Звездочёт

      Взгляд прикован к пейзажу бескрайних песков, граничащих на едва видимом горизонте с возвышенностями места, до которого Чимину в жизнь, казалось бы, не добраться. Оставив все заботы, он ушёл из дворца на ночь глядя, пройдя весь город пешком, чтобы достичь колоннад, очерчивающих Сикораксу. И вот они, величественные, возвышаются над его головой высоко к небесам, устеленным непросветной пеленой. Была только луна и кромешная ночная синева, без точечек звёзд. На небе не было ничего, что не скажешь о душе жреца — он был неспокоен, как морской прибой в шторм. Как ураган, который уже не кидается на каменную столицу.       Конечно, боясь оставлять своё дитя, Чимин никуда не уходит, стоя около холодной высеченной колонны, облокотившись на неё. С головы на плечи падают блондинистые волосы, украшения застилают глаза, плечи укутаны распущенным тагельмустом. А потом он делает аккуратные шаги навстречу свободе, которая всегда была для него невиданной роскошью. Пустыня за вереницей возвышающихся столбов кажется беспризорной, необъятной и такой непосредственной, без всяких невзгод и обременяющей печали. Чимин будто вылез из тюрьмы прямиком в руки потерявшейся без хозяина стихии. Сейчас хотелось только одного — отбросить все невзгоды, страх. Сорваться с места и разбежаться, что есть силы, и взлететь, чтобы воздух окутал бренное тело, раскинул руки по разные стороны, поднял повыше и уронил, тут же подхватывая и укачивая колыбелью, даря секунды душевного спокойствия и забытого счастья. Единение с природой.       Но Чимин стоит на месте и смотрит далеко-далеко, пытаясь увидеть где-то там свою мечту. Услышать шелест воды и журчание водопадов, тихую музыку, наигрываемую на лире… Но взор не цепляется за то, что ему хочется. Глаза то улавливают пролетающих ибисов, то опадающие лепестки красных бутонов на редких озеленённых местах. Через вымытую ветром расщелину в скале проходит небольшой караван, подкреплённый яками и воющими псами. — Чимин… — Опять ты здесь, — Чимин оборачивается на обеспокоенный голос судьи и улыбается. С его губ слетает тихий смешок, будто это его позабавило. И в самом деле за колоннами происходят удивительные вещи. Чимин не хочет отрекаться от своего воскресшего на мгновение счастья. Он был необычайно рад тому, что смог выбраться из душного заключения и раскинуть мысли по разным уголкам песчаных прерий, только бы они не толпились у него в голове. — Сейчас бы раскинуть руки, — Чимин делает несколько шагов вперёд и закрывает глаза, восхищённо вдыхая холодный пустынный воздух, — и полететь, или затанцевать… — он делает виртуозный оборот вокруг себя и лёгкой поступью следует дальше в мягкий песок, холодящий голые ступни, крутя запястьями вслед за появившимися музыкальными нотами, которые он сам себе напевает под нос, слегка посмеиваясь. И сложно понять, что это на него нашло — с ума он сошёл или готов расплакаться от потерянных лёгких времён. Чимин не замечает, как Минка подходит к нему и берёт за руку, подтанцовывая беззаботному божеству, который с закрытыми глазами улыбается, демонстрируя свою превосходную технику танца. А когда-то его тело было каменно и несгибаемо, и это навевает воспоминания, которые боле не кажутся страшными и удручающими. — Ты умеешь летать, Минка? — тихо интересуется Чимин, открывая глаза. Они с судьёй переглянулись, и Чимин продолжил водить его по кругу, то поднимаясь на носочках, то опускаясь в нежном повороте. — Я бы так хотел посмотреть на Пустыню с высоты… Хотел бы увидеть просторы… и… знаешь… Альнилам тоже, — сознаётся он, прижимаясь телом к холодному телу узника, приобнимая его и покачиваясь из стороны в сторону, аккуратно переступая через ботинки Минки, размашисто ступающего вслед за кружащимся в танце Чимином. — Я знаю, что ты умеешь. Ведь это ты слетел ко мне на балкон вместе с цветами в нашу первую встречу. Не хочешь поднять меня? Сделай одолжение своему тоскующему другу, он не оставит тебя без выручки.       