Эпидемия

      Ночь первого января. Страшная ночь нового года. Она началась внезапно, пронеслась перед глазами, как кошмарный нереалистичный сон. И оставила в душе и памяти неизлечимые раны.       Аня проснулась от яркого света и стонов. Она вскочила на кровати, вся взъерошенная и до сих пор немного пьяная. В непонимании пригладила волосы, поправила тёплую рубашку и, выглянув из-за печи, увидала сестру. Паша хлопотал вокруг, а Норман, стоя поблизости, держал большой фонарь и светил прямо на софу, где и положили Свету. Ульяна, судя по всему, пока не проснулась. Оно и к лучшему, что улеглась на старой койке в зале. Пусть будет так. Всяко лучше, чем… Наблюдать. — В чем дело?.. — воскликнула девушка, обогнув стол, чистый и опрятно застланный свежей скатертью. — Аня! — выпалила Света, заметив сестру и поймав ее обеспокоенный взгляд. — Я решила прибрать, живот тянуло. Не спалось. А потом пошла кровь! Воды отошли! Норман нашёл меня на кухне. И… Боже милостивый!.. — завопила она, опустив руки на каменный живот. Схватка повторилась. — Боже… — Почему меня не разбудили?! — вознегодовала Аня, присев на колени и обхватив побледневшее лицо сестры дрожащей ладошкой. — Это лишь схватки, — отозвался Павел, аккуратно раздвинув ноги жены. Он ощупал шейку матки, предварительно натянув перчатку и, покачав головой, добавил: — Раскрытие минимально. Всего два-три сантиметра. Рано готовится к родам. К тому же, у меня все под контролем. — Из вас троих успешно родила лишь я одна! — строго подметила Аня, глянув на парня. — Так что, поверь, минимальное раскрытие не гарантирует легкие схватки! Мне в свое время ставили капельницу, ибо были проблемы с родовой деятельностью. — Не волнуйся, я знаю, что такое роды. Ассистировал ни раз, к тому же проходил один семестр в университете. И читал. Много читал, готовился к этому моменту! Я приму роды, все будет нормально! — Паша повысил голос, нервно стащив окровавленную перчатку. — Хватит, — вымолвила Света, когда схватка отпустила, и она смогла выдохнуть; немного расслабилась. — Не нужно спорить, или нервничать. Трястись надо мной. Все рожали. И я смогу. Все будет… Ох!.. — Очередная схватка ознаменовала начало беспрерывной тягучее боли. Снова и снова!.. — Опять? — заволновалась Аня, облизав губы. — Не слишком ли часто?.. Как давно у тебя тянет низ живота, милая? — Не знаю, с полуночи, может чуть раньше… — пропыхтела Света, стиснув зубы и, не сдержав слёзы, расплакалась, крепко сжав деревянный бортик софы.       Мельком глянув на часы, Норман напрягся, точно как и остальные. — Сейчас половина пятого. Разве такое маленькое раскрытие — это норма доя пяти часов? Или шести?.. — спросила Аня, вспорхнув на ноги и бросившись в большую комнату, к небольшому комоду, где, всего несколько дней назад, заботливо сложила чистые пелёнки. — Нет, это… — видимо занервничав, Паша пододвинул капельницу ближе. — Норман, оставь фонарь на подоконнике и убери стол, подальше, ко входной двери, иначе он помешает. — Ладно.       Послушно следуя наставлениям, Ридус старался не болтать и делать. Оставался в стороне, молчаливо подглядывая исподлобья, да нервно покусывал губы, ютясь в полумраке, у двери. — Вот так, милая, ты отдохнёшь немного, это снимет боль и поможет усилить родовую деятельность, — впопыхах пообещал Паша, привстав на одно колено и осторожно установив катетер на запястье, куда, немедля просочилось и лекарство.       Ридуса передернуло. — Голова кружится… — протянула       Света, и веки ее затрепетали. Комната поплыла перед глазами. — Полежи, — прерывисто вздохнув, Паша принялся ощупывать живот. Опустил ухо, прислушался — есть сердцебиение. И ребёнок замер.       Все было так, как положено. Он точно знал! Точно помнил! Вот только шейка матки… Она раскрылась лишь на пару сантиметров! — В чем причина?.. — подрагивая, спросила Аня, опустив таз с тёплой водой и протянув очередную свежую простыню.       Пять или шесть уже были использованы и, пропитанные кровью, отброшены к двери в одну грязную кучу.       