По соображениям совести

Дождь идет вторые сутки, и под ногами — грязь, смешанная с глиной. Редкая трава мокрая и холодная, под окоченевшими босыми ногами — сырые поломанные ветки и металлическая стружка осколочных гранат; справа — окраина леса, слева — бронетранспортеры и танки с немецкой свастикой; у вооруженных автоматами солдат хмурые лица и блаженные глаза. От отряда разведчиков британской армии остается не больше десятка человек; многие выжившие тяжело ранены и находятся при смерти; они всей толпой кучкуются в полукруге нацистских войск среди местных горожан в оборванных грязных одеждах; здесь несколько детей и стариков, остальные — женщины с низко надвинутыми на глаза косынками. У группенфюрера, стоящего впереди шеренги натренированных машин для убийства, глубокие круги под глазами и нервные движения рук; на обеих петлицах и фуражке - мёртвые головы, определяющие его принадлежность к Waffen-SS. Дистиллированный ариец, командир элитного вооруженного формирования, созданного во имя благой цели; дождь моросит по его темно-серой униформе и смывает грязь с длинных кожаных сапог. Все они здесь собираются ради того, чтобы друг друга убивать; стоя рядом с испуганными жителями захваченного городка, Луффи теребит рукава плотной ткани коричневого кителя. Смерть смотрит на него через дуло направленного точно в центр груди автомата, вспышка выстрела напомнит раскрывшийся на рассвете мак в летнем поле. Когда вызываешься добровольцем на фронт, последнее, о чем мечтаешь — умереть вот так, но наивный благородный авантюризм далек от реалий мира. На дворе тысяча девятьсот сорок второй год, жертв так много, что не хватит земли закапывать их могилы. — Нас убьют? — спрашивает девочка, хватаясь за цветастый подол рваного платья своей матери; мать смотрит на нее с щемящей нежностью, ласково гладит дочь по голове; на ее шее — следы от чужих пальцев, на ее руках — синяки, оставленные нацистскими солдатами; ноги в крови, и эта кровь не из видимых ран; Луффи думает о том, что с ней делали ночью, хотя это — последнее, что его должно волновать. — Вы все отбросы, — говорит группенфюрер, в его ломаном английском сквозят жесткие немецкие ноты; он держит обтянутые перчатками руки за спиной, на его груди портупея с "вальтером". Весь его отряд — страстные любители танкового шоколада и хорошо повеселиться после очередного кровопролитного боя; они стоят, не шевелясь, и дождь стекает по их бледным лицам; статуи, не меняющие своего положения; это выглядит таким нечеловеческим и жутким, что становится страшно. — Расовое кровосмешение и инцест, — группенфюрер кривит губы в усмешке, — ошибочные представления о свободе выбора. Нам, чистокровным арийцам, стыдно жить на земле с такими, как вы. — В любом стаде найдется паршивая овца, — говорит девушка из толпы, и Луффи переводит на нее мутный взгляд. Она держит руки на огромном животе, восьмой, а то уже и девятый месяц беременности; легкий сарафан облепливает ее тело, она дрожит, и ей тяжело стоять. Такая же босая и испуганная, как и все остальные; такая же без пяти минут мертвая, и она знает, что ей уже нечего терять. Дуло одного из автоматов целится в ее сторону, щелкает затвор, и патрон, предназначенный для нее, входит в патронник; плавное нажатие на спусковой крючок — и от этой девушки ничего не останется, но группенфюрер лениво поднимает руку, жестом не разрешая стрелять. — Продолжай, — говорит он, его голос мягкий, как у священника на исповеди; девушка рефлекторно закрывает живот руками, будто это спасет ее или ее ребенка; волосы у нее рыжие и вьющиеся, словно у ведьмы. — Даже если вы однажды сумеете поработить весь мир, в вашей прекрасной чистокровной нации найдется тот, кто будет на вас не похож, — она поджимает губы. — Эта цель недостижима. — Подойди, — говорит