Звездочёт

      И всё-таки, как бы Чимину ни хотелось сбежать от Иджебраила и обязанности помогать, ему придётся. Так что из-за этих дурных мыслей его каждое новое утро становится чуть ли не каторгой.       Прошло несколько дней после того, как Чимин побывал в истерическом припадке. За это время ничего не произошло. От Покровителя новостей не было, кроме одной весточки от святого отца и врача, что он до сих пор восстанавливается и набирается сил, но чувствует себя куда лучше. Оно и не удивительно. Чимина это тоже подкосило и лишило любых сил, чтобы оправиться от стресса как можно быстрее. Святой отец наравне с матерью Ханан порекомендовали ему отдыхать и не заниматься бумажной волокитой, не нагружать голову, просто гулять или прохлаждаться за чашкой чая. Только это всё так наскучило жрецу, что он уже не знает, чем себя занять.       Все его близкие навещали его под вечер, а Минка иногда не мог прийти, отправляя ему сгорающие свитки с посланиями. Как судья, он очень загружен работой. В то утро, когда Чимин проснулся и заприметил, что мужчина спит на стуле с подставленной под щёку рукой, божество поинтересовалось личными записями о том, в какое время где Минке нужно быть. Тогда он чуть ли не опаздывал на судебное заседание, посему, проснувшись от касания лёгкой руки, он тут же попрощался и извинился за уход. С тех пор у узника не было ни минуты, чтобы посмотреть на Чимина мельком или составить ему компанию. С Бусе они точно не могут увидеться, потому что в самое благоприятное время для урожая эта женщина явно не выглянет из дома, а остальные знакомые ему узники также заняты — не то что он. Ему даже как-то обидно сидеть без дела лишь по благим наставлениям своих дворцовых.       Выбор невелик: лежать в купальнях на горячих камнях, будучи антуражным самоубийцей, не нагулявшись по прериям под палящим солнцем в невыносимую жару, или охладиться где-то в небольшом холодном источнике; прочесть пару жесточайше важных свитков, доставленных недавним временем; или сходить на прогулку к окраинам города, повспоминать свою «юность». Но идти никуда не хотелось, даже в город на увеселительные мероприятия для простых смертных, где выпить меньше двух пинт спиртного вряд ли у кого получится. Про храмы Чимин в последнее время даже думать не может — с последних мрачных дней у него ком в горле стоит даже при виде святого отца или любой рукописи, на которой виднелись очертания крестов или святых фресок, выгравированных на плотных облицовках из кожи.       Так что, усевшись на кровати в сгорбленной позе, Чимин набирается сил на новый день, решая, что с этого момента он отступит от сумасбродности решений и неясности ума. Пусть сегодня будет такой день, который окунёт его тело в расслабляющий источник, а потом развеет воспоминания среди песчаных золотистых гор. — Господин Жрец, вы уже проснулись? Чего изволите? — служанка, постучавшись, заходит в комнату и кланяется Чимину, смотря на него самым обычным взглядом: она привыкла видеть его любым, как и он — не привык, что на него есть кому смотреть, даже когда он выглядит как выволоченный из гарема после драки за ночь с царём. Его былой служанке, Дарин, приходилось видеть его и в худшем положении, но с того момента прошло слишком много времени, чтобы помнить это чувство, да и остальным помощникам он не дозволял такого. Так что, смущённый некоторой наготой и помятым лицом с залежами под глазами, он хмыкает. — Нужно искупнуться, — поправляя волосы, говорит тот, поднимаясь на ноги и распрямляя спину, представая перед сдержанной служанкой в более предприимчивой форме. — А завтрак подать? Хотите в купальни или принести сюда? — А… не нужно, я спущусь в обеденный зал. Можете накрыть там, — отмахиваясь от предложения, Чимин отворачивается к окну и подходит к нему, одёргивая тюль в сторону, пуская в комнату лучи утреннего солнца. — Вам помочь собраться? — также спрашивает она, стоя на прежнем месте. Её руки всегда готовы помочь божеству и одеться, и привести причёску в порядок, но она делает это с чёткого разрешения. Всё-таки Чимин дорос до состояния, чтобы обозначить свои границы даже для личных служанок.       Чимин к ней не поворачивается, продолжая бурить взглядом убранство внутреннего двора дворца. — Нет, не надо. Накройте завтрак и подготовьте купальни. Пусть не будет слишком жарко.       После скромной трапезы Чимин был учтиво отведён в пустые просторные купальни, где вскоре остался в полном одиночестве. Раздевшись догола, он опустил бренное тело в горячую воду и лёг на камни, оперевшись затылком о бортик, распустив волосы. Вместе с паром с него сошёл грязный пот и тревожные думы. Здесь бы ему, в лучшем случае, остаться бы не больше часа — воду ведь он, как сам говорит, не сильно любит. Но жар купален дал ему расслабляющий эффект до степени полудрёмы, когда с россыпью капель пота груди и шее, вздымающихся над водной гладью, Чимин погружается в отстранённый мир. А там его уже ничего не волнует, пока медовую кожу обволакивает в меру обжигающий пар.       