Кровь. Из женской промежности текло слишком много крови!.. — Ребёнок, я ощупаю живот ещё раз…       Сбитый столку и на пределе своих эмоциональных возможностей, Павел прижался пальцами к животу, съехавшему на правую сторону. Воды отошли, и малыш готовился родиться. Все шло, как надо!.. Все должно было пройти хорошо! Должно было!.. На мужском лбу выступила легкая испарина. Сосредоточившись, он принялся ощупывать живот, пытаясь обнаружить: где головка, а где конечности. Прикрыв глаза и без конца сглатывая подступавшие слёзы, Паша растерянно двигал пальцами, постепенно осознавая — дело плохо. Все очень плохо!.. Но не желал в этом признаваться. Ни себе, ни окружающим. И, тем более, своей возлюбленной. Они не были готовы к неожиданным помехам. В доме не было дефиблюратора, не было достойных хирургических инструментов и нормально обезболивающего. Ничего не было!..       Аня молча наблюдала, прижимая руки к груди и без устали теребя пуговицу. Оторвалась одна, потом вторая, но девушка, нутром почувствовав: что-то не так, не могла остановиться. У нее тряслись колени. Стопы будто леденели, и она не могла сдвинуться с места. Тело наливалось знакомой тяжестью, неприятной и зловещей! Первая ночь нового года обернулась сущим адом, и грозила обрушиться на всех необузданной бурей!.. — Ну, что?.. — сбивчиво спросила Аня, когда Паша оторвался от живота и вновь принялся натягивать стерильные перчатки. — Не уверен, но… — Парень попытался взять себя в руки, ощупывая шейку матки изнутри пальцами. — Кажется ребёнок не перевернулся. — Что?.. — Аня распахнула глаза, налившиеся ужасом, и Норман понял — не к добру. Это все не к добру! — Что ты говоришь?! Как это, ребёнок не перевернулся?.. — Я говорю, что вижу и чувствую, слышишь? — обернувшись, Паша в отчаянии выругался и, снова попытавшись взять себя в руки, тихо сказал: — Шейка матки раскрылась лучше, благодаря лекарству, но Света сама родить не сможет.       Вместе с окровавленной рукой, на простынь, с неприятным булькающим звуком, вытекло примерно с кулак багряной и тягучей крови. Норман отчетливо ощутил стойки запах железа. Сморгнул, и, отвернувшись, взглянул на Аню. Многое он повидал за последний год, но такого… Ридус сразу понял, что стоит за фразой: «сама она родить не сможет», и, вздохнув, негромко произнёс: — Что мы можем сделать?       Свинцовые, налившийся тяжестью и краснотой, веки затрепетали. Света постепенно приходила в себя. Лежала на спине, едва слышно постанывая. Боль расползалась по телу, подобно проливному дождю, медленно нарастающему и грозному. И тут, и там: то промеж бёдер, в тазу; то вблизи лобка и чуть выше живота!.. Девушка завозилась, начала скрещивать ноги, хватаясь пальцами за рукоять софы, сдавливая до различимого хруста; она постепенно приходила в себя. Видела лица сестры и мужа; слышала голоса. Они ходили туда-сюда; то появлялись, то исчезали. А схватки!.. Болезненные спазмы разрывали тело, врезались миллионами разрядов, словно плоть разрывали на части, ее тело рвали на живую!.. Руками или когтями! Так больно! Так больно!.. Невыносимо!.. Жгучая отчаянная боль!..       И время завертелось. Света мало, что соображала. Аня опустилась перед ней на колени, попыталась привести в чувство. Все напрасно. Сестра стонала от боли и пыталась встать, перевернуться, сделать что угодно, лишь бы унять не прекращающийся ужас!.. — Нам придется… Любимая, — пробормотал Паша, склонившись рядом с Аней и взглянув в затуманенное женское лицо, — нам придётся резать. Слышишь?.. — Резать?.. — переспросила Аня, в ужасе посмотрев на парня.       Но что он мог ещё сказать?.. Весь в слезах, перепачканный в крови и с дрожащими руками, он опустился ниже, поцеловал Свету в губы, оставив алые разводы на ее бледных щеках. — Она выживет? — громко спросила Аня, толкнув Павла в плечо. — Моя сестра выживет?! — Я… — Выживет?! — женский голос сорвался на требовательный крик. — Я не знаю! — в отчаянии ответил Паша, всплеснув руками. — Не знаю, ясно?! Но ребёнок не родится. Сам — нет.       «Сам — нет», — донеслось до Светы, будто бы издалека.       «Ребёнок не родится!..» — П-паша… — прошептала она, в одно мгновение, когда боль лишь на секунду отпустила.       Но только, чтобы обрушиться с новой и неистовой силой. Переломать все кости, пережать все нервы, заставить извиваться и орать в непереносимой агонии!.. — П-паша, он должен родиться, — пропищала Света, тотчас же выгнувшись и вскрикнув. — Я… Я не могу, — он упал на колени перед софой, уронил голову к мечущемуся лицу, не в силах и звука больше вымолвить.       Время утекало. Оно расползалось по комнате, подобно аромату свежей крови, орошавшей все новые и новые простыни!.. И не было конца мукам, всхлипам и крикам… Аня, шокированная происходящим, как, впрочем, и словами Павла, беззвучно рыдала, не имения ни малейшего понятия, что предпринять и как помочь сестре. Она просто стояла у печи, соскребая побелку с кирпичей и, ощущая тепло, кусала губы, не в силах оказать поддержку или же минимальную помощь!.. Этот день… Не так она себе это представляла. Не так! — Мамочка?.. — послышался тоненький детский голосок, и у Ани душа ушла в пятки. — Что происходит?..       Ульяна, заспанная и растерянная, появилась на пороге небольшой прихожей. И глазки ее, усыпанные чёрными ресницами, оросились гремучими слезами. Она сама не понимала, что происходит, но, услышав крики, увидав кровь на полу и матрасе… Девочка захлюпала носом, оглядываясь на мать. — О, нет, милая… — Аня было сделала шаг навстречу, но Паша, вскочив, схватил за руку и вкрадчиво велел: — Принеси нож. Охотничий нож твоего деда. Он в столе. И… спирт. Много спирта. — Зачем нож?! — воскликнула Уля, бросившись к матери. — Мама?.. — Тише, — Норман поймал девочку на пол пути и, прижав к себе, подхватил на руки, — тише, не надо. — Что происходит?! — вопила Ульяна, стуча ручками и ножками о его тело. — Мама?! — Уведи ее, — велел Паша, не обернувшись. — Уведи в комнату. И и останьтесь там. Оба. — Я не хочу!… — Идём, — Норман не стал перечить.       Перепуганный, да уже давно догадываясь, что ждёт бедную мать и несчастное дитя, он унёс Ульяну прочь за темные занавески и, усевшись на край кушетки, крепко стиснул в объятиях, не позволяя вырваться и броситься к матери. Девочка не успокоилась сразу. Она билась в слезах, как будто бы могла помочь, выбежать в прихожую и прекратить страдания. Но, нет, перепугавшись, Уля лишь металась, в поисках ответов. Она не понимала, что происходит. И отчаянно пыталась выбраться, чтобы отыскать мать. — Тише, — шептал Норман, поглаживая по дрожащей спине, — успокойся.       Он пытался заглушить стоны и крики, доносившиеся из-за соседней стены, но это было невозможно. Света кричала так громко и надрывно!.. Что сердце сжималось, тело деревенело, а жилы… У Нормана тряслись поджилки. И больная нога — тоже. Он из последних сил пытался успокоиться. Знал, насколько это важно — сохранять ум здравым, а сердце решительным, однако… Черт подери! Ридус никогда еще не чувствовал себя более растерянным и подавленным!.. Никогда! Казалось, все случилось там, во сне. В одном из ужасающих кошмаров! Они все проснутся. Вот-вот! И страшная ночь закончится. Все прекратится.       Нет. Это было невозможно. Света умирала. И ребёнок, кажется, тоже. — Они ее спасут?.. — пропищала Уля, прижавшись щекой к мужской груди и зажмурившись, что было сил. — Она же не умрет?..       Девочка тряслась и дрожала, точно и он сам. Но что можно было сделать?.. Вернуться Норман не хотел, да и не мог. Не нужен он был там!..Разве, что, здесь, сидя на койке и успокаивая бедного ребёнка. Все, чем Ридус мог помочь, и все, что был обязан сделать — это, проявив заботу, успокоить бедное дитя. Ульяна не должна была видеть. Слышать. Да и присутствовать при родах… Настолько страшных родах. Кто бы мог подумать, что счастливый праздник уже по утру обернётся настоящей трагедией?.. — Я не знаю, — честно ответил Норман, когда девочка затихла в его руках, стиснув кусок свитера в своих тоненьких пальчиках. — Я не знаю, Ульяна. Я ничего не знаю.

