бывшего Солнца Пустыни были затолканы в самый дальний уголок его непутёвой головы.       По лицу Чимина не скажешь, что он так же, как и остальные, обескуражен жарой. Он же всё-таки столетиями жил среди песков, пробыв в странствиях долгое время. Удивительно, что его волосы не были чем-то покрыты. Его голову украшали только звенящие и блистающие украшения. Он настырно выпрашивал того, чего хотел, пока не добился удовлетворяющего его прихоть ответа. Мафусаил тут же приказал собрать небольшой экипаж внутрь города к Таверне, куда была сослана Дарин после найма.       Погода стояла морящая, солнце невозможно пекло. По шеям стражников струились капельки пота, но они продолжали выстаивать свои посты на пустынном пекле, едва прикрытые. Чимина тоже это коснулось, как и всегда — он не мог избавиться от последствий зноя, кусающего, как противные мухи. Из-за частых метелей их, к счастью, становилось всё меньше, но в особенно ясные дни светило никого не щадило: ни царя, ни слуг, ни опущенного до гаремного узника жреца. Но его мужественности можно было позавидовать, несмотря на всякий порыв в думы о его женской лёгкости и вычурности после знаменования главенствующим наложником. На самом деле даже в других изящных одеяниях он выглядел как мужчина с крепким и долгим прожитым временем за спиной. Он был отнюдь не робок и знал, как показать себя. Да и лицо его было острым, взгляд тяжёлым, хоть глаза и отливались бликующей на солнце сталью.       Во дворце Чимин обычно одевался легко и непринуждённо, чтобы глаза цеплялись за искусность тонких тканей, красиво и точно обкладывающих тело божества, являя на обозрение печати. Никто обычно не придавал тому смысла, зная лишь некоторые слухи. Только приближённые дворцовые были в курсе, кто он такой и почему иногда его тело светится, а печатанный узор — слепит. Правда Чимин сам заметил, что сдерживающие его проклятие оковы молчали только в его спокойствии. А раз уж ему не приходилось воспылать эмоциями, то он и не вводил в сомнения посторонних, будучи просто помеченным самим правителем.       А вот когда стоило выходить под лучи пекущего солнца, зная, что к нему будут прикованы бесчисленные пары глаз — Чимин закрывался в плотные и не слишком светлые одеяния, также скрывая голову и завязывая волосы в низкий пучок на булавы. Очень редко ему приходилось выряжаться в яркие символичные цвета, которые носили наложницы. Этим по большей мере будет заниматься будущая супруга властителя, та девушка по имени Каусар. Она уже занимала некоторое статное положение, и её покои находились далеко от гарема. Как и покои Чимина. Удивительно, что он практически её не видел. И удивительно, что пустыннику на троне было по большей части всё равно на людей, которых он нанял ради своих сексуальных и в некой части политических интересов.       В запряжённой повозке, больше смахивающей не на дворцовую повозку, а на «судно» каравана, Чимин чувствовал себя вполне привычно. К тому же его успокаивало то, что на этот экипаж никто не будет смотреть с особым увлечением и не поддастся обсуждению. Компании подручных у облачённого в тёмно-коричневую абайю Чимина не было. Он сидел абсолютно один, и лишь конюхи сопровождали его, не мешая покою внутри тени. Тут-то он и передохнул от солнца, хотя понимал всё больше, что привычка говорит сама за себя — он хотел бы выглянуть наружу и представить светлую макушку лучам родной звезды, обняться с ними загорелыми руками и принять солнечный палящий поцелуй посеревшим от тяжести лицом. Снять с себя женское платье и тагельмуст, остаться абсолютно нагим, подверженным испепелению, но зато умиротворённым его первоначальной средой.       Он всегда хотел бы вернуться в тот момент его жизни, когда не приходилось заморачиваться и быть тем, кем ты являешься на самом деле. Ему хватало какой-то простецкой кандуры или тряпки поверх бёдер. После того, как он стал править по праву, то ему хотелось быть при полной стати — и он любил украшения, а также красивые одеяния, которые точно подчеркивали его божественность. А сейчас приходилось выряжаться подобающе «званию». Хоть крой женского платья ему был по душе, но внутри он хотел повидаться даже с портками.       