Подмена образа

Весь Сноудин после бесконечных рестартов кажется сумрачным и кровавым, сужаясь до границ дома, до границ пыльной комнаты, пропахшей сладковатой гнильцой. Но он все равно сюда, ко всему этому подспудному ужасу,чуть не застревая в сугробах, внезапно забывая обо всем и о телепорте в том числе.

~На самом деле, он просто тянет время~

оставляет его крохи себе

Папируса нет дома - спасибо Альфис и Андайн за пару часов передышки, которые можно посвятить себе самому и паре грязных секретов в своем черепе. На самом деле, далеко не только в черепе. Под усталостью копится возбуждение – ленивое и поверхностное, стекающее с проскальзывающих по краю памяти образов счастливого- (живого) -Папайруса, удивленного его ранним возвращением, (еще) спокойно склоняющегося над плитой, с трепетом заглядывающего в глазницы.. Или грызущий его, Сансовы, позвонки в иступленной страсти.

Но это далеко не тот Папайрус, о котором все думают

В кармане куртки - телефон, хранящий заветные цифры, после набора которых придет его собственное успокоение. Их Санс набирает пока поднимается к себе, дополняя сообщением, полным ожидания. Он знает - пять минут ожидания обернуться его маленьким бесконтрольным покоем и полным снятием ответственности за весь мир. В темноте комнаты тихо и спокойно, тянет пылью и кислятиной. Разворошенный матрац принимает в себя его бренные кости, взметывая в воздух легкую пыль. Она неприятно осаждается на кости, когда Санс растягивается ничком поверх одеяла, подгребая под себя подушку. Ему даже не нужно думать, вспоминать, концентрироваться на образах младшего скелета - под уплощенной грудиной уже мечется душа, ощущаемая потяжелевшей, разбухшей, распирающей грудную клетку, обжигающей грудные позвонки горячечным теплом. С привычным стыдом Санс ощущает, как напитывается магией таз – не только лобковая кость, постепенно наливающаяся тяжестью и колким, тусклым неоном, но и отверстие малого таза, а под плотной курткой становится жарко так , что, кажется, по костям сейчас прокатятся капли конденсата. Санс стонет сквозь зубы зло, недовольно, ерзает, стаскивая резко потяжелевшую ткань, обнажая беззащитную дорожку позвонков перед тьмой комнаты, разгоняемой голубыми отсветами плотного неона. Гладкие фаланги очерчивают границу ключиц, спускаются по искривленной лесенке ребер, минуя грудину, и с оттяжкой оглаживают нижние, несомкнутые костяные пики. Касание к плотному комку души осторожное, лишь продавливающее неощутимые стенки, вынуждая судорожно содрогнуться все небольшое тело. В воспаленном сознании проскальзывали картины острого абриса челюсти, широких плеч и крупных рук, которых Сансу не хватало именно сейчас на своих костях, сотрясаемых волнам дрожи, окутанных почти бесконтрольной, мучительно чувствительной магией. На дне глазниц проскальзывали образы чужого веса на его спине, возможное чужое непонимание и чужие, по началу осторожные касания на крестце, ребрах, на подвздошных костях… Мысли заполнились плотным маревом возбуждения и монотонным гулом. Санс мученически замычал, проталкивая руку глубже в таз, неловким ерзаньем стягивая с костных граней ткань штанов и запуская пальцы между оформившихся из неона половых губ, чувствуя густую влагу на пальцах и узость, плотность собственной магии вокруг фаланг пальцев, потирающих стенки влагалища. Вторая рука проскользила по краю большого таза, скользнула на бедренный сустав, оглаживая сглаженные края кости, съехала по внутренней стороне бедра, растирая смазку. Так легко было представить на месте своих рук чужие, исследующие, трепетно и робко оглаживающие подставленные выступы копчика, плотный крестец, верхнюю заднюю подвздошную кость, ощупывая подвздошный гребень и соскальзывая к скоплению неона, чтобы в нерешительности застыть. Санс глухо застонал, подкидывая таз, заласкивая измазанными в смазке пальцами бугорок клитора, комкая фалангами плотное одеяло под собой. Казалось, он чувствует удушливый запах сигарет, мешающийся