группенфюрер и убирает руку за спину; девушка не трогается с места, и он повторяет: — Подойди, я не причиню тебе вреда. Она делает неуклюжий шаг вперед, грязь разъезжается под весом ее тела во все стороны; она красивая и хрупкая, и до безобразия бесстрашная; воительница, богиня, которая идет в ад на глазах у остальных. Чтобы на этой войне быть героем, недостаточно вести себя как герой; недостаточно кого-то спасти или выжить самому, потому что каждая последующая секунда может оказаться в итоге конечной. И ее правда ничего не стоит, потому что, кроме беспомощных колкостей, ей нечем себя защищать. Бессильная злость рвется из нее, когда она идет к главнокомандующему элитного нацистского отряда; юная, но отцветшая, как июньские одуванчики. — Считаешь ли ты, что среди нас нет чистокровных арийцев? — спрашивает группенфюрер, и девушка скользит по нему змеиным взглядом; никто не смеет смотреть подобным образом на представителя высшей расы, но разве домашнее животное, нагадившее в ненужном месте, поймет человеческую речь, если ему попытаются об этом рассказать? — Вы не чистокровный ариец, это видно по вашему цвету глаз, — наконец говорит она, и группенфюрер с размаху бьет ее по лицу. Он остается бесстрастным и скучающим, когда разглядывает перчатку, чтобы удостовериться, что на ней не остается крови; девушка делает шаг назад, поскальзывается и падает в грязь, из ее разбитых губ сочится кровь. Луффи наблюдает, как она тяжело дышит; ее грудь вздымается и опадает; кипящая желчь ненависти пузырится вместе с кровавой слюной на языке и уголках рта, ко лбу и щекам липнут влажные рыжие пряди. — Убейте ее, — командует группенфюрер, и Луффи моргает; расталкивает толпу горожан, задевает одного из своих сослуживцев, когда выходит вперед; его дыхание судорожное и рваное от холода. — Подождите, — выдавливает он, и его голос дрожит; никому из смертников нельзя покидать невидимый круг казни, и Луффи останавливается на самой черте, опасно нависая над чужой территорией; нацисты смотрят на него из-под надвинутых на брови касок, покрытых вмятинами и царапинами; в сером свете тускло поблескивает перекинутая через плечо длинная пулеметная лента; Луффи скашивает взгляд на связку гранат — ему ни за что до них не добраться. — Also, — говорит группенфюрер, и в его голосе сквозит легкое искреннее удивление, — почетные британцы высунули свой крысиный нос из норки. А я-то думал, когда же это случится. Он хватается за тонкий ствол автомата и уводит прицел в сторону, когда один из солдат собирается выполнить его приказ; рука придерживает оружие небрежно, почти играючи, едва касаясь металла, но Луффи знает, насколько эта видимость обманчива. Он оттягивает неизбежное, но никто из присутствующих здесь людей не виноват в этой войне; им всем суждено умереть, и Луффи думает: ну может быть? Может быть, все-таки даже у черствых безжалостных немцев есть в груди что-то, отдаленно напоминающее сердце, есть понятие, хотя бы смутно похожее на сострадание? — Она же беременная, — говорит он, и группенфюрер приподнимает брови; он создан по образу и подобию бога, под его ребрами — механическое тикание замедленной бомбы; вместо личности — базовый набор команд и установок, которые контролируют поведение; эмоций нет, есть лишь навык подражания им. — Na und? — спрашивает он, — ты хочешь занять ее место и быть первым? Благодарный британский солдат из отряда предателей и дезертиров. Луффи стискивает зубы, на его щеках проступают острые скулы; представитель второсортного слоя общества, претендент занимать тесное место в общей яме с остальными трупами под конец дня; в их отряде не было ни предателей, ни дезертиров, и сюда они дошли вдесятером — столько их осталось. Их знамя втоптано в грязь, по которой он ходит, и больше не имеет