Таверна оказалась почётной, и внутри не было свободного места с самого утра. Там был полный аккомпанемент музыкантов, шумящие посетители и бесконечное количество горячительных напитков, запах которых зарылся в ноздри и побуждал зачихиваться, как от пыли. Будучи осведомлённым о длинных языках людей, он побольше натянул тагельмуст на лицо, под самые ресницы. В общем-то, он слился с обществом влившихся внутрь караванщиков и путешественников, оставивших своих верблюдов около входа. Его сопровождение осталось снаружи под приказом наложника. Он все знали, чего стоит его одного слово.       Внутри он никогда не был, так что ориентироваться было крайне сложно. В таверне был второй этаж, всё погружено в интимный мрак, а также не было и капли свежего воздуха. На улице дела обстояли не лучше, но по сравнению с этой затхлой духотой — рай. За стойкой плясал трактирщик, о чём-то переговаривавший со служанкой. Чимин не знал таких лиц, но решил обратиться за помощью. — Доброго вам дня, господа, — он даже не склонил головы, забываясь о своём положении. — Не могли бы вы мне помочь? — бог с уверенностью проигнорировал удивление мужчины за стойкой, потому что его взгляд недоверчиво изучал его одеяния, сравнивая с тем, что услышали его уши. — Какой сладкий голосок! Какая-то знатная семья, поди! Дражайший господин, вы прибыли издалека и вам хотелось бы найти пристанище? — К сожалению, я за другим вопросом, — он проигнорировал многие вещи, слетевшие с уст их обоих. — Вы можете мне подсказать, как найти служанку по имени Дарин? — Та, что из дворца вернулась? Как шавку выкинули, честное слово, — некрасиво начала рассказывать служанка подле трактирщика, — А вы зачем её просите? Неужели… — она охнула, да так звонко, что у Чимина прозвенело в ушах, — вы из Дворца?.. Трибунал?! — Какие вы… разговорчивые, — неприятно усмехнулся Чимин, отведя взгляд в сторону. — Так что? Где искать? — Так… — заикнулась девушка, приостановленная рукой мужика. Он несколько похабно посмотрел на неё и ухмыльнулся, кидая взгляд на Чимина. — На втором этаже в комнате для прислужниц. Можете постучаться, но знайте — не отнимайте её от работы, иначе возьмём налог!       Чимин возмутился таким высказыванием, но ничего не сказал. Его лицо скривилось, и он начал жалеть, что не прихватил с собой более строгую фигуру, которая явно не противоречит его статусу. Будучи наложником с особыми, не оглашёнными народу привилегиями, Чимин выглядел как обычный страдалец с большим «хочу». Так что его восклицания породили бы только слухи об истеричности и плохих, зверских намерениях. Ему стоит держать себя как почётного господина в любом положении в иерархическом строю.       Он сделал так, как ему сказали. Пошёл наверх, где еле отыскал нужную комнату, протёсываясь сквозь людей к пустующему коридору. Там он стал касаться пальцами стен и вздыхать на всякую попытку ему прислушаться к шуму за деревянными тонкими стенами. Но долго возиться не пришлось только по той простой причине, что Дарин сама, как по зову горна, столкнулась с ним у одной из дверей, прямо влетев в его грудь. Зная манеры, Чимин её придержал и спас от падения, а также избавил от волнения, представив её лицу свой взгляд. Он наверняка был ей до боли в сердце знаком, хоть женщина всё время пыталась ему рассказать, как она хочет быть беспристрастной, но ведь всё равно было ясно, как она беспокоится за подопечного.       Её лицо изменилось в ту же секунду, и она торопливо повела его за руку в пустую комнату, где наглухо закрыла дверь. — Бог ты мой, Чимин, что вы тут делаете? — с испугом охнула женщина, после некоторого раздумья хлопнув себя по губам от осознания того, что сказала. Чимин усмехнулся, стянув ткань с лица. Он открыл лицо женщине и ни единым мускулом лица не повёл. Он ясными глазами дал понять, как счастлив видеть её в полном здравии. Такая же кроткая, беспокойная, пыхтит об обязанностях. — Я не буду придавать этому значения вплоть до того момента, как вы, дорогая Дарин, не захотите признаться мне, что вам не всё равно на узников. — С каждых уст слетает всякий раз, когда что-то случается, нет земли под ногами, если не вклинится в речь, — оправдалась та, протянув руки жрецу. — Что ж вы тут забыли? Неужто за мной пришли?..       