Звездочёт

      Чимин пробуждается от забвения раньше, чем Иджебраил. Всё тело ломит, кажется, что он не способен двигаться. Но к его радости кости все целы или… как минимум успели зарасти за время, когда они оба под лёгкой ветреной насыпью пролежали под солнцем. Поднимаясь и усаживаясь на заднице, божество осматривается, припоминая знакомые окрестности и пики других немногочисленных подземелий поблизости. По счастливым обстоятельствам они оказались под открытым небом примерно в том же месте, где и свалились к вратам в Золотые Воды, от которых, кстати, не осталось и маленького напоминания. Вот так они и распрощались с ключом древних учений, до которых Чимину теперь ещё неведомо сколько времени ползком добираться.       Они остались целы, у Иджебраила получилось выстоять напор божественного возмездия. Возможно, он и в правду силён. Чимин буквально не давал ему шанса. Но теперь остаётся самое трудное: обучить контролю. Окунаясь в воспоминания, Жрец с сожалением смотрит в даль, усеянную барханами. Их верхушки освещаются диском светила, тени плавно следуют циферблату, надолго задерживаясь в зените. Мафусаил тогда не смог стать властелином и мучительно умер на руках у былого наложника, пропитанного свирепой скорбью по утрате первых близких людей.       Некоторое время Чимин просиживает около бессознательного тела правителя, найдя сухие палки и сделав навес над его беззащитной под солнечными лучами головой, а потом вдали видит караван, ползущий вереницей среди зноя. Поэтому, сворачивая всю самодельную конструкцию и собравшись силами, он взваливает тело Иджебраила на свою спину и следует навстречу путникам. Конечно, передвигаться с весом, превосходящим свой, трудно, но, превозмогая себя, Чимин справляется, привлекая к себе внимание нескольких боевых и волевых девиц, одну из которых он узнаёт. Всё-таки мир тесен, в особенности в границах одной страны. — Господа! Вот так встреча? Извольте откланяться и вопросить: куда ж царских вельмож направили? Что с… Великопочтенный Покровитель Пустыни?! Господин… богоподобный, что случилось? — узнавая мужчин, девушка прикрывает рот рукой и чуть хмурится, бегая глазами по скошенной фигуре невозмутимого Жреца. — Ничего серьёзного, — откашливаясь и терпя сухость в горле, Чимин поднимает серый взгляд на них. — Покровитель Иджебраил утомился в испытании и пал крепким сном. Не могли бы вы сопроводить его до города? Куда вы направляетесь? — Как раз в священную Сикораксу, господин богоподобный! Всё сделаем, как велите! — взвинченная девушка тут же оборачивается и машет руками одному из компаньонов: — Откройте повозку, надо уложить Его превосходительство!       Крепко слаженные мужчины сами снимают с плеч Чимина спящего царя, а потом переносят под навес. Уверяя, что довезут в целости и сохранности, а также отпоят его водой по пути, если не вином, всучив один полный бурдюк божеству, путники отплывают дальше, оставляя Чимину только метку в сторону города на всякий случай. Но божество не спешит в столицу. Ему бы хотелось вернуться на тропу, по которой они следовали вместе с другими пустынными, а также найти верблюдов. Может, они совсем недалеко, припаслись где-то на оазисе.       Так что, немного постояв на месте, с жаждой откупорив воду и осушив бурдюк наполовину, Чимин выдвигается в своём направлении, натягивая тагельмуст на голову.       Извилистая поднимающаяся вверх дорога немного утомляет божество, но оно не подаёт виду, свыкшись с тем, что примерно так же протекает его жизнь с самого её начала. Так что со вздохом и вздёрнутой к солнцу головой он следует дальше, иногда обводя взглядом породнившиеся ему пейзажи. Если бы он не был разморён жизнью во дворце на продолжении долгих лет, половину из которых выстрадал заключённым оковами должника, то наверняка бы согласился остаться здесь навеки, отдаваясь лишь пескам и бескрайней свободе.       