Чимин думает о Юнги. Странно то, что воин всецело охватил его голову после того, как самобичевание сполна насладилось мечущимся состоянием божества. У него не было и минуты подумать о нём с того момента, как он очнулся от самозабвенного сна, соединившим два сознания. Он как-то уделил этому минуту своего внимания с утра перед путешествием в Сады Анемоны, а потом вихрь событий забрал его. А вот теперь, полностью освободившись от напряжения и сомнительных мотивов, которые он чуть ли не на ходу придумал, чтобы осрамить себя перед узником, думая, что он, наконец, всё осознает, Жрец вцепился в этот спонтанный и крайне робкий поцелуй. На деле он бы и не вспомнил, какой раз кто-то касается его губ, но в груди рождается чувство, что этот, именно от бога Альнилама, оказывается не просто вынужденным обстоятельством или порывом необузданной похоти или дружеским сожалением, а самым настоящим сердечным жестом.       Чимин не может сказать, что любил кого-то всерьёз до готовности умереть за свои чувства. Единственным человеком, которого он уважал и любил по-братски, была Дарин, убитая на его глазах. Минку он, наверное, любит как друга, и все его поцелуи были жестом его семейной привязанности и долгой истории до становления Сикораксы. Но настоящей любви у Чимина не было — он её и не искал. Вся его жизнь была построена на правлении и самосовершенствовании. Все его отношения с людьми были сотканы на явном несогласии и порабощении, все интимные связи — без его желания и по факту насильственными. Так что он не знал, что такое любовь, как Юнги ему и сказал, и не знал, как выглядит чувство более возвышенного восхищения. Он был кумиром многих — всё-таки бог целого государства, но никогда не видел в ком-то подобного. А тут… перед ним предстаёт божество, заявившее, что оно, наверное, больше его любит, нежели канонно ненавидит.       И хоть Юнги особенно чётко хотел представить ему свои чувства как почитание Верховного Жреца и восхищённую любовь к объекту подражания, Чимину кажется, что в этом есть некая недосказанность. Всё же, под натиском обстоятельств и некоторых спонтанных решений и необдуманных желаний, они всё чаще встречаются в любых метафизических проявлениях — сны, реальность, прошлое и даже настоящее. Чимин помнит его ещё безымянным и недавно родившимся, застал его рост и все изменения. Что самое странное, они оба не отказываются от желания увидеться вновь. Юнги, кажется, всерьёз его ждёт. Наверное, страшится перед узниками за свои связи с «тем, кого обязан ненавидеть». Чимина очень сильно поражает сам факт того, что ради него жрец Альнилама без зазрения совести перед своими создателями взял и поменял своё мировоззрение ради почитания Солнца Пустыни. Наверное, это и значит настоящая любовь, нежели какая другая. Он сам, возможно, знает не больше Чимина, и губ его коснулся впервые в жизни, подарив свой первый поцелуй такому существу, как Митра.       Наверное, если бы у Чимина была возможность дотянуться до госпожи Ульфат прямо сейчас, он бы завалил её вопросами о сущности романтической любви и всех её проявлениях, начиная поступками и поведением, заканчивая самоощущением. Ведь он совершенно не понимает, с чем сталкивается, думая об этом. Он не может с точностью сказать, может ли любить Юнги так же. Заслуживает ли он этой любви, и если да, то почему.       Но нельзя сказать, что Чимин вообще не видел проявлений особой нежности людей друг к другу. Он сам чувствовал на себе и объятия, и робкие учтивые тактильные моменты, хоть они и не были наполнены смыслом, который он не познал. Он видел во многих местах, как люди проявляют друг к другу интерес, возможно, несколько самобытно или дерзко; он читал книги и письмена, романы для матушки Ханан. Он может, в конце концов, переложить на другой лад все те жесткие моменты из своего прошлого: секс, поцелуи, касания… хоть это и даётся с большим трудом. Ведь никто, кто позарился на его плоть, никогда не делал этого с чувствами. Обычно это была злость, обида или нескрываемое унижение. Чимин был рабом, личной шлюхой, и, даже освободившись от этого бремени, он натыкается раз за разом к неуважению со стороны правителей. И жаль, что он не может найти способ остановить вереницу подобных событий.       