Служанка испугалась, прикрыв руками рот, понимая, что томное молчание божества значит именно это. Она похлопала себя по щекам и уткнулась взглядом в пол, пытаясь достичь высшей точки понимания произошедшего. На самом деле, она так и осталась намертво стоять на одном месте, то поднимая глаза на Чимина, то опуская их в ноги. — Поедешь? — в голосе наложника затаилась нотка неуверенности и целая горсть надежды. Он больше всего желал, чтобы дорогая его сердцу женщина осталась подле него. Никто другой не был так близок к нему с самого начала. Ни в ком он более не видел чего-то большего, чем в ней. Дарин понимала его как никто другой, и единственная, кто мог бы остановить его от импульсивных решений в отношении хрупкого человечества.       Он видел в ней Бусе. Даже если они кардинально не похожи друг на друга, даже если вместо длинных пшеничных волос у неё короткие тёмные, даже если одна — такое же божество, а другая — обычная смертная. Они были похожи глазами и молчаливой добродушной улыбкой. Они всегда понимали Чимина. Обе. Только есть одна незадача — Бусе над покровом неба, занятая божественными делами и исполнением желаний земледельцев и, наверное, затаившая злобу на проклятого. А вот Дарин… она всё ещё здесь. Стоит перед ним и гнёт пальцы, не зная, как ответить. Чимину думается, что она хочет пойти с ним, но её мучают вопросы. — А как же… — Я вывезу вас из Таверны. Достопочтенный царь напишет извещение. Вам незачем беспокоиться.       Дарин покачнулась и, затаив дыхание, спросила: — А как же вы это сделаете? Вам, мне думается, не положено… — Женщина с замиранием сердца охнула, схватившись за грудь, когда дверь с треском отворилась и в комнату забежал трактирщик, браня её на чём свет стоит. Чимин стиснул зубы, что было видно под полотном головного убора. Если их застали врасплох — возможно, что Чиминова поездка без наёмника сюда была провальной. — …Грязная девка! Гости разве не просили четверть часа назад грильяж?! Что ты тут встала как чёрте кто и уставилась на этого кабана?! Слово «налог» тебе вообще ничего не сказало, падаль?! Я с тебя такую сумму стрясу, что ты своими одеждами не расплатишься!       Чимин молча развернулся к нему вполоборота и насмешливо хмыкнул, выгибая бровь в немом вопросе. Они встретились взглядами — один тяжелее другого. — А вы на брань не скупы, — подметил он, прежде чем выдать нахальное: — Она здесь больше не работает. — Да с чего бы! Насмешил, да я не дурак!.. Вот те на! — мужик чуть не присел, когда «незнакомец» ткнул ему в лицо руку, на которой свободно висели наёмнические чётки. Обычно их носили те, кто выкупал или назначал прислугу во Дворец.       Дарин выпучила глаза на проворного Чимина, у которого в рукавах прячется разве что не выловленная из песков кобра. У него не было повода раскрывать все карты, говоря, что он учтиво вымолил себе браслет у одного из старшей прислуги в палатах выкупщиков. Он-то точно знал, как составлять безошибочные планы. А сейчас, не теряя времени, божество молчаливо протянуло руку Дарин, которая без заминки вложила в неё свою. — Если что, грильяж забрала Марианда! — перед тем, как скрыться за дверью, крикнула Дарин, чувствуя себя как никогда счастливой, хоть и униженной. Она не хотела бы показывать своё положение в этом сумасшедшем пьяном доме, где на неё сваливается такое количество ругани. И ведь она всё терпит. А вот Чимин такого отношения к ней терпеть не станет. Всё-таки остатки его возвышенности и горделивости всё ещё сидят на дне сосуда с почерневшей душой.       Проведя женщину через толпы опьяневших мужчин и реже — девушек, Чимин вывел её на воздух, помогая забраться в повозку, тут же отдавая команду отчаливать обратно. Ему лишь только поддакнули и ничего больше не сказали, оставляя себе. Теперь в повозке стало куда ярче. Перед ним сидит его первая и, Чимин надеется, последняя служанка, потому что к тому времени он уже планирует выбраться из такой мразотной участи, как наложник.