***

      Комната, лицо сестры, голос Павла… Все перемещалось. Аня сидела на краю софы, крепко вцепившись в плечи и руки Светы, а парень… Он склонился над животом с ножом в руках. Дрожа и пытаясь собраться с духом, Паша вновь обратился к жене, потерявшей сознание ещё при самой первой неудачной попытке сделать надрез на животе. Кровь сочилась по краям ранки, стекала тоненькими струйками на матрас, а следом и на простыни. Света лежала неподвижно, в то время, как муж пытался повторить. Вытащить ребёнка из чрева.       У него осталась лишь одна попытка. Без инструментов, без нужных медикаментов… Чем он мог помочь?!       «Спаси дитя», — раздался слабый голос прямо в голове. Любимый женский голос.       И Аня вслух, едва не срывающимся на хрип, голосом, пробормотала: — Ты должен достать ребёнка, сделай это!..       Сестра умирает. Умирает на ее руках. Аня понимала и, беззвучно плача, вся перепачканная в крови и соплях, пыталась держаться. Ради неё, склонив голову и нашёптывая: — Скоро все закончится. Я обещаю… О, Боже милостивый!.. — воскликнула девушка, заметив, как Паша вонзил острие ножа и вспорол живот одним движением. — Господи помилуй!.. Боже!!!       Света очнулась. Распахнула глаза и, дёрнувшись, закричала: надрывно и отчаянно!.. Громко! Оглушающе! Так, что Норман вздрогнул, и Уля вновь заплакала. Пришлось опустить ладонь на детское ушко, прикрыть, безуспешно попытавшись вновь заглушить болезненные вопли.       Все тщетно. Будь твари поблизости, они бы точно услышали и прорвались в дом. — Прости… — пролепетал Паша, дрожащими руками бросив нож на пол и сунув руки внутрь, в буквальном смысле переворошив все внутренности. — Прости…       Света дёрнулась в последний раз. Аня почувствовала, как жизнь покидает ее измученное тело. Увидела, как зрачки расширились; на лице отразился застывший пережитый ужас… А хватка ослабла. Сестра застыла в одном положении: бледная и окровавленная. И это зрелище произвело настолько неизгладимое впечатление, что Аня даже не расслышала детский плач.       Младенец. Он был жив?..       Шокировано разглядывая безжизненное лицо сестры, — и недоумевая, что вообще произошло и как они все это допустили?! — Аня поняла, что уже давно словно и не дышит. Сидит молча, всматривается в родные черты, но не видит ничего, кроме пустоты и боли… Не чувствует ничего, кроме дикого ужаса. Он будто въелся в кожу, проник в каждую жилку и навсегда поселился в растерзанной душе.       Она умерла.       Светы больше нет. — Господи… — Аня… — прерывисто позвал Паша, протянув кряхтящего ребёнка, наспех прикрытого чистой пеленкой. — Аня забери ее… Мне нужно…       «Забери ее…»       Все стихло. Криков больше не было. Рыданий тоже. Только лишь звенящая и гнетущая тишина. — Забери!.. Я не могу!       Опомнившись и увидев младенца. Вполне себе живого и здорового, Аня вытянула руки, подскочив с места. Бережно обхватила ладошкой головку и, заглянув в «кулёк», беззвучно расплакалась. Паша сказал: «ее». Забери ее. Девочка. Света выносила девочку. Красивую крепкую девочку!.. Кроха ерзала в дрожащих руках, в поисках матери. Но… О, ужас, Света умерла. Ее сестра была мертва!.. — Любимая… — Паша упал на колени рядом с бледным и безжизненным лицом жены. — Нет… Прости!.. Как я мог… Прости!.. — Что мне делать с ребёнком?.. — всхлипнув, пробормотала Аня, едва устояв на ногах.       