Чимин рассмеялся, когда увидел смущённое лицо своего друга. Он вновь стал неразговорчив, скромен, но не посмел отнекиваться от желания взбудораженного божества. В его руках тут же оказалось копьё с лезвием в виде лунного серпа с позолоченным узором. Мужчина кинул его наземь, но оружие подверглось левитации, оказавшись в нескольких сантиметрах над песком, гоняемым ветром. — Я не удержу тебя, так что вставай, — сознаётся судья, пододвигая озадаченного Чимина к острию, на которое он аккуратно становится, пока Минка запрыгивает на рукоять и вместе с ним взмывает ввысь, придерживая Чимина за спину.       В глазах божества тут же взрывается торжественный фейерверк, и он с нескрываемым восторгом оглядывается, чтобы узреть, как они стремительно превосходят колонны в высоте, и как широко раскидывается пейзаж под ногами. Звёзд на небе не увидеть, а впереди раскрывается, словно большой секрет, Альнилам, представляя собой неимоверно восхитительную картину. Чимин торопливо оглядывается на Минку и заглядывает ему за плечо, аккуратно ступая ближе к рукояти, опираясь на его плечи, чтобы рассмотреть распростёртый город, утопающий в спокойной ночи. Как река спокойно обвивает дома, как пропадают зелёные участки близ водоёма, как уменьшаются дома, как восхитительно выглядит его каменный Дворец. И всё-таки он с особой любовью почитает свою столицу, хоть взгляд неизменно тянется к воде, которая затмила его разум.       Чимин освобождается от спасительных объятий Минки и вновь подскакивает на самый краешек лезвия, едва чувствуя под ступнями опору — ещё чуть-чуть, и он оступится, канув в самую бездну под ногами. Но это шаткое положение совсем не пугает божество, и Жрец с благоговением наслаждается видом, расслабляясь и выдыхая. Нервно сжимая подол одеяний пальцами, он опрокидывает себя на ягодицы, усаживаясь на серп, беззаботно свешивая ноги, опуская весь страх. Все его мысли тянулись к этому чудному краю, и странно было отрицать его чуткую любовь к месту, где было спокойно. Там хотелось жить, тихо спать и не знать невзгод. Он уже не вспомнит, что именно так повлекло его к каньону, из-за которого он чуть не погиб, из-за которого правители друг за другом беснуются похлеще самого ада. Но и не хотелось знать. Ему хотелось только славно жить.       Минка понял его настроение и не стал перечить, направившись в сторону каньона. По мере приближения Чимин становился всё светлее и светлее, и судья невольно заметил, как потухла на груди неспокойная метка, как контуры божественного тела чуть не пропали в тёплой ауре. Как Жрец потянулся рукой, подбирая влагу воздуха над самим Альниламом, над которым они тихонько проплывали, даже не заметив, как долго путешествовали по песчаным дюнам, как скоро взойдёт солнце и осветит нежные шуршащие пенистые водопады.       Чимин не может оторваться от разглядывания всех неприсущих пустыне красот природы. Его удивляют пунцовые, с едва отличимым лиловым тоном, кроны деревьев, светящиеся клочки влажной травы, застилающей нетронутые поля вокруг города, обилие воды. Как будто бы все водоёмы шли сюда невидимыми дорогами, чтобы наполнить небольшое непримечательное место и превратить в такое роскошное творение. Какая бы судьба не стояла за появлением Альнилама, сколько бы костей не лежало под Жемчужным Дворцом, переливающимся перламутром в тусклом свете луны и едва выглядывающем солнечном проблеске из-за горизонта. Улицы были свежими и чистыми, вымощенными белым камнем, а дома стояли просторно, окружённые падающими лоскутами морской синевы.       