— ☽ —

— Хочешь на доску трибунала?! — Великопочтенный Покровитель Пустыни, я приношу вам свои искренние извинения… — предложение резко оборвалось стоном боли и хлопком. Чимин схватился за шею и своё лицо, чувствуя саднящее жжение. От резкого поворота было больно — мышцы ныли с такой силой, как будто ему пытались открутить голову вовсе. Щека осталась расцарапанной украшениями на руке царя и его грубыми мозолями. — Думаю, мне пора уже посмотреть на всё то, что ты делал во дворце без моего ведома! Какой же ты наглый и гадкий лжец! Кого ты из себя строишь за моей спиной? Ты никто по сравнению даже с обычными людьми. Ты знаешь, сколько прав прописано для таких, как ты? Вот столько, — он всунул ему в лицо три пальца и пояснил каждое, всё больше вдавливая руку в покрасневшую щеку держащегося ровно божества. — Ублажать царя, молчать, быть униженным. Всё, что ты делал, ни в какие ворота не лезет!       Чимин с тяжестью обронил вздох и закрыл глаза, мелко вздрагивая от того, как расстояние между ними схлопнулось сиюсекундно. На горло как вторая канга легла грязная ладонь Мафусаила, сдавливая его, как будто он душит змею. Он ведь знает, что такие змеи, как Чимин, не кусаются. Потому что ему жить нетронутым хотелось больше, чем язвить дальше и возносить себя как верховное божество. Он ведь им и является, только плевать все хотели на то. Нет сил — нет права. Пески больше не его вторые руки, солнце не голова, народ не ведомый под его подолом. Кто он? Пусть знает своё нынешнее место. По праву заслужил же.       Мафусаил вздохнул с презрением и рывком развернул Чимина к себе лицом, заставив открыть глаза, переполненные ненавистью и нетерпением. Чтобы смотрел на него и не смел избегать, пока его унижают перед скопом некоторых слуг и пустынных наёмников. Всё как тогда — он стоит в комнате допроса, и, слава узникам, не с перебитыми ногами и не лицом к паху, и пока с его уст не вылетело ничего связанного с тем, что он должен делать прямо сейчас. Чимин знал, что он может в любой момент стянуть с себя штаны и опустить Чимина ниже того, чего уже повидали знакомые лица. Только будет ещё позорнее, если такое очернение Чиминовой совести увидит приведённая им Дарин, а ещё и другие девицы. В особенности та, кто знает его как Бога, которая ещё и молилась денно и нощно. Вот так вот почитают божеств ныне. Вот что представляют собой эти справедливые послы самого Светила. Каусар скажет только одно: «Как же мерзко! Какой же ты всё-таки мерзкий!», даже не задумавшись о том, чего Чимину стоило это время своеволия, которое он невинно потратил на обычное существование и немного капризов в степи завоевания своей бывшей служанки. Он пробыл на «свободе» совсем ничего по сравнению с тем, сколько отсидел в затхлой комнатушке перед выборами фаворита. Дарин бы ничего не сказала. Возможно, даже не попыталась бы переубедить его и попросить простить. Такое даже она не смогла бы простить, что и видно по её скорбным глазам. Она смотрела на Чимина с ужасом и бессилием. Ей его правда жаль. — А теперь не хочешь ничего рассказать мне, что ты сделал, пока я с закрытыми глазами выполнял свои дворцовские обязанности? — Всё, что вам было доложено — то и делал, — прохрипел Чимин, хватая губами воздух. Он крепко сжал пальцы, опустив руки по швам, не желая притрагиваться к рукам правителя, даже рефлекторно. Он знал, что не умрёт, передави ты ему горло или нет, но рефлекс потянуться и высвободиться сдерживать приходилось по одной простой причине — его могут избить или изнасиловать. Это было столь очевидно, что любой из тех, кто даже случайно оказался на помосте маленькой казни за «ничего», смог бы догадаться, что его ждёт.       