цвета; движение Сопротивления без права выполнить поставленную цель. — Пощадите ее, — просит он, потому что даже у монстров должен быть кодекс чести, — поблизости нет населенных пунктов, она ничего не сделает. — Ты просишь меня оставить беспомощную девушку рядом с лесом холодной осенью, наверняка зная, что она не доживет до конца недели в нынешнем состоянии, и на что ты надеешься? Что ее спасут? — группенфюрер щурит глаза. — Sehr menschlich. Девушка смотрит на Луффи, и в ее огромных карих глазах отражаются облака; испуг, перемешанный с ненавистью, дрожит на дне зрачка; она смотрит на Луффи и говорит ему взглядом: "Заткнись". Она готова умереть здесь вместе с остальными, ей не нужна его помощь, и жалкая отсрочка, о которой он просит, не вытащит ее с того света. Но Луффи искренне верит, что они победят; проигранный бой — не проигранная война; любое усилие и всякая жертва впоследствии могут стать ключом к двери, которая всегда казалась наглухо закрытой; быть может, этой девушке повезет, и ее действительно найдут; не спасут ее — спасут ее ребенка, здесь хоть кто-то должен выжить. Он солдат, который поклялся защищать слабых, и зачем он тогда, если ничего не способен сделать? — Пощадите ее, — снова просит он. — Я готов умереть за двоих. Группенфюрер убирает руку с автомата и начинает смеяться; это безумие, сконцентрированное в крови, с которым он родился; стоит оглушающая тишина, нарушаемая только шелестом дождя и тихими всхлипами; группенфюрер смеется так долго, что Луффи начинает испытывать замешательство; в его просьбе нет ничего веселого. Смех обрывается так же резко, как и начинается; с безэмоциональным лицом нацистский командир вытаскивает из кобуры пистолет и наводит на Луффи; безрезультатно, он всегда был до отвратительного плох в переговорах. — Nein, — говорит группенфюрер, большим пальцем опуская затвор, — я не смогу спокойно спать, зная, что по моей вине на стерильных землях бродит нечистое отродье. Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Твоя жизнь ничего не стоит, чтобы предлагать мне ее взамен. — Тогда что стоит? — Nichts. — Пожалуйста, — Луффи ступает за пределы невидимого круга, и все солдаты направляют на него оружие; как будто одного "вальтера", нацеленного в голову, мало; за спинами сотни вооруженных людей — тяжелая вездеходная техника и зенитные орудия, размещенные на грузовиках, чтобы сбивать вражеские истребители; один неверный взгляд — и он тряпичная кукла, нашпигованная свинцом. — Ты слабоумный, а не отважный, — говорит группенфюрер, — но я дам тебе право выбора. Ни один британский солдат еще не смел со мной спорить. Луффи облизывает влажные губы, и они на вкус как горькая полынь; у дождя запах пороха и пепла; Луффи — единственная причина, по которой еще не отдан приказ стрелять по всем на поражение; он нервно спрашивает: — Какой выбор? — Убей ее сам любым способом, каким посчитаешь нужным, и я тебя пощажу. Или, — группенфюрер улыбается, — встань на колени и отсоси мне, и тогда она останется жить. Нелепый вопрос гордости, а не выбор; Луффи смотрит на группенфюрера поверх вороненого пистолета и понимает: он не шутит. Невероятная жестокость граничит с извращенной гуманностью; Луффи думает: "Нет". Луффи стискивает руки в кулаки и не двигается с места; беременная рыжая девушка сползает в грязь и тихо всхлипывает; она — коврик, о который вытрут ноги после ее смерти; группенфюрер наблюдает за сменой эмоций Луффи с ненормальным любопытством, и ему приятно ставить людей перед унижающим фактом. — Нет? — он самодовольно хмыкает, подводя под бессмысленным диалогом бессмысленную черту; они оттягивают неизбежное, в районе желудка посасывает страх, перемешанный с жалостью к себе. Луффи тошнит от волнения, и он ненавидит себя за это. — Ich dachte auch, у