с чем-то сладким, тягучим, наполняющим голову еще большим дурманом. Чужие руки, между тем, потирали позвонки, размазывали по бедрам смазку, тянули Санса вперед, вынуждая сильнее подставиться, раскрыться. В остатках мозга мелькнула мысль, что для фантазии все слишком реалистично, но содержимое черепной коробки отправило ее в самые глубины таящегося под ней вязкого сумрака, концентрируясь лишь на диком вожделении. Когда клитор огладило что-то теплое, юркое, из скелета вырвался сиплый всхлип, перешедший в стон, когда чужой язык, вместе с длинными пальцами вломился в тесноту его вагины. Санса затрясло, ноги разъехались окончательно, но чужая рука подхватила таз, удерживая в нужном положении. Санс тек в чей-то жадный рот, вгрызаясь в свои костяшки кромками зубов и скуля от чувства скользкой наполненности, растянутости, тяжелой готовности к тому, чтобы принять чужой неон в себя. Сансу так хотелось тяжелого, крупного члена в себя, что он выл. Всхипывал, и подмахивал в ритм с движением пальцев. - Паппи.., - имя сорвалось с кромки зубов прежде, чем он успел снова вгрызца в свои исцарапанные фаланги, стоном и криком встречая внезапную пустоту во влагалище. Резко навалившаясятяжесть отрезвила – нет – напугала. Под реберами полыхнул ужас, когда тяжелые кости глухо бряцнули по его костям, распластывая и приковывая к матрацу. Санс взвыл, дернулся в испуге, чувствуя крупную головку , раздвигающую вульву и вжался лицом в постель. (Чужак) Чужие пальцы (чужие!) Проскользнули по дребежжащим шейным позвонкам, задирая и разворачивая его голову к чужому вытянутому черепу с желтовато-прокуренным оттенком кости. Сансова душа трепыхалась под грудиной плотным комом шока. Папирус прильнул к нему, проталкивая язык в рот, втягивая горячий, полный горечи табака поцелуй, вынуждая плотней вжиматься лопатками в желтую толстовку, насаживая на толстый, кажущийся огромным член. - Испугался? Чужой хриплый говор успокоил так же резко, как и напугал и Санс только судорожно кивнул, обжимая чужой ствол тонкими стенками. Альтернативный успокаивающе провел руками по бёдрам и плавно толкнулся в горячее лоно, вылизывая чужой затылок и шейные позвонки. Он не торопился, давая Сансу подстроиться под ритм - все-таки они встречались редко, приходилось быть осторожным. Из маленького скелета вырвался стон, когда почти выскользнувший член уже гораздо резче начал проникать в него, растягивая неон под свои размеры, и Санс в смущении вновь подставился для поцелуев. Папирус вылизывая ему рот, деля на двоих сигаретное дыхание и вбиваясь в поддатливую магию. Его ладони обжимали маленькое хрупкое тельце, невольно сравнивая с чужим, ещё более нежным( более наивным), стискивая дуги ребер и плоскость грудины, подбираясь к трепетному комочку души. Санс задыхался, цепляясь за чужие руки и бесконечно выстанывая чужоеродное имя и скуля сквозь плотно сжатые зубы, пока его протаскивали по кровати, комкая одеяло и раскрывая еще больше - перед чужими глазами-руками-языком. Он наконец-то ничего не контролировал, а просто выл, подмахивал и сжимался судорожно на чужом члене от каждого мимолётного касания к набухшему клитору и потяжелевший, горячей душе. Когда Папирус затолкался резче, вцепляясь зубами в кость, он только шире расставил ноги, с восторгом принимая ощущение заполняемого жидкостью лона и чужую руку, натирающую клитор. *** - ..перестарался..-донеслось из кокона одеял и Папс довольно ухмыльнулся, затягиваясь и поглаживая чужой череп. Он рассеянно смотрел на этого не-Блу, отсчитывая в уме время для обратной телепортации к себе и удивляясь различию двух Сансов в разных Альтернативах. Его фаланги отслеживали заглаженные неровности чужой затылочной кости, заласкивая и успокаивая. Под его рукой маленький скелет пошевелился, устраиваясь поудобнее. -Надеюсь, Альфис не догадается о некоторых...свойствах твоей магии,-утомленно протянул Санс, чувствуя стекающую по бёдрам жидкость и подставляясь ласкающей руке. -Нашей, бро, нашей..