Она прислонилась к ещё тёплой печи, шмыгнула носом, не в силах больше выносить вид мертвого тела и стойкий запах крови. Младенец зачмокал маленькими пухлыми губками в поисках груди… Но что Аня могла предложить?.. Весь чумазый в крови и околоплодных водах!.. Малыш заплакал, вытащив крохотные ручки и потянув вверх. Паша только и успел перевязать пуповину. Даже послед не вышел. Ни к чему это было, раз уж Света… Она…       Боль. Казалось, с этим невозможно жить. Невыносимо!.. И он не мог. Не представлял себе ни единой минуты без своей возлюбленной. Света умерла. Вместе с ней оборвалась и жизнь Павла… На веки вечные.       Он склонился и, разрыдавшись, прижался лбом к телу, постепенно остывавшему и коченевшему. Жизнь покинула ее мучительной пыткой. Оставив ужас на замученном лице. Оставив распотрошенное тело…Оставив незаполнимую рану в груди!.. И в теле. Почудилось, что Паша, да и Аня тоже… Оба они испытали вполне себе явную физическую боль. И сердце будто бы остановилось. Навсегда. Оно перестало биться. В его груди — точно. Пережить свою любовь. Единственного человека, даровавшего спасение и надежду!.. Он не мог выдержать. Не мог пересилить собственные чувства!.. — Я унесу ее… — прошептал Павел, когда щеки его побелели, точно и лицо жены; и все эмоции, все чувства разом обратились в пустой беззвучный звук. — Унесу во двор. — Постой, нужно…       Аня попыталась остановить, но Паша даже не услышал. Поглощённый пережитым ужасом, он только и смотрел на Свету вымученным взглядом. В то время, как Аня не могла заставить себя обернуться и вновь взглянуть на истерзанные тело сестры, Павел глаз не отрывал. Только и смотрел. И смотрел… Кровь… Ошмётки плоти… И безжизненное тело.       Подхватив жену на руки, и даже не удосужившись одеться, он почти бегом вынес труп во двор.       И только дверь скрипнула, шумно затворившись.       Ничего не осталось. Лишь младенец на руках и окровавленная софа. Кровь на полу под босыми ногами. — Следует обмыть ребёнка.— Норман выскользнул из мрачной комнаты.       Оглядевшись, да смахнув влагу с лица, он попытался не смотреть на кровавую постель. Только подошёл к Ане, опустил руку на плечо,       сочувственно прошептав: — Мне так жаль… Любимая, это… — Ты прав, — Аня покачала головой, отпрянув, — следует обмыть малыша, но вода, наверное, остыла… — Я все подготовлю, а ты присядь на кухне, ладно?       Заботливо проводив сквозь дверной проем, Норман усадил девушку на стул, а сам, едва устояв на ногах, поставил воду греться.       Ужасная страшная ночь!.. Каких ещё Ридус не видывал. Никогда!.. — Уля?.. — опомнилась Аня, попытавшись встать, но мужчина не позволил.       Снова посадил на стул, и, опустившись на колени рядом, обхватил одной рукой зареванное лицо, а другой оперся о столешницу. — Она уснула. Без сил. Я положил в кровать. Все нормально. — Нет.. Нет, не нормально! Моя сестра!.. — всхлипнув, Аня опять залилась слезами, удерживая младенца. — Ее разрезали и вытащили ребёнка. Она… О…       Едва припомнив оголенные внутренности и кровь… Едва уловив солоноватый аромат, и по сию минуту витавший в комнате, Аня разразилась громким плачем. Донеслись крики и со двора…       Понятия не имея, что сделать и как помочь, Норман привстал, обнял Аню за плечо и, прерывисто вздохнув, прошептал: — Мне жаль, не могу представить, что ты испытываешь, но нам нужно позаботиться о ребёнке. Слышишь?.. Аня?.. Эй, — он ласково погладил по спине, не в силах совладать с эмоциями. Слёзы навернулись на глазах. Снова. — Мы это переживём. Справимся. Так нужно. Мы… Мы обязаны, слышишь?.. Ты обязана, ради дочери. И этой крохи.       