Туманность

      — Ты есть будешь? — её голос теряется в кипении чайника, шуме жара от приготавливаемой еды и постоянного постукивания лопатки о твердый ободок сковороды.       Плетущееся растрёпанное тело усаживается на стульчик, сразу облокотившись о стол одной рукой и оперевшись спиной о стену.       Одну ногу, по своей детской привычке, та ставит на стульчик, прижимая поближе к причинному месту и трёт один заспанный глаз — второй открыться не успел.       — Тебе давно пора вставать, ты же знаешь, — хлопочущая над завтраком оборачивается к засоне.       Расставляет руки в бока, упираясь наружной стороной ладони, забыв отложить с левой лопатку, по которой медленной струйкой вниз к ладони с майкой стекала какая-то красновато-оранжевая жидкость.       — Болоньезе? — сипло спрашивает младшая, и сон успевает ухватиться за край, прежде, чем успел бы слететь полностью, из-за чего её полу пробужденный вид очень даже мил.       — Только об высших блюдах и думаешь! Я знаю, к чему такой вопрос, нет, не она! Сегодня, по крайней мере, точно. Спагетти по какому-то там. Ты понимаешь…! — грациозно взмахнув в воздухе лопаткой обрывается старшая и отворачивается обратно, совершенно не замечая оранжевого пятна на белой майке.       Нет, сказать ей прямо будет самоубийством. Она сонная — ей все простят. Обязательно.       Черновласая поднимается с места и сделав пару потерянных шагов прижимается к старшей, сцепляя руки в замок где-то у нее на животе, может, чуть-чуть ниже. Утыкается в шею справа, так хоть обернется в другую от пятна сторону.       — Хозяюшки мы тут с самого утра, а? — её сонное полу мычащее лепетание очень милое, так когда-то говорила русая? Да. Да, может быть. Она не помнила точно.       — Не подлизывайся, чего надо? — нет, отлично работает, да только врёт.       Хитрость было лучшим качеством мелкого сознания.       Та целует в шею сзади, почти у мочки уха, расцепляет легко руки и просто прижимает их раскрыв ладони к животу, немного ниже даже. Спускается губами по шее вниз, одновременно с этим поднимая руки вверх, зацепляя футболку и заставляя её все больше задираться. Старшая цыкает, отпихивает совсем легко и снимает белую футболку, пачкая её только больше. Также делает шаг к ней, пуская за спину руку и притягивает к себе, быстро, как говорила младшая «клюнув» в шею и лишь краем глаза ловит прикрытые в лёгкой призме удовольствия глаза, прежде чем занимает пост повара вновь.       — Довольна? Садись, жди, пока чай сделай, у меня тут совсем немного осталось, честно, — её тонкие бледные руки берут полотенце и хватают кастрюлю, готовые вылить спагетти в заранее приготовленное сито, чтобы слить воду и промыть.       Она поэтична. Она красива. Младшая снимает чайник.

***

      Серый дым выходит из лёгких и странно першит в горле, от чего пару раз кашляет. Старшая тянется к кальяну, снимает ёмкость с углями и мешает наполовину сгоревший табак. Черный и красноватый смешиваются друг с другом и образуют осколки тьмы и страсти.       Лёгкий скользящий дурман в голове черновласой намекает, что ей хватит затяжек пока, та даже уверенна, встань сейчас — пошатнется и будет ощущать призму совершенно безобидного мимолётного головокружения. Приятное воздействие кальяна на ее организм, русую уже не берет так, как ее, по этому ей забавно наблюдать за глупой улыбочкой на лице рядом. Что поделать, если она не может сдержать свои губы, которые так и стремятся вверх во время этого странного чувства от струящегося по ее организму дыма? Ей хорошо, другой этого должно быть достаточно.       Кстати, комнате идёт фиолетовый. Очень идёт. Не зря они купили эту подсветку и ставили её пару дней, пару раз чуть не подорвавшись, как заявляла младшая. Русую это веселило, она более разбиралась в электрике, но также любила поиздеваться над этой мелкой, которая так отчаянно отрицала, что не способна на что-то в этом мире.       — Ты красива, когда так глупо улыбаешься, — она помолчала. — Я давно не видела, чтобы ты так просто улыбалась.       Та видит этот расслабленно-томный взгляд и понимает, что ее ждёт чисто философский разговор. Но ее цепляет: расслабление веки, так проницательно спокойно и как то до мурашек тягуче смотрящие в самую душу всегда завораживают. Это вызывает странную химию, недовозбуждение перевосхищение. Или наоборот? Неважно. Пускай смотрит так почаще.       — Что такое красота? Что такое простота?       — Угадай, — улыбается краюшками губ и отпивает из красной жб-шки какую-то порошковую слабоалкоголку.       Её не будет тошнить, никогда не тошнило. Ни от этой дряни, ни от её разговоров. Пускай болтает: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало».       — Красоты нет, — кальян начинает бурлить.       Обе знают, что это развязывает ей язык. Да, сегодня она поболтает. Дым струится кубарем вверх из её рта и старшей кажется, что этот момент можно было бы запечатлеть.       Год-два назад она бы ни за что на свете не поверила бы, что захотела бы когда-то сфотографировать курящую кальян девушку, развалившуюся на диване, выпускающую дым из рта с запрокинутой назад головой и закрытыми глазами, а ещё с невероятно притягательным то ли спокойствием, то ли безразличием, так легко гуляющим на её лице практически всегда. Молчанка затянулась.       — Красоту придумали люди. И это одна из самых глупых придуманных ошибок человечества. Одна из многих. Все мы по своему красивы. Каждой твари по паре. Внешность не играет ничего. Мы не имеем права судить о человеке по каким либо признакам, — смешок.       Её запрокинутая голова поворачивается в сторону русой, спокойно глядящей и слушающей собеседницу, но что-то внутри ёкает от этого расслабленного с искорками и взгляд, сведенными ёлочкой бровями и улыбкой.       — А простота, простота — боже! Это все просто. Все вокруг. Простоты нет, потому что это не отдельная часть, она везде, она неотъемлемая, а её будто вырвали из контекста, так жестоко, — выдох, быстрый как всхлип, но её голос расслаблен и тих. — Так жестоко. Люди все усложняют. А ещё, люди жестоки. Очень жестоки. Особенно дети. Как же они все жестоки. Но это, знаешь, это во мне говорят привитые мысли общества. Это нехорошо. Общество сказало, но это не так. Мы не должны быть стадом. Мы, знаешь… — она хмурится, будто потеряла мысль или что-то пыталась вспомнить. — Мир не так уж и жесток. Нас просто научили думать, что он жесток, что все сложно, что все делится на красивое и некрасивое. Это неправда. Это все ложь, везде ложь. Один раз научи человека врать и внуши ему, что это во благо, и он будет врать всю жизнь. Всю-всю…       Младшая поднимает искрящиеся глаза и чувствует губы в краюшке своих.       — Ты… Хочешь?       — Мне показалось, тебе сейчас это необходимо. Но я бы не отказалась лишь в том случае, если хочешь ты.       Недофилосов мотает головой и виновато прикасается лбом к её.       — Не сегодня, ладно? Буду должна тебе за два раза, но не сегодня… Не сейчас…       Старшая кивает и поудобнее садится на диване. Обнимая за плечо и позволяя ей дальше болтать философские штучки, несвязные, спутанные и перебивающие друг друга. Им хорошо.