И это невыносимо. Быть одновременно зазнавшимся и величавым богом и павшим наложником, у которого отобрали всё. Но не до последней капли — ещё была Дарин. Она всё ещё была у него. Но даже с этим Чимин чувствовал, как его душа трещит по швам. И то, как ему запрещают быть тем, кем он является — режет его заживо без ножа. Чимин больше всего хотел быть тем, кто он на самом деле, с печатью или без, с силами или без. А сейчас творится чёрте что, а его честь уже не похожа на ту, которая была. От неё как будто бы осталась оборванная тряпка, проеденная молью. — Если ты мне не сознаешься, я сделаю всё, чтобы жизнь тебе мёдом не казалась. И надо будет — свергну ещё раз, раз за разом, делая из тебя сплошной кусок мяса, и тогда уж точно твой рот будет занят ничем иным, как моим членом. И никакие оправдания в последнюю секунду не спасут тебя от этого. Думаешь, мне сложно дунуть в горн посреди зала суда и позвать себе в подмогу небесного судью? Думаешь, не знаю я, кто он такой?       Чимин с трудом сглотнул и перестал дышать. Он не хотел слушать эти угрозы. И ему было совсем не весело. Он отчаялся. И приходится начать с нового листа. Раз за разом повторяя одно и то же: — Я лишь только подговорил слуг выкрасть чётки, чтобы забрать служанку Дарин, — он даже не моргал, смотря на лицо тирана. — А потом вернул их обратно. А всё остальное заказали вы — и повозку, и конюхов. И пока я просил вас на разрешение, я больше ничего не делал. И не командовал, и не насмехался над остальными. Вёл себя как подобает фавориту. Хранил молчание и был спокоен, как никто другой. — А заморенные стражники? А убитая наложница, а выкраденные украшения и золото из казны?! — Это не моих рук дело! Я всего лишь… ваш фаворит… и всего лишь… занимался своими подобающими делами… — на последнем издыхании сказал Чимин и с закатившимися глазами был оттолкнут подальше от фигуры Мафусаила. Он присел на пол, закрыв глаза ладонью, и к нему тут же подоспела Дарин, только её остановили вытянутой рукой и ревом царя. Она осталась подле Чимина, возвышаясь над его сгорбленной фигурой на полу.       У неё хоть и не было сил на то, чтобы прикрикнуть на своих хозяев в трактире, но сейчас, возмужав, она не побоялась выразить своё недовольство царю.       Ошарашенно уставившись на женщину, Мафусаил скрестил руки на груди и потёр подбородок, уповая на то, что лишь посмеётся над её напыщенностью и желанием защитить того, кто её приютил. Как шавка, которая только и знает, как гавкать за хозяина, пока в коленях. Интересно посмотреть, что изменится, если её отдёрнуть подальше от её дражайшего господина и приставить клинок к горлу, надавить и пустить кровь по шее, чтобы неповадно было… — Да, он гордый. Да, он считает, что выше вас и ваших деяний. И да, он вас ненавидит и ненавидит всё то, что вы совершили. Но посмотрите, что вы сделали с тем, кто по сути не должен был даже в лицо знать такого обращения, — она махнула рукавом в сторону божества, недоверчиво оглянувшегося на ноги Дарин. Он так и не смог поднять взгляд, потому что чувствовал, как несправедливо сейчас та распыляет песок в глаза. Негоже так отставить за самостоятельного низвергнутого покровителя, а ещё — девушке, которой стоило бы поберечь свой язык. А также жизнь и хотя бы достоинство.       