Вскоре его путь прямиком примыкает к той дороге, по которой в бурю ушли компаньоны, от которых, как оказывается, ничегошеньки не осталось: их сожрал ужасающий песчаный ураган вместе с неизвестными хищниками, раскидавшими куски плоти в нескольких метрах в округе. От яков остались только кости и гниющая недоеденная плоть, а люди растерзаны в непонятную кашу, зловонно попахивающую в поднятой жаре. Запёкшаяся кровь скаталась в песке и крупными почерневшими горошинами ветром подгонялась к ногам отступившего божества, не решившего хоть как-то прикасаться к умерщвлённому каравану. Все вещи, которые были с ними, разрушены и растащены. На каких-то телах до сих пор сидели падальщики, не обращая на мужчину никакого внимания.       Место разгрома оказывается неподалёку от лагеря пустынных обитателей в низинах, в котором очень тихо. Чимин замечает, что ни одна жаровня не зажжена, из звуков только шелестение раскиданных книг по помостам и колыхание тряпья на верёвках, флажков на пиках палаток. Пути перемещения по этой низине, уходящей в разлом, могут запросто переломать ноги для неприученных к рельефу. Множество каменных домов, в частности заброшенных временем и служащих опорой выставленным к свету жилищам, стоят в тёмной глубине схождения земель, а стационарные палатки располагаются на деревянных полах, подвешенных на стенах. Мосты с упавшими поручнями тихонько качаются на обжигающем ветру, и к этому всему — ни души.       Только пройдя весь умерший разлом, Чимин взбирается к свету, натыкаясь на крепко установленную палатку с закрытой дверью и каким-то странным шумом изнутри. Жрец с сосредоточенным хмыком чуть склоняется и касается пальцами плотной ткани, облизанной песчаной бурей — на удивление, очень качественный материал не дал ей разрушить постройку, возможно, даже кого-то защитив, раз он, прислушавшись, замечает чей-то болезненный вздох и испуганный тихий вопрос. — Есть кто? — задаётся вопросом Чимин, выпрямляясь и неотрывно смотря на дверь и на лёгкое свечение изнутри, перемещаемое из стороны в сторону. — А… кто это? Убирайтесь! У нас ничего нет! — яростно кричит взволнованный мужчина, громкими, но неспешными шагами подбираясь к двери. — Уходите. — Я прошёл весь каньон, и только здесь кто-то есть, — говорит Чимин, задумчиво протягивая, но его перебивает грубый, слегка дрожащий голос: — Это ничего не значит! Проваливай, мужик, или жить надоело?       От такой грубости Чимин немного притупляет пыл разузнать, но не уходит, и, конечно, что пустынники по ту сторону двери это чувствуют. Почему он шарахается, когда дверь распахивается и на него с маленьким кинжалом вываливается потрёпанный караванщик, лицо которого он помнит. Оно искажено диким ужасом, разлётные глаза сжаты от злости и губы оскалены в недоброжелательной улыбке. Чимин рефлекторно выносит руки перед собой, но не спускает взгляда с мужчины, быстро осматривая его внешний вид. Выглядит как тот, кто попал в этот смертельный ураган, но смог выжить. Может, именно поэтому он и не подпускает никого к этой палатке, обезумевший. — Ах!.. — тот опускает оружие и горбатится, узнавая того безучастного путника. — Это вы… Что вам нужно? У нас ничего нет, правда нет. И так на последнем издыхании, так что не оставайтесь и не настаивайте…       Мужчина не успевает договорить, как до них доносится женский болезненный стон. Чимин намеренно заглядывает вовнутрь, замечая сваленную на пол измученную девушку, держащуюся за живот. — Что с ней? — Чимин проскальзывает внутрь мимо рассеянного караванщика и присаживается на колени перед девушкой, раздетой до пояса. Только вблизи он замечает, что живот у неё перемотан бинтами, намокшими кровью. Лицо бледное, но голова горячая. Возможно, она даже без сознания. — У вас есть вода? — У нас ничего нет… — расколовшись, горестно сознаётся мужчина тише шёпота, закрывая дверь снова, подходя к Чимину и садясь на пол. — Мы смогли убежать, но кара нас настигнет, мы умрём. Она, наверное, уже сегодня, а я… Как протяну.       