Жрец указывает Минке, куда плыть дальше, и они неспешно отправляются к мысу Альнилама, кончику «судна», вперивающегося в золотой песок. Под ногами друг за другом идут гармоничные постройки, а за спиной свободно и изящно стоит Дворец, окружённый колоннами, удерживающими небесные волны, выстроенными по кругу органной композицией, сходя на нет. Чимин видит в этом прошлое, ведь картина была идентична той, что он видит. Эта часть осталась нетронутой, нежели всё остальное. В этом и была тоска. Чимин нетерпеливо спрыгивает с серпа Минки, когда его пальцы чувствуют холод пола, и делает несколько шагов, пронзительно смотря в блеск стен. Туман ползёт по ногам, Чимин вздрагивает из-за понимания, где он стоит. И в какой-то момент он подпрыгивает от шока и возвращается к Минке с таким выражением лица, будто позади них его личный убийца. Но пейзаж идеально чист и тих, а божество не может обрести физическую свободу, чувствуя, как сам же отторгает себя из места, где ему не положено быть. Он смотрит на следы, которые оставил, кусает губы и сидит неподвижно, а Минка не движется с места. Сердце бешено стучит. — Хочешь, отправимся обратно?.. — беспокойно спрашивает Минка, притрагиваясь к белокурой макушке Чимина, чувствуя внутреннее беспокойство. Он понимает его чувства: не каждый так легкомысленно готов ступить на чужую землю, куда ему не позволено ходить, а потом с осознанием вернуться обратно в невесомость, чтобы очистить стопы от ощущения предательства. — Да, — тихо соглашается Чимин, волнительно прикусывая губу, нехотя отрываясь от волшебного города. — Красивое место, — решает продолжить беседу судья, чувствуя, как Чимину это необходимо. — Конечно красивое, — улыбка расползается у него на лице, — стало только лучше. Когда я его видел впервые, то там был только пейзаж и несколько строений… А теперь!.. Немыслимая красота, а ещё тонкий вкус. — Ты хочешь съездить туда не тайком под покровом ночи? — Меня туда не пустят, — тоскливо отзывается Жрец, выдыхая, когда замечает приближающиеся колонны. — В общем-то, мне и украдкой посмотреть достаточно. Не думаю, что там будет что-то, что сможет изменить всю мою жизнь.       «Но вот я ступил туда, сам того не планируя, — думается Чимину, и он скрывает это от друга, закрывая глаза. — Нашкодивший безрассудный бог, как ты мог так поступить? Разве твои следы не останутся незамеченными? А твой взгляд?»       Песок всегда роднее. И его объятия теплее любых других. Чимин с незабываемым удовольствием проводит эти минуты размеренного полёта, свесив ноги с серпа, поддаваясь потоку стоячего пустынного воздуха, который уже не был донельзя влажным и мягким — в этом его и прелесть. Минка доплывает практически до отправной точки, думая уже спускаться, даже не подозревая, что Чимин затеет такую глупость, как исполнение своих маленьких шалостей под влиянием стыда перед самим собой и случайно причастным к этому узником. И он тотчас срывается с копья, разворачиваясь лицом к удаляющемуся испуганному силуэту Минки, раскидывая руки и стремительно падая вниз. Высота большая, но не настолько, чтобы хватило для романтичных раздумий о своём прошлом, настоящем и будущем. Есть только мгновение, за которое можно почувствовать необъятную любовь, тоску и совсем капельку отчаяния.       И вот жар нагревающихся песков готовится обхватить тело Жреца, как его за руку хватает Минка, вырывая из размышлений и полного забытья. Положение резко меняется, и Чимин маятником стремительно летит по вычерченной амплитуде, сжимая пальцы спасительной руки. Ноги касаются земли, а Минка потихоньку опускается к Чимину, отпуская руку и маску спокойствия. Он тут же бы дал ему подзатыльник, если бы мог себе позволить. — Дурак, — фыркает узник правосудия, а потом соскакивает с орудия и растворяет его в воздухе, пока Чимин усмехается и говорит: — Падающая звезда. — Точно уж звезда, не поспоришь, — ступая по вытоптанным дорожкам двух пар ног, соглашается тот, утягивая божество за собой, стремительно подгоняя.       В любом случае, это незабываемая ночь. Чимин снова чувствует в себе каплю жизни…

— ☽ —