британцев проблемы с расставлением приоритетов. — Хорошо, — почти шепчет Луффи, и рыжая девушка поднимает слезящиеся глаза; ей такое спасение не нужно, но она не может выдавить из себя и слова; гнетущее напряжение радиоактивным осадком ложится вместе с дождем на землю; Луффи говорит: — Пообещайте, что она будет жить. — На кого я, по-твоему, похож? — Пообещайте, — шипит он, и группенфюрер глумливо щурится. — Обещаю. Я всегда держу свое слово. Немецкое обещание ничего не стоит, если смотреть на ситуацию с примером захваченной Польши; Луффи полагается на честное слово, потому что больше полагаться не на что; группенфюрер лениво качает "вальтером", приказывая подойти, и Луффи подходит; цепная собака, которая неизменно тянется к протянутой руке, на уровне рефлексов зная, что та может ударить; попытка выбить из рук оружие и попытаться убить нацистского командира — глупость, его сразу же положат со всеми остальными короткой автоматной очередью. Холодный ствол пистолета тыкается в сомкнутые искусанные губы; авитаминоз и промозглый ветер этих земель делают кожу на них трескучей и грубой; из темного дула несет свежей кровью и разлагающейся мертвечиной; наверное, ему мерещится; поверх серой формы у нагрудного кармана — нашивка с именем "Трафальгар Ло", и это имя не похоже на немецкое. От группенфюрера пахнет сырой землей и горячим шоколадом; на желтой радужке глаз зашифрован код сверхчеловеческой расы, вплетены в зрачки факторы превосходства и тотального доминирования; Трафальгар Ло ведет по белоснежным зубам влажным розовым языком и говорит: — Открой рот. Schneller. И Луффи открывает, чтобы через секунду ощутить маслянистую гладкость холодной стали; пуля пистолета разнесет его башку на куски, разметав в пространстве ошметки мозга и мелкие кости; тем, кто стоит позади, придется зажмуриться, чтобы кровь не попала в глаза; если ему повезет, он умрет сразу; если Трафальгар Ло умеет стрелять или захочет выстрелить, чтобы наверняка. От заряженного оружия во рту тело бьет мелкая дрожь; рыжая девушка наблюдает за происходящим, комкая в руках ледяную грязь; от ее пальцев остаются глубокие борозды, под ногтями — черные полосы; она задыхается в истерике, но боится издать громкий звук; любое движение спугнет мнимую безопасность и желание казаться незаметной; пока про нее не помнят, она дышит колючим воздухом, сколько может; пусть у нее будут лишние пятьдесят вздохов, но это глупо — перед смертью не надышишься. Группенфюрер упирает ствол "вальтера" в нёбо, и Луффи чувствует, как в спазме сжимается его желудок; блевать нечем, раздраженный инородным предметом корень языка стимулирует выработку слюны, и она течет через уголки губ; течет так, будто в его рту что-то приторно-сладкое, и смешивается с серым дождем. — Попробуешь меня укусить, и мои ребята трахнут эту тупую суку прямо здесь всей толпой, приперев к гусенице танка, пока ты смотришь, а потом я прикончу вас обоих, — Трафальгар Ло вытаскивает из чужого рта оружие. — Вставай на колени. Луффи делает судорожный вдох, когда пистолет покидает его рот; все то время, что ствол внутри него, он не дышит; самое худшее впереди, и когда он опускается на колени, в толпе немецких солдат раздаются смешки. Туловище группенфюрера обхвачено кожаным широким ремнем с бляшкой германского герба, на левом плече – орел с черным крестом; символ солнца, опороченный больной идеологией; Трафальгару Ло не холодно даже в дождь, потому что его форма плотная и плохо пропускает влагу. Он отводит заряженный пистолет в сторону и свободной рукой неторопливо расстегивает две пуговицы штанов; кисть в перчатке то и дело задевает Луффи по носу, и тот слегка отклоняется; хочется вцепиться в эти тонкие пальцы зубами и переломать их; хочется, чтобы ублюдок перед ним почувствовал боль, какую