Юнги касался его с особой осторожностью, будто он хрустальная ваза — с боязнью надавить сильнее, и губы его порхали едва ощутимым прикосновением, боясь накрыть Чиминовы уста откровеннее. Чимину неловко только оттого, как он стоял как вкопанный под натиском страха, поливаемый ледяным дождём, в тот момент, как жрец набирался сил, чтобы приложить к этому «спасительному» жесту больше усилий, ведь руки его на лице божества сжались посильнее, а губы обхватили его более ощутимо, не давая вздохнуть. Вздохнул Чимин уже открыв глаза, освободившись от плена своей головы. Лёжа в воде, распаренный и разморённый, едва на грани бодрствования, Чимин неловко ёрзает ногами и обнимает себя за плечи, создавая брызгами рябь. Разглаживая кожу на плечах, он жмурится и выдыхает с распахнутыми губами, представив этот момент ещё раз, столкнувшись с вопросом: а хочет ли он сделать это снова? Почувствовать на себе что-то подобное с развеянными сомнениями и предположениями.       Но из навязчивых грёз его выводит касание плеча. Кто-то пришёл сюда через приказ Чимина оставить его одного. Вздрагивая от неожиданности и снимая пелену неких мечт, он поворачивает голову в сторону прикосновения, разглядывая достаточно толстые пальцы. А потом, поднимая взгляд, стирая испарину на лбу, он видит никого иного, как Иджебраила. Оно и неудивительно — этот со своей властью где хочет пройдёт, и личные служанки ему не указ. — Кажется, вы заснули. — Да, заснул, — соглашается Чимин, поднимаясь в сидячее положение. Он прикрывает руками оголённую грудь, смотря на правителя непонятливым взглядом. — Видимо, что-то приятное снилось, раз ваше лицо было искажено таким удовольствием, — с нескрываемой насмешкой произносит тот, скидывая с себя тряпьё и опускаясь в купальню, раскидывая руки по бортику с полным наслаждением. Видно было, что в нём прибавилось силы, но он был несколько худ из-за нескольких бессознательных дней. Но с ним мыться Чимин не хотел, так что поспешил собраться и вылезти из воды. — И куда вы? Я разве помешал? Я даже не успел вам предложить кое-что… — Обычно вы не предлагаете, а сразу указываете и не оставляете мне выбора, — констатирует факт Чимин, прикрываясь тканью, чтобы его тела не касался изучающий странный взгляд покровителя. — Но я не сильно хочу с вами видеться прямо сейчас. Вы портите мне отдых. — Какая досада, а я думал, мы улучшили наши отношения, — грустно тянет тот, поворачиваясь к Чимину и не спуская с него взгляд. Но так как Чимин не хотел приходить сюда в другой раз, ему пришлось остаться и расправиться с волосами, смотря на себя в зеркало и полностью игнорируя внимание Иджебраила. — То, что мы с вами пробыли в Золотых Водах сутки или более того, ещё не значит, что я готов простить вас за все ваши нахальные поступки. К тому же, не ведите себя, как идиот. Я ведь знаю, что ваше мнение нисколько не поменялось, и вам как умалишённому нужна эта привилегия остаться у трона. — А мне кажется, вы только что о себе поведали, — усмехается тот, ковыряя пальцами камушки. — Хорошо, и что с того? Могу быть уверен, что это ваша просьба обучить вас пользоваться тем, что вы нагло захватили. Как бы не хотелось, но я ничего не могу поделать: вы так и так мне прохода не дадите, как бы ни обещали отстать от меня. — Но я правда сделаю всё возможное, чтобы больше вас не тревожить.       Чимин закатывает глаза и пыхтит, зная, что не сдержится от грубого: — Вы меня не потревожите только из могилы. Честно говоря, веры вам нет. — Ну так именно поэтому вы сейчас соберётесь, оденетесь и составите мне компанию в прогулке по безлюдным буграм за колоннадами, — он разводит руками, взглядывая в потемневшее лицо Чимина, почувствовавшего, как его настрой на беззаботный день резко испаряется. Ну а что поделать — только идти вперёд к «лучшему» будущему. — А потом мне до вас дела не будет, господин Верховный Жрец. Можете после этого момента даже не заботиться о государственных делах.       Растерявшись от наглости, Чимин лишь сжимает губы, а потом выдыхает, подбирая одежду, которую подготовила ему служанка. И как только этот супостат имеет совести говорить Чимину — истинному правителю — говорить такое? Он, небось, кое-что забыл. — Спешу прояснить ваш разум, — последнее, что он говорит перед тем, как покинуть купальни, — ваших полномочий больше не стало. Как и моих — не убавилось. — Но давайте, господин Верховный Жрец, на чистоту: если я вас лишу всего, у вас не будет и малейшего шанса на то, чтобы вернуть всё на свои места. Даже сейчас вы дослужились до нынешнего положения лишь благодаря своей наглости и эгоизму. И буду честен, я пытался втереться вам в доверие. Но признайте, вы сами как никто другой знаете, что ненавидите себя больше всех своих недоброжелателей.       Слушать правду иногда бывает больно. Так что Чимин с фырком уходит, полностью разбитый. Минка бы, наверное, не оценил эту затхлость личности, ведь Жрец пообещал исправиться и быть прежним идущим вперёд Солнцем Пустыни. Нужно побольше верить в себя и не отставать по нахальству.

