6 секунд

Дазай падает спиной вниз. У него нет сожалений, нет новых планов, и быть не может — вся его личность, все возможности разума, который перестанет иметь значение через несколько секунд, бросаются в прошлое, в попытке решить последнюю загадку, в последние секунды перед неизбежной смертью заглянуть за завесу, понять, почему всё в итоге сложилось именно так. Мог ли быть другой исход. Осознавая близкий конец своего существования, мозг начинает работать на максимуме доступных возможностей, открывает разблокированные воспоминания, открывает всю его жизнь, словно надеется, что Дазай сможет найти в них ответы — и найти решения. Осаму знает, что никаких выходов, они, конечно, не найдут — но послушно позволяет вещам случаться, позволяет себе вспоминать — всё равно ему нечего терять. Уже нечего. Воспоминания вспыхивают и гаснут за доли секунд, начиная с самого детства. Вот он — совершенно один, бредёт по дороге маленькой Японской деревни в пригороде. Дазай вспоминает, как почувствовал это впервые. Не радость от закатного солнца, не умиротворение от тишины и мерного шороха жёлтой травы на ветру, нет. Он почувствовал Пустоту. В тот вечер, возвращаясь из школы домой, впервые почувствовал, насколько ничто из происходящего не имело значения — и никогда не будет. Это закатное солнце, этот конец лета, отдалённые голоса людей, далёкий чей-то смех. Всё это было не важно, потому что повторялось из раза в раз, мелькало коротенькими всполохами — и угасало. И начинало, и продолжалось снова. Вот он с семьёй, улыбается чему-то, и всё вокруг смеются, и момент должен быть счастливым, он знает, что должен, только вот никакого счастья Дазай не чувствует. Словно не научился, словно не вложили в его сердце такую возможность, словно создали вот таким — неправильным и поломанным. Этот разрез, а точнее — осознание разреза между ним и окружающими Дазай тоже очень хорошо запоминает. И вспоминает теперь. Вспоминает свою первую паническую атаку. Тоже в детстве, в полной темноте, у самого дома. Он помнит, что той зимой впервые выпало много снега, настолько, что было тяжело добраться до остановки по утрам. И помнит давящее чувство опасности, накатившее на него тогда, в тёмном и ледяном пространстве, по которому он перемещался каждый день, которое вовсе не должно было быть опасным — но теперь почему-то казалось. Дазай помнит, как оглядывался тогда, всматривался в зимнюю темноту, стремясь найти источник угрозы, устранить непонятный, до тошноты давящий страх — и не находил ничего. Тогда же он впервые подумал, что сходит с ума. Тогда же понял, что ему совершенно некому об этом рассказать. Дазай вспоминает и старшую школу тоже. Место, где было не так уж и плохо, но вместе с тем росло и крепло чувство чужеродности, границы между ним и окружающими. Он был не просто умнее — он был другим. А люди всегда не любили других. Тут же, во времена школы, Дазай вспоминает свой первый порез — длинный и изломанный шрам на внутренней стороне предплечья, там, где никто не должен был заметить и начать задавать вопросы. Помнит, что у него не было толком причины. Просто казалось, это поможет, сгладит разницу, сможет притупить ощущения, избавить его от вечного давящего отчаяния, от тошноты, которая сопровождала его и слились с каждым днём притворства, лживых улыбок и разговоров с другими. Теперь, падая вниз, рассекая спиной воздух, стремительно сокращая расстояние между ним и землёй, он думает отрешённо: какие же глупости. И вспоминает снова. Вспоминает, как попал в портовую мафию. Как стало немного легче — поначалу. Потому что у Мори… Всё они были по-своему поломанны. Дазаю нравилось не выделяться. Впрочем, ощущение это было обманчивым. Очень скоро он понял, что выделяется даже в мафии. И всё снова стало сложнее. Дазай вспоминает свои первые отношения — совершенно неадекватные, взрывные, хаотичные — подростковые, одним словом. И отношения эти были не самыми плохими. Он знал. Знал, что это он был плохим. Не плохим даже, а просто не созданным для подобного, не способным выстраивать связи, не умеющим испытывать настоящие человеческие эмоции. Дазай вспоминает, что именно в то время, в мафии, у него появилась большая часть его старых шрамов — а ведь его ранили совсем нечасто. Дазай много лет жил с этим знанием: он не способен быть с кем-то, потому что никто не способен его понять. Он неполноценный человек. Он обречён на одиночество, на вечную тянущую тоску, на скуку и серость. Он не чувствовал ничего, похожего на интерес, не знал, что такое желание жить, был уверен, что никогда ни к кому не привяжется. До самой встречи с ним. Времени остаётся всё меньше, воспоминания вспыхивают и угасают уже даже не в секунды, но в их доли. И вместе с тем становятся ярче, насыщенней. Он вспоминает, как встречает его в первый раз. Вспоминает лишь взгляд — усталые тёмные глаза на болезненно худом лице, под глазами разливаются тени отголосками всех его бессонных ночей, но взгляд — прямой и цепкий, цвета последнего закатного луча. Взгляд этот с самого первого дня начал — и продолжал каждый день и каждую ночь вспарывать его душу. Им не обязательно было встречаться или видеться: Дазай закрывал глаза и видел отпечаток его лица на внутренней стороне век, словно от яркого солнца. Очень скоро после знакомства с ним Дазай понял, что ошибался во всём. Потому что ему могло быть интересно — конечно, могло, и привязываться он мог, и хотеть быть с кем-то. И был кто-то, кто мог бы его понять. Он вспоминает и иное, с ним связанное. Вспоминает моменты из их игр, разговоры долгие, взгляды. Нахальную улыбку и изящные насмешки. Кристально вежливый, чётко выверенный его тон. Эти воспоминания не приходится открывать и раскапывать: они и без того всегда были с ним, всегда на поверхности, на расстоянии вытянутой руки — чтобы можно было согреться когда совсем холодно. Чтобы можно было отвлечься, когда тошно. Дазай всегда помнил до мелочей обо всём, что хоть как-то его касалось. Но теперь вспоминает и иное — вспоминает удивительное совершенно отсутствие страха, тревоги давящей. Вспоминает, как впервые почувствовал, что может жить нормально. Чувство это, разумеется, оказалось ожидаемо обманчивым. Потому что ему, конечно, было интересно. И, конечно, Фёдор понимал его. Проблема заключалась лишь в том, что понимания — какая ирония — Осаму очень скоро стало не достаточно. А большего Достоевский ему предложить не мог, даже если считал иначе. Дазай знает, что времени совсем мало: высчитать, сколько секунд ему лететь, не составляет труда — он делает это просто машинально, не отвлекаясь от других мыслей. Напоследок хочет вспомнить его лицо, но тут что-то ломается: в последнюю встречу ему было совсем нехорошо, очередная попытка с таблетками провалилась, и соображал он плохо. Фёдор тогда сказал ему что-то… Он не мог вспомнить. Даже теперь не мог вспомнить, что, хотя все его мысли рвались за эту незримую завесу — словно там был ответ, словно там было спасение. Словно оно… Было ему нужно. Дазай знает, что всё это пустяки — и спасаться он никогда не хотел и не мог. Знает, что даже Фёдору позволил с ним случиться просто оттого, что знал, что произойдёт в конце, уже тогда видел конечную точку, с самого первого взгляда на него знал, к чему эти глаза его ведут — и сам это выбрал. И не могло у него быть никакого другого конца. А значит… Дазай открывает глаза.