Собравшись с духом и поднявшись, Ридус выключил плиту. Дрожащими руками взял неглубокий таз, потрогал воду — тёплая.       «Ладно…»       Аня всхлипывала, прижимая дитя, а Норман, покопавшись среди белья, достал чистую пелёнку, расстелил на столе в прихожей, попутно бросив мечущийся взгляд на окровавленную кровать. Делать нечего. Пришлось немедля убирать. Хотя бы кое-как! Не важно! Только бы Аня успокоилась. — Лекарства…       Припомнив о словах Светы, Ридус поспешно стащил простыни и окровавленный матрас, выбросил в коридор, а следом, подтерев пол одной из тряпок, сорванных с печи, отыскал таблетки: «Грандаксин». Не особо вчитываясь в инструкцию, он взял две шутки, налил воды и подал Ане. — Выпей, должно помочь, хотя бы на эту ночь. — Ч-что это?… — Твои старые лекарства, малышка, ну же, — Норман настойчиво вытянул руку, — выпей. Давай сюда младенца.       Подрагивая и не ощущая опоры под ногами, Аня доверчиво отдала мужчине ребёнка и, схватив таблетки, не раздумывая проглотила, запив полным стаканом воды. В глубине души изуродованная, Аня понимала, что Норман прав. Следовало позаботиться о девочке. И совсем крохотной частичке ее родной сестры!..       Привстав со стула, девушка опёрлась рукой о столешницу, на полусогнутых ногах побрела за Ридусом и, оказавшись в прихожей, сглотнула, завидев софу. — Я прибрал немного. Чтобы Ульяна с утра не увидела. — Хорошо…       Норман бережно опустил малютку в таз и, заметив, как та недовольно заерзала, придержал головку, попутно обмывая хрупкое тельце тёплой водой. Девочка. Он старался не думать о ее несчастной матери, и не концентрироваться на криках, доносившихся со двора. Павлу нужно было совладать со своим горем, пережить и оплакать потерю. Всякий переживал утрату по своему. Даже Норман в душе незримо горевал. Света была хорошим человеком. И ни в коей мере не заслуживала такой безрадостный конец. — Она всегда хотела назвать дочь Дашей, — прошептала Аня, опустив ладошки на стол. — Мы часто обсуждали в юности. Я сомневалась между Ульяной и Марьяной, а она… О, Норман, как же это все произошло?.. Неужели ее больше нет?..       Он не ответил. Да и что было сказать?.. Осторожно обмыв дитя и уложив на чистую пелёнку, Ридус уступил место Джинджер. Казалось, что она пришла в себя. Возмужала. Собралась с духом. Но, нет… Ладони дрожали, пальцы не слушались. С большим трудом запеленав малышку, девушка качнула головой, присев на стул, однако Норман почти силком поднял на ноги. — Тебе пора в постель. Я положу девочку в люльку. Все было заранее готово… — Нет!.. Я должна видеть сестру. Где она?.. Куда Паша унёс тело?.. — Во двор, полагаю. Но туда ты не пойдёшь. Не сейчас. — Я… — Аня, да, наконец!.. — пришлось нехотя повысить голос.       Норман выбился из сил. И сам уже не понимал, что происходит. Но в одном был уверен наверняка: им всем следовало лечь в постель. Отдохнуть. Восполнить силы. Иначе не выстоять. Не пережить злосчастную ночь!.. — Приди в себя! Как бы жестоко это сейчас не прозвучало, но… Блять, милая, ложись в постель, ладно?.. Я тоже устал. И мне тоже больно. Я… — выдохнув, Норман подхватил младенца и, обняв Аню за талию, повел в комнату. — Потерпи. Ты уснёшь. И на время это все забудется. — Я… — Девушка всхлипнула, обхватив любимого за плечо. — Знаю, — лишь вымолвил он, переступив порог и сморгнув застывшие слёзы, — я все знаю, родная.