— ☽ —

      Время близится к вечеру. Чимин безучастно прогуливается мимо разведённых клумб позади Дворца, рассматривая высокие беседки с небесно-голубыми куполами, тянущимися к зенитному солнцу, хоть оно уже и спало к горизонту, окрасив лишённое звёзд небо в алый цвет, тонущий в фиолетовой дымке ночи. Цветы выглядят свежо и мягко, как девичья душа: белые, душистые и полностью раскрытые. Неподалеку разливается пруд с голубыми лотосами, которые, к удивлению Чимина, всё же прислуга удостоилась высадить. А вдали родные сердцу прерии из золотого песка, испускающего пар от дневной жары.       Жрец ждёт Иджебраила, когда он полностью соберётся в недалёкое путешествие. На предложение Чимина пройтись пешком тот выдвинул желание ехать верхом, чтобы не слушать нудные речи-основы об управлении стихией. Этот несносный правитель всерьёз озабочен только практикой, думая, что он очень способный. Чимин даже не знает, сможет ли в этот раз избавиться от порывов гнева, спрятанных в его чёрной проклятой душе. Погружаясь в мысли о бренности, он не замечает, как сзади в его спину тычется мордой смирный верблюд. Поворачиваясь, Чимин удивлённо хмыкает. — Нам же хватит одного? Почтенное Солнце Пустыни ведь умеет крепко держаться за поводья? — нагло и беспринципно дразнится тот, натягивая тагельмуст на лицо. Чимин на это ничего не говорит и поправляет свой, стряхивая с подола терракотового одеяния прилипшие песчинки с выстеленных плит. — Верховное божество умеет держаться за поводья, Ваше Высочество, — тот хмыкает и осёдлывает верблюда с особой лёгкостью, проверяя наличие пристёгнутых бурдюков и небольшой мешок провизии. Неуклюже мускулистый Иджебраил забирается следом, садясь за Чимином и нагло обхватывая его согнутые ноги, оправдываясь: — Мне же надо за что-то держаться, чтобы не пасть ему под копыта, — а потом, усмехнувшись прямо в ухо, просит двигаться вперёд. Божество, лишь закатив глаза, смиренно отправляется в путь за колоннады, следуя за солнцем.       Как бы было неприятно чувствовать на себе липкие приставания «обещавшего» ему Покровителя, делать всё равно ничего не оставалось, кроме того, как принять и смириться. Свист ветра в каменистых арках напоминает ему звучание флейты и скрип струн, а солнце — пролитую кровь. Оно своими яркими алыми лучами окрашивает пески, простилает им дорогу в нужное пустынное местечко, чтобы потренироваться под покровом ночи. Конечно, Чимин был не сильно этому рад, ведь в темноте ему не хотелось заниматься чем-то подобным. Искусство владением стихией словно чтение книги — без свеч ничего не получится. Так что, понадеявшись, что диск Сикораксу не погрузит в кромешную темноту ещё часок-другой, он немного припускает в путь, подскакивая на седле. — Так торопитесь, будто под покровом ночи куда-то хотите убежать от меня, — вздыхает Иджебраил, осматриваясь по сторонам и крепко сжимая талию Чимина, чтобы не соскользнуть с седла. — Как с вашей стороны это неучтиво: не любить своего царя и бросать прекрасный городок ради своих… — Довольно, — пресекает его Чимин, возмущённый наглостью и резкостью слов. Разве он должен чувствовать себя виноватым в чём-то? Даже если бы Чимин и хотел куда-то убежать — имел бы на это право, ведь Сикоракса огромна как город, и всякий уголок Чимину приглянется, чтоб отдохнуть от четырёх душных стен. — Это ранит мне сердце… — Я могу нанести ещё одну рану, если вы не перестанете донимать меня. Прошу заметить, что в учении я не буду добр к вам и снисходителен лишь потому, что опасаюсь последствий. Если вы глупы, то это всецело ваша проблема. — Никогда бы не подумал, что Бог будет хлестать меня за глупости, — немногим поразмыслив, тот прислоняется к Чимину вплотную и продолжает ему шептать в самое ухо: — в особенности после того, как вы оставили на моей груди два красных шрама. — Сами заслужили, — отречённо произносит тот, делая вид, что ему неинтересен этот диалог. И всё же голос Чимина звучит слишком буднично, чтобы различать в нём смесь эмоций, которые он боится вскоре не обуздать. Желчь, что таится в сердце, так и хочет вырваться из его рта, влиться в руки и остаться синяками на теле. Конечно, разрушительная сила этого недуга со временем иссякла, но остатки иногда кажутся божеству насилием для самого себя — он настолько не обучен управлять даже маленькой каплей гнева, что чувствует от этого личностный раскол и позже глубочайшую и всеобъемлющую вину.       