Скатные жемчуга

Каких только сказок не расскажут на девичьих посиделках! И про Анику-воина, и про Аленушку, и про царевну Несмеяну. Скучно урок в молчании делать, скучно и про обыденные дела судачить, а со сказкой да с песней и работа лучше спорится: веретено быстрее крутится, нитка тоньше идет, спицы да коклюшки ловчее двигаются. У Маньки-толстушки сказки все больше про зайцев да прочий лесной народ, у Агафьи — смешные да веселые, а Матрена знай про царевен да богатырей толкует. Одна Фенька в углу сидит да помалкивает. Редко девушкам удается Феньку разговорить, и не все этому рады. Сказки у Феньки такие, что потом домой идти страшно, особливо ежели по сумеркам, и проводить некому. Фенька — деревенской знахарки дочка, а бабка и прабабка у нее, если старожилов послушать, были настоящими ведьмами. Те сказки, что они ей нарассказывали, память прежних лет хранят. Это вам не байки про говорящую лису… Вот закончила Агафья сказку свою, посмеялись девушки, и вдруг повисло молчание. Неловко даже как-то стало. Смотрят все друг на друга — и молчат. И только тогда Фенька подала голос, черными глазами из угла поблескивая: — А вот что мне баба Вася поведала перед тем, как померла, девочки. Матрена даже пяльцы выронила. Прабабка Василиса слыла ведьмой такой силы, что ей хватало лишь взглянуть на человека — и тот помирал или, наоборот, расцветал. Жила она долго, еще крепость застала: все передать свой дар никому не могла. Сказывают, Феньке передала, — но если и передала, то Фенька не признавалась. — Было то еще во времена крепости. Мужики барскую землю пахали, бабы серпами жали да всякий овощ барам несли, барщиной это называлось. А барин мог любую девку, ежели приглянулась, себе забрать, а коли надоела — выгнать. И вот там, где нынче между двух холмов кусты, а в кустах развалившийся дом, так что его и не видать, раньше стояла барская усадьба. Жили там барин с женой, а у них сын был молодой. Барчук. И полюбилась ему девка одна, Марфой звали. Хорошая девка, ничего не скажешь: лицом бела да тонкокожа, как царевна, коса до пояса, очи что зори, кружева плела тоньше паутинки. Вот он и захотел ее, говорят, сох по ней, одно ее имя повторял с утра до вечера. А Марфу уже просватали за старостина сына. Староста богатый был, поэтому отец Марфин радовался, когда он сватов прислал. Да погодите вы — там все еще хуже случилось! Марфе-то, вишь ты, ни тот, ни другой не по нраву. Барчук — дурная кровь, поиграет и бросит, хоть и дарил ей жемчуга скатные. А старостин сын — крестьянин, жену выбирал что скотину, только что в зубы не глядел. Кружева, что она плела, он продавать собирался и деньги на том иметь, чтоб из крепости выкупиться. Увидел он, какой подарок барчук принес, и сам такое же ожерелье купил и носить наказал. А что Марфе-то делать? Барчук, ежели откажешь, плетьми пороть велит… И случилось все так, как Марфа и боялась. Взял ее барчук себе в услужение, а через год с дочкой и выгнал. Тут сынку старосты бы и отступиться от порченой невесты, да уж больно хотелось на ее рукоделии нажиться. Взял он ее в жены, да бил нещадно, дочку ее бил маленькую, попрекал что ни день; даже когда у них сын родился, и то не подобрел. Поплакала Марфа, навертела дочке на шею ожерелья дареные — барчуково да мужнино, и отвела ее к церкви: авось кто подберет подкидыша, а сама пошла да и утопилась в болоте. Только не знала она, что дочка за ней побежала. Уже потом, много лет спустя, барчук тот в деревню к нам приезжал. Все Марфу искал, говорил: где дочь моя, хочу ей наследство оставить. Промышленником заделался, а ни жены, ни детей, — вот и вспомнил о дочке. А когда узнал, что случилось, будто осатанел. Уехал он, так, что никто и не видел — когда