Чимин оборачивается на мужчину и видит, как тот поправляет повязку на ноге. Вот почему шаги были медленны. А потом божество безмолвно протягивает ему бурдюк с водой. — Напои её. Сам выпей, — а потом он встаёт и осматривает жилище, сжимая губы. — У вас… неподалёку есть оазис, я не ошибаюсь? — Есть, — на вздохе говорит мужчина, подползая к девушке и поднося горло сосуда к её губам, слегка приподнимая голову. — Но мне дотуда не дойти. — Если там дворцовые верблюды… Может, может, я смогу довезти вас до столицы. Там лекари вам помогут, — тихо думает Чимин, потирая подбородок. — Вы… Не можете рассказать, что произошло? — Страшно даже вспоминать, — с минуто помолчав, отвечает тот, поднимая благодарный взгляд на Чимина. — Но если вы, господин, не можете, не беритесь за нас. Мы, пустынные, не привыкли просить помощи. Может, если совсем плохо будет, просто покончим с собой, чтобы не мучиться.       «И вам… смелости хватит вонзить в сердце нож?»       Чимину становится не по себе, но он не подаёт виду, лишь глубже зарываясь лицом в складки тагельмуста. Он покрывается гусиной кожей, потирает руки друг о друга и выдыхает, прежде чем вынести решение.       Поворачиваясь к двум обессиленным людям, Чимин заявляет: — Подождите меня здесь.       «Может, я смогу сыскать благословения у врачевателя небесного…»       А затем он уходит, стремясь как можно быстрее добраться до озера.       По пути Чимин задумывается, не слишком ли много благодетели он на себя берет, стоит ли ему снисходительно обращаться с людьми, которые не имеют к нему никакого отношения. Но почему-то прежние принципы его щипают за изнанку, отчего он чувствует, что бесчисленное количество игл вины пронизывают его истощенное днями тело. Закаленный дух только вот начинает сдавать, но он быстро вразумляет себя, преследуя вечные мотивы своего добродушия к собственному народу, даже если это не горожане, а какие-то затесавшиеся в глубины Пустыни людишки, справляющиеся с бренностью бытия разными душегубными способами. В самую кульминацию своих мыслей он не замечает, как срывается на бег и встречается с порогом оазиса, усеянного вокруг пальмами и цветениями стойких кустов. Небольшой водопой в виде неглубокого озерца, появившегося из-за подземной реки, бликует в свете белого диска, припекая головы двух оседланных верблюдов, к счастью оказавшихся именно здесь, и открытую голову женщины, бережно почесывающей бок одного животного.       Весь её вид говорит о том, кто это. Чимин сжимает одежды на груди и резво опускает складку тагельмуста, открывая лицо для взора обернувшейся на шумное дыхание Жреца. — Чимин, вот так встреча! — восклицает та, широко улыбаясь. — Сколько лет! А что вы тут делаете? — она отпускает поводья верблюда и подходит к божеству, у которого в глазах проскальзывает капля тоски и каких-то сожалений. — Я… по поручению Покровителя прибыл в эту местность на задание, Минна, — отвечает слегка уклончиво тот, поглядывая на горбатых, успокоив себя, что с ними всё в порядке и никаких убытков конюшня не понесет. — Это ваши? — она указывает на пасущихся около воды верблюдов, а потом складывает руки на груди, побрякивая многочисленными охотничьими принадлежностями на поясе. — Что они тут делают? А с вами что? Посмотрите только… Как из бездны… — Отпустили, — сознаётся мужчина, поочерёдно отвечая на все заданные вопросы. А потом он опускает взгляд на себя и только сейчас замечает, что выглядит как самый настоящий оборванец. И почему он сразу не заметил, что бишт потрепался, а кандура вовсе порвана до бедра и клочьями тащится за ним, собирая песок? В общем, немного стыдливо одёргивая подол, прикрывая поцарапанные ноги, он поднимает взгляд на охотницу. — Спасались от смерти.       