Остаток пути до приглянувшегося Чимину поля они проезжают в молчании с толикой напряжения, а потом божество без всякого угрызения совести нагло сталкивает Покровителя с седла, и тот кубарем скатывается с верблюда, непонимающе поднимая голову на резкого Чимина, который сам на себя не похож. Обычно он ведь тихий, кроткий, сдержанный как и словами, так и телом, а здесь такая злость, обхватившая его со всех сторон, сковавшая цепями по рукам и ногам. Чимин сам это чувствует, можно сказать, не может справиться с негодованием, что ему придется рассказать все секреты владения стихией, как использовать ее в качестве оружия и как без затрат духовной энергии крутить завораживающие и ужасающие песчаные воронки… А ведь это самая настоящая ревность — всё, что принадлежит ему, как таковым его и не является.       Покровитель вскакивает с песка и омрчненно смотрит на возвышающегося над ним свергнутого бога: — Ах вот где вся ваша наглость! — Как жаль, что вы упали, хотя уверяли, что Солнце Пустыни умеет хорошо управляться с поводьями… — не находя в этом чего-то занебесно оскорбительного в свой адрес, переиначивая слова Великопочтенного, вздыхает Чимин. Иджебраил не находится с ответом и, разинув рот, наблюдает за тем, как, соскакивая с верблюда и вбивая кол в землю для стоянки, Чимин обходит его стороной, разбираясь с животиной, прежде чем безучастно произнести: — Подготовьтесь сами. Разомнитесь и подготовьте руки, очистите разум и внимательно слушайте каждое моё слово. Иначе я оставлю вас одного. — И совсем не боитесь заблудиться?       «Я знаю почти каждый уголок этой страны. Было бы странно потеряться там, где я живу сотни лет». Он это проглатывает и отворачивается, предоставленный самому себе. Может, было бы приятнее сейчас поиграть на лютне или тамбуре, но придётся стоять и оглядываться, ожидая, что Иджебраил быстро приведёт себя в подготовленную форму для принятия подобных знаний. Разминка для воина не составила каких-то затруднений, так что он быстро настиг Чимина.       Чимин тушуется некоторое время после громких слов: «Готов принять науку!», а потом всё-таки настраивается на акт обучения. Он думает, что не слишком многое сможет рассказать на словах, как и показать, потому что, спустя сотни лет и какие-то минувшие дни беспамятства, он даже забыл что-то, так и не нарыв в руинах своих воспоминаний ничего незаурядного. Поэтому, подумав ещё раз об основах, он подходит к Иджебраилу и начинает тыкать его по телу и сгибать руки, показывая все самые важные точки, где может концентрироваться поток энергии. — Для того, чтобы призвать лёгкий вихрь, вы должны сложить пальцы рук к середине ладони и поднять запястье к зенитному солнцу, — он берёт его руку и собственными усилиями сквозь непонятливое сопротивление и напряжённость толстых грубых пальцев проделывает наставление, наблюдая за тем, как золотые жилы устремляются к точке на ладони. Под ногами песок начинает скручиваться в небольшую воронку, щекоча голени и поднимая подол божественных одеяний. Зрелище не самое удивительное, достаточно слабое для приложенных усилий, но в глазах царя чётко читается восхищение его возможностями. Наверняка он будет бахвалиться перед всеми приближёнными… и, наверное, использовать силу в насильственных целях… — Нет, не так! — отрезает Чимин и пресекает попытку мужчины исполнить заклинание. Он бьёт его по рукам и, кусая губы, вновь берёт его за запястья и наставляет: — Чтобы призвать завесу, нужно рукой вести по эклиптике, а не как вы — в беспорядочном направлении. Смотрите, как движется песок, чувствуйте, куда направляете силу… ну почувствуйте!..       