***

      Норман проснулся от детских криков. За окном давно светло. Морозное солнце выскользнуло из-за туч и тоненькими лучиками пробралось сквозь наглухо закрытые ставни. Уронило слепящие блики и на мужское лицо.       Он вздрогнул. Вскочил на постели, едва припомнив жуткие события минувшей ночи. Аня спала рядом, крепко обнимая дочь. Не проснулась даже от плача младенца. Видимо, таблетки сработали. Девушка отключилась почти мгновенно, проспала по меньшей мере часов десять, — маленькая стрелка на циферблате указывала на половину четвёртого, — и, казалось, не собиралась просыпаться.       Взволнованно протянув ладонь и убедившись — она действительно спит, — пульс отчетливо прощупывался, — Ридус тяжело вздохнул и вышел на кухню. Он решил сперва узнать, как Паша. Однако, обогнув небольшие комнатушки, и не обнаружив ничего и никого, кроме кровавых пятен на полу у софы, отчетливо ощутил, как тревога расползается по венам. — Хей?.. — позвал Норман, накинув куртку и выскользнув в коридор.       Тишина.       Только грязные простыни с запекшейся кровью, да морозный воздух.       Больше ничего!.. — Паша?.. — отчетливо на-русском вновь позвал Ридус.       Ребёнок закричал сильнее. Вот же черт! Пришлось вернуться. — Мама не просыпается.       Не успел он зайти в дом, как на пути появилась взъерошенная Ульяна. Проснувшись следом за Норманом, девочка первым делом принялась будить мать, но та лишь что-то пробубнила в ответ, недовольно перевернулась на бок, и вновь затихла. — Она выпила лекарство, поэтому пока поспит, — ответил Ридус, забеспокоившийся сильнее.       Отсутствие Павла и вопли маленькой девочки заметно всколыхнули нервы. Ещё и Уля, как не кстати!.. Ему следовало спуститься во двор и проверить. Посмотреть, все ли в порядке!.. Но… Блять! Не мог же он оставить детей в одиночестве! Тем более голодного младенца! — Ты мне поможешь, — сходу заявил Норман, метнувшись на кухню за детской смесью.       Как повезло, что им пришло в голову прихватить с собой несколько пачек про запас! — Как? — Ульяна отправилась за ним, разглядывая багряные кровоподтеки возле софы у окна. — Это был не сон, да?.. Что случилось с тетей Светой?..       Норман ничего не сказал. Он понятия не имел, что ответить. — Она умерла, да? При родах? — Девочка не замолкала все то время, что он подогревал воду и старательно вымерял ложечкой смесь. — Я уже не маленькая, дядя Норман. Понимаю, что этой ночью… — Внезапно она вытянула ручку и обхватила Ридуса за локоть, заставив таки обратить внимание на себя. — Моя тетя умерла…       Обернувшись и заглянув в чистые детские глаза, Норман только и смог кивнуть, различив на веках навернувшиеся слёзы. Вот этого и не хватало!.. Внезапно осознав, что сразу двое детей и Аня, все трое свалились ему прямо на плечи, Ридус глубоко вздохнул, поборов пробившееся раздражение. Они не виноваты. Никто не виноват. Первым делом нужно покормить ребёнка, потом найти Пашу, в следом… Да хуй знает, что потом!.. Отмыть руки от крови! Да полы почистить. Избавиться от кровавых простыней и… От трупа. Нельзя оставлять тело во дворе. И похоронить никак… Негде! — Да, детка, тети больше нет, — наконец, выговорил Ридус, опустив широкую ладонь на тоненькое детское плечико, — но у тебя появилась сестренка. И сейчас ее нужно покормить. Покажу, как, ладно? А потом ты сделаешь это. — А чем займёшься ты?.. — Уля смахнула слёзы, двинувшись за мужчиной. — Я поищу дядю Пашу, а потом… — Проскользнув в комнату и взглянув на спящую Аню, Норман вздохнул. — Потом мы разбудим твою маму. — Хорошо.       Послушно кивнув, девочка встала у люльки. Заглянула внутрь и, впервые увидев новорожденного ребёнка, изменилась в лице. Словно позабыла о невзгодах, заинтригованно рассматривая совсем малюсенького человечка. — Смотри, — Ридус опустил бутылочку, и маленькие губки инстинктивно нащупали силиконовую соску, принявшись сосать. Медленно и с передышкой, но взялись за еду. — Держи бутылочку бочком, ясно?       