Та немного задумывается, а потом её лицо освещает озарение. Наверное, она могла заметить, что в ближайших окрестностях появлялся храм. — Неужто… господин Великопочтенный попросил? — видя смиренный соглашающийся вид, она решает перевести тему, отмахнувшись от всего стыда голимого, который предстал перед ней. Что уж сделать, если так сложились обстоятельства, только вот в голову ничего не лезет такого. Ведь она явно пытается не упоминать свою подругу, с которой живёт в Долине Звездочётов, а говорить-то им по сути больше не о чем. — Простите, что не смогла приехать тогда по письму, — вдруг вспоминает женщина, оглядываясь. — Теперь я скучаю всё время, как дела кончились. Только вот сижу в охотничьем доме да с людьми базарю. Узница… плодородия иногда припахивает с ней посевы сажать, да недавно случилось кое-что странное, почему мне пришлось чуть ли не до Сикораксы идти с уведомлением. Теперь знаю, в чём дело — Сад Анемоны породил священных животных и всякую другую дрянь. Ты же видел тот караван, который в клочья разорвало?       Недолго помолчав, сглатывая ком в горле, с прорезью слёз от жажды Чимин отвечает: — Я был в том караване… — Ради всего сущего… — вздыхает та, сожалеюще касаясь плеча мужчины. — Всё в порядке? — На самом деле нет, я нашёл двух выживших, но они на грани. Я не знаю, что делать, но бросать их нельзя. Они молоды и… в общем, не могу найти слов, прошу меня простить, у вас нет никаких лекарств? — он с надеждой смотрит на озадаченную Минну, которая тут же потянулась к своей сумке, чтобы поискать. — На крайний случай я могу призвать карету на яке, и мы быстро доберёмся до столицы, если ваш альтруизм того желает, — она немного улыбается, вытаскивая из сумы несколько склянок с жидкостями тёмного цвета. — Здесь отвар от лихорадки и заживляющая мазь. Там всё настолько плохо? — У девушки пробит живот, а у мужчины… кажется, гниющая рана или перелом, мне не удостоилось увидеть этого. — А, извольте спросить, Иджебраила с вами нет? — Я отправил его караваном в столицу. Мне надо было… забрать их двоих, — он указывает на безмятежных копытных, вертящих головами по разным сторонам. Вскоре один даже осмеливается подойти и прижаться шеей к Чимину, немного напряжённому ситуацией.       Вздыхая, Минна быстро собирается и подзывает второго верблюда, всучая божеству поводья. — Тогда я рассчитаюсь с тобой за то приглашение. Покажи только, откуда забрать этих калек, а сам беги. А потом пригласи на чашку чая, я останусь в Сикораксе на несколько дней.

— ☽ —

      Восхищаясь убранством Дворца, не прекращая говорить о том, какой же помпезный зал для чаепитий и какие же просторные гостевые спальни, Минна ни на секунду не отлипает от матушки Ханан разговорами. Вот так две женщины, сплётшись языками, попивая чай с розмарином и хабаком, никак не успокаиваются, то и дело обсуждая, как сильно изменилась инфраструктура за последнее время и как приложили руку к этому правители. Чимин на пару с Минкой, который не мог не явиться на чайную встречу, переглядываются и хмыкают друг другу, тоже растягивая удовольствие от свежезаваренного каркаде.       В общем-то, он даже рад, что Минна комфортно устроилась в Столице, хоть и на пару дней. Она с лёгкостью оформила извещения с донесением о выполненной работе, также предоставила анкету услуг наёмницы (только по очень крупным поручениям и исключительно на какие-то мировые задания, не имеющие к телохранительству никакого отношения), после чего обосновалась в одном из гостевых домов. Чимин ей учтиво предлагал комнату во Дворце, но та отказалась, подкрепив это своим «старым» нравом и отсутствием хоть какого-то почтения новейшему убранству государевых помещений. Вот что можно сказать о простой натуре из глубинки.       