      Но эту каплю жизни стремительно испили тогда, когда божество с закрытыми глазами и в крепкой дрёме утыкалось щекой в свежие рукописи. Возвращение в приевшиеся, нагретые временем кандалы — скучное, вялое и совершенно не интересное. И жить особо сильно уже не хочется, и тоска необъятная теперь не равна восхищению воспоминаниями, а истинная, греховная, тяжёлая ноша.       Библиотеку Чимин не навещал уже несколько дней, хотя обычно оттуда за уши не оттащишь. Он уснул посреди работы в канцелярском кабинете, где с ним на пару работала строгая девушка и секретарь Покровителя. Чимин знал меры предосторожности и то, что это не самое лучшее место для проведения своего упущенного сна, только вот он не может себя контролировать как раньше, ведь никогда не знаешь, уложишься ли в рассчитанный тобою запас жизненных сил. А у Чимина такого в последнее время не слишком много. Он обычно много и так не спит, ночами занимаясь привычными делами, как и днём, как и во все остальные часы, исключая особые дни, когда надо кого-то принять или выйти на аудиенцию. Иногда Чимин прогуливается или пьёт чай с Ханан, иногда с кем-то беседует, но по большей части он всегда один и полностью в работе, чтобы не испытывать своё терпение перед некоторыми неприятными личностями.       К сожалению, они сами его всегда находят. И всегда не в том виде, не в том месте и не в то время. Жрец бы не удивился, если бы он вёл любовную интрижку и был застан за плотскими утехами в один из таких удачных дней. — Господин Верховное Божество, пожалуйста, извольте! Вы спите на рабочем месте, — раздаётся звонкий голос, настроенный на самые смелые решения. Бодрый и резкий. Чимина это подталкивает к пробуждению. Не самому изящному, конечно, но тем не менее. Разлепив глаза, он начинает глупо всматриваться в фигуру перед собой, но кроме широкого торса, облепленного обычной пустынной одеждой, не видит. Хотя по запаху чувствует — по его душу явился не кто иной, как сам Иджебраил. — Чем могу услужить? — тихо говорит Чимин, касаясь кончиками пальцев отлёженной, покрасневшей щеки, теряясь взглядом. Голова была пуста, настроение никакое, сознание ветреное. — Есть дело, очень важное для целого государства. — Если бы я не знал, какие это дела… — он усмехается, собираясь духом, чтобы встать и сравняться взглядом с мужчиной. — Боюсь представить, что у вас на уме. Но хочу предупредить, что лучше ничего из этого не… — Правитель Сикораксы не владеет стихией. Это ни в коем разе немыслимо! И вы, как неотъемлемая часть этой вековой истории, обязаны обучить меня силе песков. Немедленно.       Чимин обомлел. Перед глазами пронеслось многое, а сердце не просто пропустило удар — оно само ударило о рёбра так, что упало замертво куда-то в общее месиво органов бренного тела. — Нет, я не буду этого делать, — отрезает жрец, опуская растерянный взгляд в письмена на столе, а потом выскакивает из-за него и бросается наутёк. Он знает, что его ждёт. Он знает, какие у этого будут последствия. И он, к сожалению, знает, что за ним побегут и не будут смотреть на сверкающие пятки.       Поэтому Чимина грубо ловят под локоть в коридоре и не дают сдвинуться с места, стоя скалой с тяжеленным желанием вырвать из бога все его нервы. И так они с покровителем застывают около друг друга. Иджебраил, держа руку божества, устало вздыхает и терпеливо ворочает головой, перебирая пальцами, вжимаясь в смуглую, похолодевшую кожу. А Чимина прошибает холодный пот: ему страшно. Он никогда бы не хотел возвращаться назад в прошлое и вспоминать, как умер на его глазах Мафусаил, не справившись с испытанием. Так что он не доверяет никому возможность обуздать силой, которая сейчас беспризорно гуляет по прериям Сикораксы. — Чимин, — настойчиво говорит Иджебраил с несвойственной для него глухой серьёзностью, — мне нужна эта сила. — Вы треснете, как старческая кость на острой ступени порога, — фыркает Чимин, поднимая