С интересом разглядывая и наблюдая за процессом, Ульяна кивнула, немедля уточнив: — Откуда ты знаешь, как себя вести с малышами? У тебя есть дети, да? Ты уже взрослый. Очень взрослый. — Сын — старший. И дочка, — вскользь ответил Норман, не желая углубляться, — помладше тебя на пять лет. Но кое-что я до сих пор помню. — А где она?.. — Схватив бутылочку и склонившись над младенцем, Уля вполне себе успешно принялась кормить девочку. — Далеко от сюда.       Не проронив больше ни слова, Ридус вернулся в прихожую. Надел валенки, куртку и, запахнув у горла, наконец, вышел в коридор. Прихватил с собой и фонарь. Мало ли. Электричества в доме давно не было. Спасались свечами и батарейками. Так и выживали. Вполне себе неплохо до минувшей ночи. У Ридуса и по сию минуту дрожали поджилки. Крики, кровь, слёзы, стоны… У него внутри все перемешалось. И жизнь, будто бы перевернулась, на все сто шестьдесят градусов. Он не знал, что будет с Аней, когда она проснётся; впрочем, как и что ждёт их всех в ближайшем будущем. Вышел в темный чулан. Зажег фонарь и, посветив вперёд, медленно спустился вниз по лестнице.       Никого. Пусто!.. — Что за хуйня…       Ступив вперёд, совсем немного, Ридус дрогнул плечами, завидев кровавый след на грязных половицах. Там лежало тело. Прошлой ночью Паша наверняка притащил его сюда… Но, где же был он сам?.. — Павел?.. — негромко позвал Норман, двинувшись чуть дальше, мимо двери в огород, плотно запертой изнутри ещё с вечера. — Хей? Ты тут?!       Куда он мог деваться посреди закрытого двора?.. Разве, что, перенести тело жены в старые сени. — Бля…       Собравшись с духом и выпрямившись, Ридус сначала увидал длинные куски соломы. Разбросанные тут и там с сеновала, они были перепачканы в запекшейся и застывшей крови. Сразу стало ясно — труп тащили. Долго и упорно, прямиком в брошенный хлев, пропахший сыростью и… — Паша?.. — Норман толкнул рукой скрипучую дверцу.       Та поддалась без усилий. Распахнулась прямо перед ним. Изо рта немедля вырвались белёсые клубы пара. Температура в сенях была порядком ниже, чем в протапливаемом дворе. Зловоние — вот, что ощутил Норман, исследуя встревоженным взглядом не только кровавые пятна на половицах, но и ошмётки плоти.       Блядская хуета!.. — Да какого черта здесь происходит?!       Протиснувшись дальше и, наконец, осветив босые ноги, Ридус замешкался, чуть отшатнувшись. Света нашлась. Лежала, раскинув руки в стороны, с распахнутыми в ужасе глазами, будто бы воззаривщись наверх. Куда-то ввысь и увидав нечто страшное и пугающее. Совсем одна. Мертвая и холодная… Наверняка, ледяная!.. Норман не проверял, но догадывался — тело лучше не трогать. Не его это забота… Не ему хоронить несчастную женщину… — Ахуеть, — внезапно вырвалось из горла.       Отпрянув в сторону и посветив фонарем чуть выше, Ридус обнаружил и его. Павел висел в петле. Неподвижно. Вздернулся точно над телом мертвой жены. Старый стул валялся неподалёку… — Сука! Нахуй!!! — прошептал Норман, поморщившись и разглядев бледное, словно снег на улице, мужское лицо. — Какого хуя ты это сделал?..       Застыв на месте и всматриваясь в пустые приоткрытые глаза, на мгновение померещилось, словно Паша смотрит на него. Заглядывает в душу, в голову, в сердце и разум! Роется там, по-хозяйски, выискивая самые потаённые кошмары, вытаскивая наружу ужасающие мысли!.. Сглотнув и впервые задумавшись, что будет делать, если потеряет Джинджер, Ридус сморгнул невольно выступившие слёзы и, резко отвернувшись, испугался лишь сильнее.       Они остались вчетвером. Два трупа в сенях, двое маленьких детей. И они: вдвоём против всего мира. Мужчина и женщина. Наверное, тогда Норман и осознал, что забота о любимой и беззащитных детях теперь полностью лежит только на его плечах. — Соберись и вернись, скажи ей, подготовь…       Блять. Но как?! Как это сделать?! Сказать с порога, лишь Джинджер откроет глаза: «Дорогая, они мертвы. Оба»?!       Не вариант. Но, черт!.. Снова обернувшись, Ридус сглотнул ком, подкативший к горлу. Теперь это его обязанность. Чертова прямая обязанность избавиться от тел! И отгородить Аню от подобного ужасающего зрелища.       «Придётся вновь перебороть себя, слышишь? — обратился он к себе, прикрыв глаза. — Разобраться со всем этим дерьмом самостоятельно».