чувствуют люди, когда он их убивает. Колени вязнут в мокрой земле и коченеют; есть вещи страшнее голода или геноцида; валяясь в ногах у нациста, Луффи понимает, что не готов спасать кого-то; если бы ему сказали, что его ждет, он бы ни за что не пошел добровольцем в британскую армию. Иногда война — это не про то, что нужно воевать; запах горького шоколада такой же отвратительный, как запах пороха или вонь гари после очередной разорвавшейся бомбы; группенфюрер приспускает штаны, и Луффи с трудом давит рвотный позыв; у кого-то стоит на боль и вид оторванных конечностей; кому-то нравится, когда он ставит других перед неоправданно жестоким выбором, не имеющим никаких преимуществ; немецкие солдаты — конченые существа без эмпатии, и Луффи, чувствуя, как у него слезятся глаза, хочет сказать: "Я не смогу". Уже поздно идти на попятную, и если он откажется, перед смертью не сможет взглянуть в лицо той, кому взамен на его гордость пообещали жизнь; когда она спасется и станет старше, она ни за что никому не расскажет, каким именно образом ей удалось выжить; только память будет гноиться, вбрасывая в кошмарные сны обрывки этого утра; до конца жизни, изо дня в день, потому что мозг навсегда запомнит столь ужасное зрелище. Такая нелепая и унизительная жертва; Луффи добровольно приоткрывает рот, когда в губы упирается горячая головка эрегированного члена; орган скользит внутрь между плотно сомкнутых губ, и слюны достаточно, чтобы не доставлять при этом дискомфорт. На голову ложится рука в кожаной перчатке, стискивает волосы; люди позади закрывают своим детям глаза и отворачиваются; никто из них не способен смотреть, не говоря уже о том, чтобы на такое согласиться. — Гляди, какой лес, — шепчет взрослая женщина своему сыну, отворачивая его в сторону густой унылой чащи; перед глазами Луффи — детство в маленьком солнечном городке, он отказывается принимать действительность; аромат горького шоколада втискивается в светлую память; все съеденные шоколадные торты и политые глазурью эклеры вызывают только тошноту; мускусный запах чужого тела и привкус предэякулята на языке — это теперь все пирожные с шоколадом, которые он съел. Солдаты немецкой армии следят за тем, как их командир имеет в рот британского солдата, и нетерпеливо сжимают оружие в руках; стая голодных волков с не менее голодным взглядом; после амфетамина их ощущения возведены в абсолют, а нервная система выкручена до предела; они реагируют на происходящее так, будто это происходит с ними; член группенфюрера медленно входит-выходит, входит-выходит, порой проталкиваясь в теплое нутро чуть ли не по самые яйца. — Наверное, ты хотел спасать людей, — говорит Трафальгар Ло, смотря на Луффи сверху вниз; ему доставляет удовольствие наблюдать, как кто-то страдает; высшая степень эйфории, доступная только стерильным и неопороченным кровосмешением арийцам. — Едва ли в твоих мечтах это было вот так, rechts? Луффи давится, в его легких слишком мало места; группенфюрер отстраняет его от себя и дает прокашляться; вместе с углекислым газом из бронхов выходит отравляющая беспомощность; от припухших кровоточащих губ к покрасневшей головке члена тянется мутная ниточка слюны, которую обрывает накрапывающий мерзкий дождь. Детское желание разрыдаться рвется наружу; подбородок подрагивает, когда Луффи рукавом коричневого кителя стирает с лица влагу; его взгляд — взгляд на две тысячи ярдов; глаза, глядящие за пределы пространства и времени; Трафальгар Ло дергает его за волосы, и он снова открывает рот; на языке — белесый налет, эмаль зубов желтая, с сотней микротрещин; совсем не такая фарфоровая и сияющая, как у группенфюрера. Отвращение, вызванное происходящим, трещит статическим электричеством на кончиках пальцев и сводит скулы; в нацистской груди дрожит