голову и смотря на мужчину очень уж уверенно — он не уступит. И даже не потому, что желает оставить при себе собственные силы. А потому, что за время, проведённое в заточении собственного тела, он понял, что люди никогда не используют дар свыше в благих целях. В частности, Иджебраил явно не просто так об этом просит. Ему нужна земля. Ему нужна власть. Над Сикораксой, над Альниламом, над ним — богом. Ведь если песок обратится кнутом поработителя, даже Верховный Жрец не выстоит хлёстких ударов. — Я очень крепок, — Покровитель со всей силы сжимает руку Чимина, дергая к себе ближе, утыкаясь нос к носу, — и какие бы у нас с тобой ни были договоры-уговоры, я буду действовать так, как надо мне. Потому что как надо мне — так надо всем. Даже тебе. Я тебя не трону, если ты дашь на это свою волю. Обучи.       Кажется, что под ногами нет каменистого пола с откинутым углом шёлкового ковра. Только если что-то засасывающее в пучину беспокойства и безграничного страха. В голове так и мелькают мысли о том, как страшная буря поглотила мужчину. Как эта же буря едва унялась под мольбами жреца, как он выбирался с полным ртом песка и грязи из-под наваленных гор, как потом, задыхаясь, думал лишь о завершении очередного мрачного дня. — Отпустите меня, — Чимин дёргает свою руку, делая шаг в сторону и одергивая юбку тёмных одеяний. Иджебраил расцепляет пальцы и хмыкает, не сводя жадных глаз с тела жреца. — И никогда не просите. Никогда.       А потом он с дрожью разворачивается и уходит вдоль по коридору, ускоряя шаг. Он хотел бы сбежать, спрятаться там, где бы до него не добрались, и никакая весточка бы не дошла, только вот… Коридор становится бесконечным, а горло сдавливает не то канга, не то чужая рука. И он снова в замкнутом насильственном круге, где с него снимают скальп. — Это всё, что я от тебя хочу. Только дай мне сил, и я не вспомню о тебе, и живи себе припеваючи. — Вы умрёте. — Нет, — усмехается тот, надавливая пальцами сильнее на артерии, — да когда это вас волновало? Разве не вы хотите, чтобы я сгинул да побыстрее?.. — А разве это не принесёт мне боли? — так же вопрошающе и нахально интересуется Чимин, зажмуриваясь от понимания, что сказал. На самом деле так и было — он никогда не хотел сводить самолично людей в могилу. И все просьбы о «науке» всегда обречены на то, что он ведёт их к смерти за руку. Он не хочет чувствовать на себе долг за смертных ещё сильнее, чем есть на самом деле.       Чимин оборачивается, вымученно вздыхая. Его серый взгляд становится прозрачным. Круг на груди вспыхивает белым огнём, обжигая. В панике, горчащей на языке, он забывает формальности, уже привыкши к тому, что годами не слышит уважения в свою сторону. Так что, собравшись духом, говорит чётко и громко, практически надрывно, но в это же время… тихо, больно, уставше. — Ты не умирал.       А Чимин умирал. И на его глазах умирало несчётное количество людей — близких ему и не очень; кто-то из них его любил, а кого-то он даже, кажется, любил сам; а кто-то его ненавидел, подвязывал на ниточки и дергал ими, когда было удобно. И все они доставляли ему боль даже не из каких-то чувств — плохих или хороших, а потому что это были те, кто в него верил, кого он взрастил на этой земле и позволил им стать теми, кем они были. — Завтра. Если хочешь, чтобы я был послушным и прилежным царём. — А вас это, Достопочтенный, никогда не остановит, — Чимин хватает его руку и скидывает со своей шеи, отряхиваясь от ощущений чужих липких рук. — Не надо мне ваших пустых обещаний. Злости вашей немерено, и только вам не приходится страдать. Даже меня уважить не можете, что за нелепица… — Завтра. Я знаю, где находится подземелье. — Золотые Воды тебя туда не пустят. — Так ты же со мной будешь! — нервно, раздражённо говорит мужчина, свистя через зубы от вереницы отказов. — Не буду. — Даже с ножом у горла? — Не буду.       И он ушёл.