Она фыркнула и насупилась, рукой остановив все шептания, поползшие по стенам округлой комнаты: — Тот, кто знает больше вас, абсолютно невинный ни в чём Чимин, прямо сейчас оскорблённый лежит на полу только потому, что вы, Высокопочтенный, — она сказала этот титул с такой звенящей брезгливостью, что у самого Мафусаила сморщилось лицо, — верите каким-то червям из вашей прогнившей знати, которые только и делают, что яйца чешут и творят невесть что, потому что им так хочется. Ведь это — вседозволенность. Свобода! — она вскинула руками, погрязши в экспрессии. — Слишком много себе возомнили, раз смеете опускаться до самой преисподней и нести полный вздор. С его головы должны пылинки сдувать, или на крайний случай посадить в палату секретарей, а не драть как уличную кошку. И вас даже совесть не мучает говорить о том, что вот этот человек может сделать такое, — она совсем осипла, помахав рукой над головой Чимина, едва задевая пальцами его светлые растрёпанные волосы.       Повисла тишина. Дарин дышала с тяжестью, оглядывая изумлённые и серые лица узревших, чувствуя лишь страх и биение собственного сердца. Мафусаил её меньше всего интересовал, а за Чимина она готова была встать горой. Пусть будет, что будет — но пусть по справедливости хотя бы что-то в этой бренной жизни произойдёт, и никто не будет ходить по мукам. Мафусаил вдруг метнулся на женщину, но резкий порыв ветра захлестнул в окна без ставней и орошил лица всех присутствующих царапающими песчинками. Покровитель едва успел закрыть глаза рукой, пока все остальные зашумели от неожиданной смены погоды. А пока они ругались, Чимин испытывал такое отвращение ко всему, что вызвал своим отчаянием очередной ураган. Небо почернело, а по ногам полетел песок, забивая обувь. Мужчина рыкнул и отмахнулся от женщины, плюнув ей в ноги едкое: — Да пошла ты, защитница. Вы все сгниёте, и ты, и ты, паршивая дрянь, — он ткнул поочерёдно в их двоих, высмеивая так, как будто они постигли настоящий трибунал. Им уже нечего терять перед казнью. Дарин сжалась и закрыла глаза, пока Чимин толкнул её в ноги, чтобы она отошла подальше. — Знайте себе меру, прежде чем раскидываться такими словами, — огрызнулся Чимин, даже не думая подняться на ноги. — И всё-таки как же вы ненавидите женщин и тех, кто не подлизывает вам всякий раз, — он нахмурился и дёрнулся, когда Мафусаил сел напротив него и схватил за волосы на затылке. — Я своего поведения менять не буду. Что бы ты, наглец, не делал. Хоть соверши ритуал распятия — я достану тебя отовсюду. И ты ничего не сделаешь. Потому что ты умрёшь. Вы все умрете, поплатившись за свои слова. А ведь кто-то хочет, чтобы от вас были рождены дети! Как же противно… а ведь вы ещё царь. И что вы, сука, сделаете с этими невинными людьми? Вы заставите их всех умереть. Потому что всё гнилье у вас здесь, — он грубо ткнул ему в грудь, зная, что получит по лицу ещё, и будет получать до того, пока не станет истекать кровью.       Я вас всех ненавижу. — И каждый раз ты боишься, а потом снова лаешь. Лаешь и лаешь. А ты всего лишь шлюха. А ведь тебе повезло — тебе не обрезали член, тебе ничего не сделали до этого момента. Я даже пальцем тебя не коснулся. Хотел сунуть тебя в секретари и просто… просто пользоваться твоей головой, ведь это твой долг. Но кто же знал, что ты будешь такой неприступной сволочью, которая не идёт на контакт. Вот вся твоя подноготная. Ты просто зажравшийся жрец, которому нельзя доверять.       Мафусаил начал смеяться. Складка меж бровей Чимина залегла так глубоко, что небо, казалось, сейчас разорвётся пополам.       Спустя время царь продолжил: — Вот и как с тобой? А ты, — он поднял голову на Дарин, которая моментально вздрогнула, когда к ней обратились, — защитница, знаешь, что чуть не произошло со всей страной? И он ничего не сделал? — Он — нет! — крикнула та, отвернувшись и содрогнувшись. — Если это проклятие… то как он, будучи просто оружием, может быть в чём-то виноват?!       