Иджебраил сам не в лучшем настроении после первых вспышек Чимина. Он не думал, что он говорит это всерьёз, так что ругательства и жёсткое наставничество без толики уважения и милости его напрягает. Чимин впивается своими хрупкими на вид пальцами в его золотые жилы, исправляя каждый промах, наблюдая за плохо исполненными попытками что-то сделать. А также он постоянно твердит про какую-то эллипсовидную линию на небе, по которой должен следовать его бугор на запястье или пальцы, если он хочет призвать заклинание. Иджебраил, кажется, даже стал её видеть на тёмном небе, но до сих пор не справляется с призыванием песчаного столпа, создавая неясные всплески где-то вдали от них, совсем не понимая, как можно направить какую-то воображаемую атаку в определённую точку! — Натяните руку так, будто стреляете из арбалета, представьте мишень для стрелы! — Чимин то и дело поправляет локоть мужчины, направляя в невидимую цель. — Выпрямьте пальцы на руке, ничего больше не держите, не держите… направьте силу… напрягите тетиву, стреляйте! — но, к сожалению, все «стрелы» падают, так и не достигнув места назначения…       Тяжело!       И когда обучение подходит к концу из-за наступления полнолуния, Иджебраил спускает напряжение, погружённый в несколько базовых техник управления стихией, конечно, немного навредив своему чистому разуму и растеряв некоторую силу, даже не сумев отточить что-то до идеала из-за чистого ознакомительного интереса. Поэтому, немного уморившись, он даже приседает на сухую корягу и хватается за голову, наблюдая за тем, как из его пальцев потихоньку ускользает вся божественная сила. Вот оно что значит — благословение песков. — Да уж, не думал, что это так уморительно… а мы же только начали! — хмыкая и расстраиваясь, тот собирает волю в кулак и выдаёт: — Но я не отступлю. Слышишь меня? Ты обязан меня обучить гораздо большему! — Если тебе хватит силы, духа и своей жизненной энергии, — Чимин, сложив руки за спиной, рассматривает линию горизонта, думая о том, что он мог делать своими руками некоторое время назад. — Ваш предок не справился. Только вот его расколола сила на стадии принятия. Его сосуд был слишком хрупок, чтобы принять осколки прародителей. А вы хоть и оказались сильны, но ещё не факт, что эта сила примет ваши цели за корыстные, как и не факт, что вам хватит воли обуздать все возможности песка. Ведь самые разрушительные техники влияют не только на объект, но и на вас в том числе. В какой-то момент вы можете и умереть, даже не обратившись к запредельному, особому уровню владения магией. — Довольно ваших наставлений, господ Бог, мне хватило уже вашей раздражительности, — вздыхая, тот поднимается на ноги и петляет к верблюду, оглядываясь на тонкую фигуру Чимина, — я знал, что вы упрямый, но не был уверен в том, что ваш характер ещё сквернее того, что вы мне показали во время коронации. А ведь всё это время, как объявился ваш закадычный друг, вы и лица не показывали. Чимин ничем не отвечает. Правда есть правда — ему стоило замкнуться, чтобы понять суть своего характера. Честно признаться, он до сих пор не понимает, сколько благодетели он привнесёт со своим скромничеством и кроткой душой, нежели наглостью и заносчивостью. Может, ему стоило бы брать пример с неприступного воина Альнилама, который явно больше знает о держании лица. Но это лишь пища для ума, а сейчас им пора домой. Божество бы, конечно, выпило бы чашку чая перед тем, как погрузиться в ночные текста библиотеки… Может, его навестит его верный друг судья, подскажет, как правильно смаковать слова правителя на вкус и как себя вести, если после полного захвата нечеловеческой силы он, как свергнутый, будет совсем никчёмен у престола.