— ☽ —

— Ваше Высочество! Ваше! Высочество! — рявкает Алфаскар, оборачиваясь прямиком к названному. А ему хоть бы хны — стоит себе довольный, смотрит с пика на свои владения и на ветру мысли убаюкивает. Да пузыри лопает, поправляя тугие одежды, свойственные воину. Он редко когда одевается на выход как правитель, так что и нарядов для пиров или встреч с людом мало, если вообще есть. Всё-таки взрос мужчина в степи воинов, как и под присмотром подобающим. Только вот от рук отбился, да теперь уже сто лет нос воротит от друга старого. — Не забывай, как каша дома пахнет! Юнги, чёрт тебя дери, я с кем говорю?! — вопит мужчина, напыщенно краснея. А потом хлопает себя по рукам и вздыхает, поправляя головной убор. Может и мозги, которые полжизни набекрень, обратно встанут, и гнев спадёт. — Как будто у вас святость отобрали, кричите громче, — деловито хмыкая, тот поворачивается лицом к лицу с узником войны, скрещивая руки на груди. — Что стряслось? — Если бы вы только знали, кто по вашей земле ходит, так бы спокойно на меня не смотрели. — Судя по вашим словам, Алфаскар, у нас трагедия, — также преспокойно отзываясь, Юнги делает несколько шагов за божеством, осматриваясь вокруг себя. Долина Водопадов его интересует куда больше, чем какие-то гиперболизированные придумки его напарника. Давно он так не вылезал из Дворца, будучи с головой повязнутым в делах. — Конечно, не трагедия, но меня лично это очень злит и заставляет задуматься. Вы разве не чувствуете, по чьим следам идёте? — Нет, а что странного? Разве здесь не романтичное место для пар влюблённых, чтобы ночью взлезать на пик и любоваться небом? Луна красива как никогда в такое время… — поэтично отзывается тот, непоколебимо стоя на месте и осматривая пейзажи водной резиденции. Он бы, наверное, и сам не прочь выйти на ночную прогулку, отдохнуть от суеты и кучи дел не под потолком и в беспокойном сне, а с чистой головой и отсутствием ночных кошмаров.       Алфаскар потирает виски и опускается на корточки, касаясь пальцами невидимых следов. Лёгкая поступь отзывается своим жаром от камня, и чувство, разрывающее душу в клочья, снова врывается в его тело. Юнги замечает, как узник скорчился от неприязни, отдёрнув руку, а потом закрыл лицо ладонями, раздумывая, как им быть. Только почему он так печётся о каких-то невидимых следах, будто это само исчадие бездны, вместо него? Юнги ничего не чувствует. Всё как прежде — спокойно, влажно, тихо. Только вот от узника войны пасёт за версту его недовольством. — Посмотрите сами, что вы допустили, — обречённо произносит мужчина, закрывая глаза и вдыхая воздух носом так, будто его совсем не хватает.       Юнги лишь пожимает плечами и сдаётся, решая посмотреть, что ж там такого сумело поразить самого Алфаскара до такой степени. Только вот дойти он до божества не успевает, как вдруг тело прошибает током, а в голове рой мыслей сметает всё со своего пути — стойкость, спокойствие, кажется, даже здравый ум. Вот оно, то самое место преткновения, которое снова сбило его с толку, такое уже происходило однажды. Теперь понятно, почему воин злится. Ведь подобное чувство появляется и у него самого, только быстро гаснет, как и видение, которое затмило разум.       Юнги обещал себе покончить с ненавистью к нему. — И каков эффект, Ваше Высочество? — Вы тоже это видели? — хрипло интересуется Юнги, будто не ожидая, что кроме него кто-то сталкивается с подобным. — Что я видел? Ничего не видел! Я просто чувствую эту божественную вонь чёртового проклятого Митры! И как он вообще посмел сюда ступить? Когда он сюда заявился?!       Юнги закрывает глаза и выдыхает, не слушая причитания узника — он думает, что не его дело лезть разбираться с личными моральными принципами. Но то, что пронеслось у него в голове, явно показалось куда интимнее, чем есть на самом деле. Всё-таки не каждый такой миг ты можешь видеть прошлое бога, которого отродясь видел лишь раз. И не каждый раз удастся запечатлеть самую искреннюю улыбку на свете. Всего лишь шаг, всего лишь один взгляд и один вздох — и вот оно, счастье, лопающееся фейерверком посреди пика Альнилама. И смешно лишь то, что божество, которое с такой любовью грезит по «городу раздора», не имеет ни малейшего шанса испытать на себе этих чувств.       Юнги привиделось, как Верховный Жрец утопал в кровавом песке. А потом — как счастливо он выглядел, стоя мгновение на холодном выступе, смотря прямо туда, куда сейчас смотрит он. На Жемчужный Дворец.       Интересно, а встретятся ли они вновь?