Когда шум уже изрядно надоел, Мафусаил рявкнул на слуг, что те быстро разбежались, и кроме их троих больше никого не осталось. Жалкая картина. Царь тоже вскоре ушёл, презрительно очертив двух особо раздражающих его персон. Последнее, что он сказал, было: — Дарин. Подготовь фаворита к сегодняшнему вечеру. Я жду его в своих покоях. Чтобы кое-кто, наконец, познал своё место, если не хочет по-хорошему.       Дверь захлопнулась. Женщина вздохнула и обернулась к поднимающемуся с пола Чимину. Она бросилась к нему и отряхнула лицо, аккуратно рассматривая место пощёчины. Мужчина никак не отреагировал на этот жест, только вскоре убрал её руки от своего лица и вздохнул.       И вот так её приняли во Дворце.       И вот так обычно начинаются войны. Чиминова война будет бессонной и удушающей.

— ☽ —

— Чимин, он вас не тронет, всё будет хорошо. Возможно, он просто выставит вас из своих покоев и вы спокойно вернётесь сюда на ночь, — успокаивала его женщина, приглаживая волосы по спине. Лицо она учтиво припудрила после нанесения лечебной мази, чтобы не было видно побоев. Хотя с Чимина они сползают с невиданной скоростью по сравнению с людской кожей. Он выглядел паршиво. Наверное, больше всего он не хотел выглядеть именно так — как выглядит человек любого пола перед посещением спальни царя. — Знаешь, раз ты фаворит, у тебя есть больше шансов остаться нетронутым. К тому же, ему будет неинтересно развлекаться тобой, потому что… кхм… — она заикнулась и после отвела взгляд, одергивая одеяния на поясе. — У него есть претендентка в супруги. Он уделит ей больше времени, чем вам. Возможно, что всё-таки он решит пойти у вас на поводу и отправит в рабочие руки. — Пройти путь от наложника до секретаря невозможно. — Вас могут выписать или выкупить из гарема. — Никто не решится на это. Я собственность государства и этого дворца. Я ничего не смогу сделать. Возможно, это последнее, что вообще может со мной произойти. Представьте, если я не вернусь. Насколько я сильно буду расколот… — Мне жаль, — тихо произнесла женщина, приобнимая Чимина за предплечья. Она пыталась его успокоить, хоть немного приободрить. Ей самой было страшно неприятно смотреть на его наряд и обилие украшений, которые ему обязательно нужно было надеть.       Чистый и красивый, Чимин тихим шагом покинул комнату и лишь шепнул на прощание слова надежды о скором возвращении. Хотя уже казалось, что назад он вряд ли дойдёт. Он даже не знает, что с ним будет. Никогда его так не оскорбляли. И лучше бы его бросили в темницу и не кормили, нежели вот так вот мучили и надругивались над божественным телом, таская по тёплому и обжитому Дворцу.       Покои Мафусаила были чуть выше, чем Чиминовы. Он быстро добрался до места встречи, хоть и не хотел этого и всячески пытался отсрочить этот момент. Сцена в башне разборов засела у него перед глазами и втёрлась в сознание настолько, что теперь каждая секунда проходила в насилии над самим собой. Видеться с тираном не хотелось от слова совсем. Но Чимин не будет бежать от него как можно дальше и кричать о помиловании. Он же смелый. И сильный. Он же божество. Переживёт. Стерпит. Отстоит себя и своё место. Может, хоть что-то сможет образоваться. Может, Дарин угадала, что его даже не пустят или выгонят тут же, буркнув что-то себе под нос. Но стража открыла двери, Чимин оказался на пороге. А потом… а потом он был затолкан в кровать, прижатый к матрасам с такой силой, что вся нижняя часть тела затекла и заныла от веса и силы воина.       