Сила слова

— Хэй, Сяо. Лёгкий порыв ветра подхватывает страницы книги, с шелестом переворачивая их, и Сяо только лишь озадаченно поднимает голову, отрываясь от чтения. Хмурится немного осуждающе, и терпеливо ждёт, сжав губы в тонкую полоску. Что на этот раз? Венти упирается плечом в косяк двери, слегка склонив голову вбок. Взгляд, внимательный и мягкий, скользит по лицу, и становится даже щекотно, неловко. Сяо крепче сжимает книгу в руках и вопросительно выгибает бровь. — Что? У Венти вид ребенка, который сейчас нашкодит. Такой он вообще у него всегда, но иногда — особенно. Якша чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. И, главное, расслабленный такой, что Сяо не может инстинктивно не напрягаться. — Я люблю тебя. Действительно шкодит. Бросает так весело, так беззаботно, как будто не знает что- Сяо вздыхает. -что якша совсем не умеет отвечать на признания в любви. Даже больше — совсем не знает, как реагировать. Напрягается всем телом, и уши краснеют, а сам дёргано кивает и снова взглядом зарывается в книгу — не читает, просто хаотично бегает по строчкам, дожидаясь, когда бард соизволит уйти. Венти улыбается. Руки на груди складывает, ямочками на щеках сверкает, и не уходит. Это почти пытка — выстоять перед небом и не пасть на колени. У барда в глазах восторг и любовь лазурными узорами переплетаются с нежностью, и Сяо совсем не знает, куда от неё деться. Щит из книги — никакущий, и она почти рассыпается в руках, старая и потрёпанная. Три слова, и вся амуниция превращается в прах. Венти всегда так: придёт, бросит слова, будто на ветер, и разглядывает, посмеиваясь. Ловит реакцию, как бабочек, в ладошки и прячет где-то глубоко в груди. Сяо каждый раз попадается и каждый раз молча краснеет, пряча взгляд. И зачем люди вообще придумали признания в любви? Это так абсурдно. Как будто от одних слов вообще что-то изменится. Гораздо важнее не глупые слова… Нет, они вообще не важны. Они — ничто. Было бы лучше, проявляй Венти свою нежность иначе. И Сяо кусает язык, чтобы, не дай архонт, не сказать это вслух. А то ведь реально начнёт. Точнее не начнёт — Барбатос и так почти до сердечного приступа доводит своей безграничной любовью, — а просто утратит всякий контроль, и превратится великий якша в зацелованную игрушку-антистресс. — Ся-я-яо, — взгляд мурашками ползёт по рукам и замирает на губах — адепт их поджимает и смотрит пристально, внимательно. Венти тянет к лицу сесилию и заправляет её за ухо. Улыбка яркая, а взгляд предвкушающий, и ладонями щеки обхватывает, притягивая ближе к себе. — Я так тебя люблю, знаешь? Сяо — вздыхает — знает. Прекрасно знает, но отчего-то всё равно замирает, напрягаясь всем телом и наивно ищет в голосе фальшивые нотки. Да разве можно его за что-то любить? Но спрашивать он не будет — разозлит. Венти смешит его беспомощность в вопросах любви, и злит непонимание, как и за что якшу можно любить. Поэтому Сяо не понимает молча. Не понимает, играя кончиком пальца с пушистой лазурной кисточкой косички — она теряется в складках пурпурной ткани, а Венти мирно посапывает на коленях у якши, слегка жмурясь и морщась от яркого солнца. Не понимает, невесомо касаясь ладонями щеки — кожа мягкая-мягкая, с россыпью веснушек-созвездий, бледных, практически незаметных. Сяо не нужно считать звёзды на небе, пока у него есть Венти. Не понимает, прикрывая барду рукой глаза от солнца, чтобы он спал спокойно и улыбался также блаженно. Он вообще никогда не понимает, но Венти отчего-то продолжает упрямо твердить одно и то же. И сила в этих словах была странная. Глупая, такая, ну правда. Гораздо ведь лучше, если Венти просто… будет рядом, Сяо правда-правда это достаточно. Зачем из раза в раз повторять? Почему из раза в раз становится так невыносимо неловко? У Венти талант наделять обычные слова силой необычной, убийственной. Такой, что только на колени и только перед Барбатосом. Сяо не понимает, в какой момент все его мысли начал занимать только бард. — Мой милый якша, — руки, будто удавка, обвивают шею, и дышать действительно уже нечем. Вот и стоит истуканом, крепче