masochismus

you and me —

we are not the same:

i am a

sinner,

you are

a saint.

аска острая, начиная от звонких шпилек красных лакированных туфелек и заканчивая кончиками огненно-рыжих волос. аска склабится слишком белыми, пудрово-сахарными рядами зубов, и ее зрачки хищно оглядывают толпу, будто стремясь выхватить из нее очередную жертву. общаться с аской неприятно и больно. общаться с аской — попросту небезопасно. сорью — всепоглощающий костер, и синдзи при столкновении с ней ничего более не остается, кроме как вдыхать запах гари, исходящий от его собственной кожи и чувствовать, как его тело сгорает — до самых косточек. икари кладет свежие бинты поверх обуглившихся старых, хотя, впрочем, знает, что ему это не поможет. ему уже в принципе ничего не поможет. человеческое мясо горит сладко, синдзи втягивает его аромат обеими ноздрями. аска пылает, синдзи пытается хотя бы тлеть. сорью обзывает его последними словами, а икари, будто бездомная собака, с готовностью ловит слетающие с ее языка колкости и благодарно давится ее насмешками, преданно заглядывая в глаза. а потом он следует за ней, кричаще-красной, ослепительно-пошлой, контрастной, яркой и обжигающей, повсюду, преследует ее тихой пастельной тенью: пожалуйста, можно я почерпну немного твоего цвета? и признаться, аске это льстит, это безмерно ей льстит, и она поджигает себя снова и снова, лишь бы гореть и дальше, лишь бы они и дальше ей восхищались. аска вскидывает острый подбородок и смотрит сверху вниз. протягивает руку. — вставай, ты, ни на что не годная тряпка. синдзи хватается за нее, как за спасительную ветвь. общаться с аской — больно и некомфортно. но у синдзи, похоже, полно мазохистских наклонностей.