Ничего хорошего не случится. Ничего не будет как прежде.       Мужчина, сжав его запястья, дернул руки над головой и склонился над ним, противно рассматривая каждый сантиметр испуганного смуглого лица. Чимин отводил взгляд в сторону до того, пока это было возможно, пока его лицо не сжали и не вынудили смотреть прямо в глаза. Они были некрасивые и тяжёлые. Надменные, чёрные-чёрные. Лицо такое сморщенное и жирное, хоть мужчина был поджарый, какое-то грязное и… злое. Мафусаил был злым. Его лицо было далеко от эталона царя. И его заплетённые волосы лишь говорили о том, что он не готов выглядеть как истинный царь. Он был никто иной, как вождь какого-то безымянного стада или разбойник, совершающий набеги на караваны. Место ему в гарнизоне пустынных воинов, а не здесь. — Что отворачиваешься? Противно стало? А стыдно, тебе когда-нибудь бывает стыдно? — насмешливо поинтересовался мужчина, руками проходясь по лёгкой холодной ткани платья. Оно быстро ему надоедает, что он сдергивает его с плеч, также избавляясь от всех золотых украшений на шее. Чимин жмурится и запрокидывает голову, когда в его шею впиваются толстые грубые пальцы. Ему до одури неприятно. Мафусаил совсем был военным человеком, натурой извращённой, и в плотских утехах он не знал о прелюдиях и какой-то романтике. Он зверски желал утолить свою жажду, и ему было всё равно на то, как это произойдёт. Он не заботился о ком-то с особым трепетом — он вообще ни о ком не заботился, — делал всё грубо. И Чимин говорит об этом так просто, потому что он знает, что это за люди такие. Их легко прочитать. Даже если Чимин всё это время был под куполом здравия. — Вы же не будете… — начал было Чимин, но был неприятно замкнут сухим и таким же противным поцелуем. Да и поцелуем это нельзя было назвать — просто насилие его девственного до сей поры рта, не считая того унижения перед темницей и заключением в ряды гаремных девиц. — Пожалуйста… — он пытался отдалиться от ощущения чужих губ и влаги на своей коже. Чимина кривило от осознания того, что его тело оскверняют похабным вожделением. Быть наложником… просто отвратительно. И ведь то есть часть существования государства, которым правят люди. А ведь даже и другие божества… — Я всё буду, — зло откликнулся его мучитель, отстраняясь и потянувшись к поясу штанов. Чимин закрыл глаза и отвернулся, прижимая руки к оголённой груди. Он не хотел этого видеть. Он не хотел этого чувствовать. — Давайте придём к договору и… — Отказано, жрец, — хохотнул мужчина, проставляя Чимину весь ужас людских забав. А ведь божеству не хватает только кандалов на шею, чтобы показать его рабский статус. Он же не лучше пленника. — Я буду изощряться над тобой до того момента, пока ты не будешь молить меня остановиться. Я сделаю всё, чтобы тебе было больно. И даже не пожалею. Помни своё место.       Чимину никогда не было так больно. Даже когда его некогда близкий друг накладывал на него печать, прожигая нутро и разрывая почерневшую душу на клочки, Чимин не кричал так сильно, как в тот момент, когда Мафусаил терзал его тело. Самое страшное то — что царю это нравилось. Ему нравилось до сумасшедшей улыбки и зверского хохота выкачивать из божества его силы. Чимин был на грани своей смерти.       Даже если Чимин — единственный, кто может себя убить. Это было на грани смерти. Как будто он и вовсе умер.       В Сикораксе никогда не было настолько плохой погоды. Кажется, река смогла превратиться в сплошную грязь лишь за несколько часов, а окраины столицы и вовсе истерзаны не лучше божества.