Охотница смеётся, придерживая Ханан за руку и приговаривая всякие приятные словечки для неё, продолжая попутно отвечать на некоторые вопросы о деревне. Чимин с Минкой не стали скрывать от женщины, что это ещё одна узница Сикораксы, так что та с превеликим удовольствием слушает истории от богини и мечтательно вздыхает от каждого произнесённого ею слова. — Вы так много чаёв подготовили, наверное, служанки сами не в себе от количества работы… И парное молоко принесли, и мяту, и шалфей… Даже на пажитнике заварили… Вот уж не думала, что меня примут с такими почестями! Вот не стоило! — Это нам под силу, любезнейшая госпожа, — отвечает ей та, улыбаясь искренне, отчего даже Чиминово тоскливое сердце затрепетало, — это знак того, что вы у нас в почёте, как и все друзья господина Верховного Божества… Если бы я знала, что вы такие милые, может, и приготовила вам подарок от царской семьи в знак глубочайшего уважения! Сколько вы нам непосильного оказываете, пока мы не видим. — А вот это уже моя работа. Держу пост честно, всегда в дозоре! — просто отвечает та, кидая расслабленный взгляд на божеств напротив. — Пей-пей, Чимин, тебе полезно, особенно жёлтый, а то так все нервы растеряешь, я теперь тебя знаю!       Пф, конечно, знает! Они виделись один раз от силы и провели в компании друг друга не более нескольких часов, вот так речи… Но это всё заслуга его матери — ей в деревне некому рассказывать о том, какой у неё Чимин-Митра вырос. Да и к тому же за этим чайным столом Ханан без умолку рассказывала всё, что знала, и про божество информации рекой лилось. Да и Минка не забыл подхватить и рассказать что-то, так что, наверное, из всего этого собирательного образа дворцовой жизни богоподобного и можно было сделать вывод, что нервами ему запастись всё же стоило.       Хорошо, что можно было спокойно в кругу не чужих друг другу людей посетовать на неурядицы в жизни — каждый даст по совету и на ноги твёрдо поставит. Чимин премного благодарен своим компаньонам за то, что они его в непростой миг не оставят и даже одарят посильной помощью. Но всё же предотвратить нервные угрызения совести за то, что несколько последних дней Чимин нагло избегает встреч с Иджебраилом, не получается. В голове только одно: ему нужно обучить мужчину контролю. Чтобы тот полностью раскрыл весь потенциал владения стихией. Чимину страшно представить, что произойдёт потом. Он знает, что дальше — хуже. И, возможно, его вновь поработят, потому что силы будут колоссально отличаться. На уровне владеющего всем достоянием элементаля Сикораксы человека проклятый бессмертный всё равно что песчинка в целой пустыне. — Не думай, Чимин, — вдруг прерывает его от угрызающих мыслей охотница, поддёргивая штанину выходного наряда острым носком обуви. — Лучше расскажи, как там дела обстоят с богами. Подумай о богах. Они милее, чем человечишка, который явно тебе всю плешь проел. — Да не сказал бы, что милее, — протягивает Чимин, поднимая со стола блюдце с расписной чашкой, поднося к губам. Пар сразу обдаёт лицо, а аромат раскрывается в носу новыми красками, и на мгновение тот замирает, погружая зал в безмолвие. Минка трепетно слушает каждое его слово, как и женщины, наконец-то вдоволь наговорившись о том, о чём хоть немного знают. Наверное, была бы их воля, они ушли на балкон и сели там за стол за какой-нибудь игрой. — А что так? — У меня есть маленькие подозрения, что все мои встречи так или иначе спланированы без моего на то согласия, и я думаю, что виновник прекрасно об этом знает, — Чимин внаглую поворачивается к Минке и на мгновение становится грубым. — Это ведь твоих рук дело?       Минка ничего ему не отвечает. Так он намекает ему, что разговор личный, и сейчас бы ему не хотелось оправдываться за свои молчаливые попытки украдкой его со всеми помирить и вывести на контакт. — Смотри, как ты напугал бедняжку судью, — хихикает Минна, указывая пальцем на порозовевшего лицом Минку, который тут же прикрывается ладонью, но только лишь подтверждает увиденное, ведь кожа его кристальна. — Впрочем, неважно, — отмахивается Жрец, — всё как и было. Недавно узнал о двух моих бывших товарищах, которые выбрали себе лучшую жизнь за пределами Сикораксы. Они хорошо живут, но господин Хаят… претерпевает не лучшие времена. — Я бы с ним увиделась, — вздыхает мечтательно Минна, подпирая лицо ладонью, а потом подцепляет закуску и кладёт в рот, тут же невнятно продолжая: — Зря спросила, теперь мне горестно, что не могу настоять на встрече со старыми друзьями… Может, съездить интереса ради в этот Альнилам? Ладно, потом сами разберёмся, будто я на твоём месте сейчас… Я, кстати, посетила вашу Академию!       