обхватывая ладонями чужие запястья да жмурясь то ли от наслаждения, то ли от смущения. — Что? — шепчет, и знать бы ему почему, но Венти на то и Венти, чтобы одним словом, одним взглядом лишать голоса и рассудка. — Я тебя люблю. Сяо уже не понимает, отчего именно горит. От поцелуев ли до дрожи в коленках? От слов ли до сладостного головокружения? Снова кусает щеку, хмурясь и тая одновременно. Да разве можно так нежно и мучительно одновременно? Венти его личная бездна. — Сяо, — тихо-тихо так, и кончиками пальцев по губам. Якша сонно мычит в ответ, не разлепляя глаз, и рукой шарит по кровати, пытаясь наощупь найти барда. Барбатос переплетает их пальцы и невесомо целует костяшки. Сяо неохотно открывает глаза. Там, перед ним, в молочном свете луны бирюзой растекаются по простыне волосы, и улыбка хмельная, дурманит. В глазах мрак с проблесками лазури — якша тянется к нему, как к костру в холодные и темные ночи. — Я люблю тебя. Сяо больше не хочет спать. У Венти уголок губ ползёт выше, и дыхание, горячее, обжигает. В нём хочется утонуть. Прыгнуть, не раскрывая планер, и разбиться насмерть. Барбатос только лишь объятия раскрывает и совсем не возражает. Задумываться обо всех этих чувствах — входит в привычку. Не приходить ни к какому выводу — тоже. Сяо каждый раз терпит поражение и каждый раз жадно ловит губами сбитое дыхание Венти. Каждый раз задаёт себе тысячи вопросов и каждый раз молча и покорно теряется в объятиях барда. Каждый раз, но сегодня — у Венти кожа белая, и улыбка кровавая, сломанная — возможно, он находит ответы. Жемчужные перья снегом покрывают поляну, поломанные. Хрустят под ногами и рассыпаются на мелкие частицы, разлетаясь по воздуху. Сяо впервые за сотни лет падает на колени перед кем-то, кроме Моракса. Барбатос невыносимый — чересчур. Яркий — сгореть можно. Нежный — и руки дрожат, обхватывая бледное-бледное лицо. Любить его — не за что. Раздражает. Мешает. Отвлекает. Тем более Сяо: любовь для него — чувство непонятное, непостижимое, слишком человеческое. Ему так казалось. Барбатос в его руках слабый совсем. Кажется, ладонь крепче сожми и сломается. Улыбка острая и колючая, и Сяо почему-то хочется плакать. Ещё одно слишком человеческое чувство. — О, — бард удивленно моргает, — ты пришёл. Якша жалеет, что не сделал этого раньше. — Молчи. Слишком нахальная просьба. Особенно к архонту. Особенно от Сяо. Особенно к Венти. Вы когда-нибудь слышали, чтобы он затыкался? И бард смеётся. Срывается на кашель, глухой, болезненный. Теперь у Сяо в глазах слезы и страх. — Не смотри на меня так, — качает головой. — Не двигайся. — Всё в порядке. — Ты ранен. — Я скорее умираю. — Нет, — глупое возражение. Глупая надежда. Сяо кажется, что мир вокруг — стеклянный шарик, полный воды, куда пихнули Тейват и кучу перьев. Дурацкий новогодний сувенир, что грохнули об землю. Этот самый мир трескается и разлетается на осколки, а в центре — Венти с окровавленными губами на бледном лице, будто агат Агнидус рассыпанный на снегу. Сяо кажется, что любить Венти не за что, и вообще нельзя. Но понимает, что он отчего-то роковое «почему-то» любит. Безумно. Горло сковывает немым криком. Все мысли — до этого коварные, путанные — ничтожны. Все вопросы — ерунда, когда на руках Венти. Когда ветер уже не вьётся вокруг него в вихри, лишь слабо колеблется, играясь с волосами. — Сяо- — Молчи. — Я- — Молчи! В груди кипит злость. Но тут даже и злиться не на кого. Только на себя, разве что. Что не пошёл за ним. Что не осознал раньше. Что продолжал думать и метаться, когда всё и так было предельно ясно. Венти же это понимал да? Тогда почему не сказал? — Хей, да не грусти ты так, — смех тихий-тихий, такой непривычный, беззвучный почти. — Ты меня сейчас сломаешь. Сяо с трудом отрывает Барбатоса от своей груди. Руки дрожат и цепляются. Взгляд бегает, и слезы капают, обжигая щеки. — Я люблю тебя. — Я тоже, — выдыхает. — Тоже, так сильно, Венти, пожалуйста, только не- Голос срывается. Барбатос улыбается рвано, ломано, неестественно. — Всё будет хорошо, — шепчет. И Сяо отчаянно хочется ему верить.