от сатисфакции механическое нечеловеческое сердце; ствол члена трется о язык, нежная кожа головки – о внутренную сторону щеки; слишком приятное чувство, чтобы игнорировать его существование, и Трафальгар Ло прикрывает глаза. На одежде дрожат маленькие дождевые капли; с фуражки скатывается вода; Луффи упирает ладони в массивные сапоги, хватается за грубую ткань штанов и жмурится; неконтролируемый "вальтер" нацелен на одного из немецких солдат, и Луффи надеется, что этот ненормальный обмудок прострелит чью-нибудь ногу во время оргазма. Рыжая девушка утыкается лицом в грязь, чтобы не смотреть; происходящее — тоже грязь; ее соленые слезы щиплют уголки глаз и щеки; срываются с кончика носа, падают в борозды от тонких пальцев; нацистский командир с придыханием трахает Луффи, ускоряя движения бедрами; так выглядит немецкое великодушие, немецкое сострадание; немецкая любовь, острая, как бритвенное лезвие; острее самой длинной медицинской иглы. Трафальгар Ло действительно красив, и это не субъективно; их с Луффи отличает форма черепа и цвет кожи; моральные устои, их отсутствие; то, что внешне сияет, как бриллиант, изнутри похоже на биоразложение. Член упирается в тугую глотку, нос щекочут короткие темные волосы на лобке; брезгливость от ситуации, физическое нежелание; разум и тело — два отдельных государства, между которыми тоже идет война; Луффи чувствует, как твердый орган подергивается между его губ, и умоляет себя не блевать. Группенфюрер кончает ему в рот с долгим вздохом; водянистый эякулят короткой струей бьет из уретры на язык, растекается в сторону его корня, раздражает слюнные железы; появляется непреодолимое желание сплюнуть эту субстанцию, пока не сработал глотательный рефлекс. Солдаты немецкой армии улыбаются, когда на лице Луффи появляется отвращение; Трафальгар Ло выходит из него, изо рта по губам и подбородку течет полупрозрачная тягучая жижа; он говорит: — Глотай, или она — труп. Луффи зажимает рот рукой и стискивает челюсть; наклоняется, упираясь лбом в чужие ноги; боль за гранью болевого порога; самоуничижение — последнее, чего заслуживает, но он жалеет себя изо всех сил; хлюпает носом, потому что больше не может сдерживать слезы; вкус во рту не имеет ничего общего с горьким шоколадом или отдаленно похожим на это, больше — с французским камамбером; до этого момента Луффи считал, что камамбер — его любимый сыр. Он знает, что его страдания почти закончены, но всякие убеждения теряют ценность; группенфюрер прав — не об этом он мечтал, думая о великих подвигах; он глотает сперму и сразу же ощущает собственное отторжение; каждой клеточкой тела чувствует, как по пищеводу течет напоминающая минеральную газировку слюна; мышцы тела сжимаются в спазме, но вся мерзость разом уходит на второй план, когда Трафальгар Ло приставляет пистолет к его виску. — Sehr gut, — говорит он. — Ты меня порадовал. Луффи поднимает голову, потому что унижаться больше некуда; на уровне его рта — опавший член, но это тоже уже не кажется противным, противно только, как холодит кожу черный стальной ствол. — Я сказал тебе, что не смогу спокойно спать, зная, что оставил в живых грязное нечестивое отродье. Зрачок Луффи вытекает вместе с радужкой, не глаза — стеклянные линзы слез; он глядит на самодовольное лицо нациста и понимает: все напрасно. — Ты правда думал, что я оставлю ее в живых? Луффи силится подняться, ведомый закипаемым бешенством; у него нет сил даже совладать с собственным бесполезным телом; группенфюрер поднимает руку, призывая взять оружие на изготовку, и Луффи говорит: — Вы все будете гореть в аду. Трафальгар Ло улыбается ему; прежде чем дать команду расстрелять рыжую беременную девушку, а после — вышибить Луффи мозги, он говорит: — Нет, это ты будешь в нем гореть, ебаный untermensch.