Минка прыскает в кулак от такой резкой смены диалога, украдкой замечая, как Чимин чуть ли не зеленеет лицом от сбитости. Он вообще ничего не понимает и немного расстроен из-за разных тем, которые цепляются друг за друга и потихоньку тащат этот локомотив тяжёлого груза по его разбитому сердцу. Ему из-за совести нельзя показывать эти эмоции. Иначе он совсем потеряет весь свой стойкий образ незаурядного вельможи. — И как вам там? — интересуется Ханан, видя, как горят глаза Минны. — У нас такого нет! Ни наверху, ни в Долине! В Долине есть школа для детей, но она по сравнению с этим зданием небо и земля… Никогда в жизни таких больших и красивых зданий не видела. А крыши, а окна чего только стоят… Вот это Атия постаралась на славу и изобрела таких искусных мастеров, и какое же благословение сыскал Чимин, раз именно здесь возвели дом науки…       Он даже бесконтрольно фыркает и скрещивает руки на груди, поднимая подбородок и смотря на женщину так, будто она ещё смела сомневаться в… Митре: — А вы думаете, даже такое мне не под силу?       Сейчас, может, из-за этической робости и своего позорного положения — да. Но раньше ведь всё было иначе. — Точно, я запамятовала, Бусейна мне рассказывала, что вы были в хороших отношениях с мудрецом Аревом. Этот старик так добр к вам. Вот бы наконец со всеми собраться за столом и поговорить!       «Я уже преисполнился в этих божественных разговорах…» — думает про себя Чимин и покачивает головой, не зная, как ответить, чтобы подержать лёгкую ностальгическую атмосферу. Минна так просто относится к узникам наверняка потому, что она сама имеет полную власть над собой и может подняться в небесную обитель, чтобы встретиться с каждым из своих «товарищей». Она со всеми знакома и у неё простой самобытный лад, другие узники почитают Охоту, как и она их, даже если женщина решила одной ногой спуститься с неба и обосноваться вместе с Чиминовой матерью. Это, к слову, даже очень хорошо, что боги потихоньку начинают примыкать к людям, а не сторонятся Пустыни как чего-то табуированного. Но Жрец не знает, смогут ли они стать «исключениями» из общей картины, как Бусе и Минка, плотно засевшие в людях и явно не собирающиеся менять свои мотивы. — Господин Верховное Божество, мне кажется, что вы как-то посмурнели… Или даже… засмущались? Душка! — умиляется Ханан, кладя руку на грудь. Минка решает посмотреть на Чимина, уставившегося нервным взглядом в стол. — Кажется, ему неловко обсуждать узников, — предполагает судья, беря похолодевшую руку божества и сжимая в поддерживающем жесте. — К тому же, посмею сказать, что он не знаком со многими. — Так что сведу с ними счёты как-нибудь в другой раз, — со смешком оправдывается Чимин, совершенно верно отгораживая себя от такой затеи. Этого ему ещё не хватало — в таком виде представать перед своими, в первую очередь, подчинёнными, чтобы, по их мнению, ловить смешки. — В другой раз, когда что-то да изменится.       Про кангу он не хочет говорить вслух, но Минна его поняла по взгляду Минки, прикованному к шее жреца.       Немногим погодя и умеряя свой запал на данной мысли, охотница выдает: — Прошу меня простить, не серчайте на меня. Только вот я никогда бы не подумала, что вы, Верховный Жрец, даже в своём истинном воплощении практически ни с кем и не познакомились. Вот это я понимаю, тяга к народу…       «На небе у меня и в правду не было оставаться ни малейшего желания…»       Так что, припоминая чудные былые деньки, Чимин вспоминает, как выборочно подкрепил своё положение знакомствами с узниками, а потом внаглую без всяких оправданий не являлся в небесную обитель, основывая Сикораксу и давая ей грандиозное великое начало как культурной цивилизации.