братья хранят твой сон

ну что ж, жизнь как следует потрепала отца вашего павла. покойся с миром, святой великомученик отец павел. иной вопрос, что испытывали старшие и в каком состоянии был ты, когда он тебя оставил — не только тебя, разумеется, — вас, просто ты мелкий, несмышлёный и ещё не умеешь реагировать на потери. а всё осталось как будто таким же: вода из крана течёт иногда ржавая, тебя называют во французской манере, столовое серебро звенит исключительно в стиле моцарта, расстояние до комнат братьев — пешком до китая, созревает в единственном экземпляре домашний лимон; саша обещает прилететь вечером и не прилетает. с ним-то понятно, он там со своей гипертонией, ему простительно, примчится на поезде утром. вот с костей сложнее: он запирается на семь замков, и тут не надо быть каким-то особо одарённым или мудрым, чтобы в носу против желания защипало от ирреальности обстоятельств и вида закрытой двери. способы борьбы с этим дурацкие — буквально как перенастраивать вилки на лад сальери, точь-в-точь как уговаривать колю вместе пойти и купить апельсины в ближайшем универмаге. кстати, коля пока справляется лучше, чем остальные: подолгу вырезая что-нибудь из бумаги, он обязательно тащит тебя за собой. на кухне пахнет клеем и космогонией грядущих конструкций (правды как бы нет — и выше, но она как бы есть), поэтому, может, стоит последовать инструкции и улыбнуться?.. аквариумное стекло неизменно отражает гостиную, при этом не перестаёт же внутри угадываться коряга и рыбки гуппи, не забываются чужие мечты об антикварной посуде, о летней оранжерее и о том, чтобы петь в группе. потёртая бронзовая ручка рано или поздно дёрнется вниз, а часы продолжат отматывать время: будильник, яичница, вокзал, нетерпеливое ожидание и, наконец, причастность к общей проблеме — сюда бы скорее подошло слово "горе", однако взрослые таким не разбрасываются: не болит, не… — потому что, допустим, саша — хронический агнец, а костя не выходит из образа константных и монолитных. правда, его всё равно видно насквозь, как древнерусский памятник, берестяной и хрупкий; ему заварят чай с имбирём и ни за что не скажут про отделившиеся пластины, крапинки и скорлупки, про половинки раковины, чешуйки экзоскелета — «короче, костя! ты обронил свой панцирь, только, пожалуйста, не надо поворачивать ключ в восьмой раз или, не знаю, ломать себе пальцы». надо, чтобы в итоге получилось не то, что получается, а тот клочок и уголочек, который коля захочет, чтобы в партитуре вашего будущего сложилась архитектоника — как костин бисерный почерк, как сашино умение улавливать твои мысли, как колины бумажные лягушки и любимые детские книжки, как папин юмор, как твоя привычка собирать пуговицы и крышки из-под “растишки”, как… брат тычет тебя локтем в ребро и молча спрашивает, всё ли в порядке. в относительном, коля. о насущном — в частности, о такой боли — не станешь рассказывать кому попало, например, в школе, даже если твой сосед по парте — мальчик с добрыми глазами и диковинным именем из девятнадцатого века. хорошо, ладно, окей, сворачиваем дискуссию: кто, как не человек, в конце концов спасает человека? естественно, всегда найдётся встречный аргумент, но спорить об этом, к сожалению, колко и грустно, к тому же издать хоть звук или, ещё хуже, произнести слово — означает повесить дополнительный груз на и без того тяжёлый язык, тяжёлые думы, тяжёлые и каменные, как у атланта, плечи старших братьев. в результате возникает смазанный вихрь: воспоминания, новогодний хоровод, двери из картона, прощальные объятия, почему-то лимоны — в количестве четырёх штук (и хочется мрачно пошутить про всадников апокалипсиса, ха-ха… коля бы возразил, что четыре — это как элементы стихий, костя бы фыркнул, что четыре — это как чепуха). в прихожей что-то грохает, и ты вздрагиваешь: оказывается, уже утро и саша успел приехать, только на этот раз никакой бурной радости, никакого счастливого визга и рукопожатий, никакого смеха. саша усталый и бледный, но младшим улыбается краешком губ, и сразу идёт кипятить чайник. и это всё, конечно же, было предрешено и где-то записано, это всё не произвольно и не случайно, возможно, кем-то свыше устроено, хотя не мешает тебе относиться к ситуации как к откровенному бреду. солнце заливает пространство маленькой кухни и ослепляет костю, когда он появляется ближе к обеду — тихий, с полопавшимися капиллярами, с застрявшим в горле приветствием и сомкнутыми на груди руками (господи, щенята в коробке, как вы очутились-то вообще в меланхоличной интонации мураками) — ты протягиваешь ему кружку. коля шмыгает. саша задвигает ящик с приборами: реквием, ave. вы смотрите друг на друга; безмолвия не нарушает более ничего, да вы и как будто не вправе — лишь трескается аквариумное стекло и падает на пол единственный жёлтый плод, отнятым и разъятым. на языке отчего-то солоно и всё расплывается, но ты мгновенно ощущаешь, что они рядом. …саша читает тебе на ночь, и его голос подозрительно дрожит на сказке об одинокой пчёлке. костя бы этого не выдержал, но он давно уже сопит, по инерции ероша ладонью твою светлую чёлку; коля, прислонившись к тебе головой, разглядывает на потолке трещину и её длинные побеги. завтра станет легче. ненамного, но достаточно, чтобы скинуть однокласснику стикер в телеге, мол, "я в порядке, не беспокойся", и впервые за сутки почувствовать: не слукавил. ну что ж, это так. не стало отца вашего павла. и пускай он вовсе не страстостерпец, отец ваш павел — ведь что после него? куча правил, границ, крохотулечные психотравмы и некоторые подобные болячки, но откуда тогда столько любви и заботы, откуда готовность посмотреть на происходящее иначе?.. справа неразборчиво бормочут и перекладываются на другой бок, пока ты думаешь: «мы сможем». и проваливаешься в мерцающую темноту, зная — братья хранят твой сон. и ты бережёшь их тоже.