да как. Мужа Марфиного бывшего, — он к тому времени уж третью жену схоронил, — после того мертвым нашли на болоте с простреленной грудью. Барчук-то, вишь ты, все с ружжом по лесам ходить любил… Так и остались Марфа с дочкой лежать в болоте с бесценными жемчугами. А сын ее, — тут зубы и глаза Феньки блеснули, — твой, Матренушка, дед, получается. Ничего не сказала Матрена. В то время как другие девушки охали да ахали, весь вечер она просидела, не сказав ни слова. Знай хмурилась и печалилась, как ни старалась ее Манька — подружка-толстушка — развеселить. Когда-то род ее отца был богат и крепок. Землями славен, кузница у них была, мельница. Хоть и крестьяне, а не бедняки, — земель было много, скота, дочери в шелковых платьях щеголяли. Да от богатства того — одни вздохи: видать, Бог покарал за то, как Марфу обидели. Остались у Матрены в сундуке платья из шелку с вышивкой: все ее приданое. Боится Матрена, что платья те уж и рассыплются, если их из сундука вытащить. Красоты, какая у Марфы была, ни у одной девушки в деревне уж нет. Сызмальства на тяжелой работе девки заняты: огород, скотина, стирка, прядение да шитье, да выделывание холстины — ситчику-то в лавке можно купить, да где наберешься таких денег, довольно и того, что сапоги покупать приходится. На барские притирания и всякий панский товар тратиться им и в голову не приходит. Уже к пятнадцати годам хоть бедные, хоть богатые девки — рабочие кобылы, а к двадцати пяти — клячи, если от родов да сухотки или горячки не помрут. А все ж кое-что Матрена унаследовала от прабабки. Брови черные, очи ясные, губы что розаны, а норов — что купина неопалимая: чуть что, и вспыхнет. Маньку послушать, так она и первая красавица на деревне, и первая рукодельница. Добрая подружка Манька, чистая душа, кабы могла Матрена — век бы с ней не разлучалась. Пели бы соловьиными голосами песни на два голоса, холсты бы вдвоем зорили… Обе всем хороши, да бесприданницы, обе в девках и засиделись. Оттого и подруги. Шел как-то по деревне Митька — бобыль местный, пьяница да разгильдяй. Деньги у него водились, да не каждый день. Поговаривали, что Митька с цыганами да с конокрадами стакнулся, однако ж у себя в деревне за воровством замечен ни разу не бывал. Вот, видать, он в тот день и сбыл краденое, иначе откуда у него и шляпа по моде городской, и часы с цепочкой — ненадолго, пропьет, — и даже тросточка? Идет навеселе, когда все работают. Проходит мимо Матренина двора, — а там Матрена как раз кур кормила, и как крикнет: — Эй, красавица, что с петухами возишься — мужикам не нужна? Так иди за меня! Озлилась Матрена. — В болоте у меня, — говорит, — приданое лежит. Два ожерелья драгоценных из скатного жемчуга. Достанешь — пойду. Застыл Митька, ровно протрезвел, как такое услышал. Повернулся — и ходу. А когда рассказала Матрена про это на посиделках, Манька прислушалась. — За каждого, — спрашивает, — пойдешь, али за одного Митьку? — За Митьку, — говорит Матрена, — я никогда не пойду, лучше сама в болоте утоплюсь. А коли добрый человек за-ради меня ожерелья-то найдет, я его полюблю. Умолкла Манька. Даже сказки свои про лису да медведя позабыла. *** Стоит Фенька у края болота. Черная коса распущена, черные очи сверкают, что вода болотная под солнцем. Есть болота благодатные. Птицы на них гнездятся — кулики да цапли, кубышки желтеют, как солнышко, грибов да пистиков море, клюквы по осени — не обберешься, и кикиморы болотные — не из худших. Конечно, поглядывают, как бы затянуть неосторожного путника, да их задобрить не штука. А в их лесу болото — другое. Мертвое, стоячее, тяжелое. Ничего оно не родит. Черная вода в еланях застаивается, под ядовито-зеленой травой — кочки-обманки: ступишь — и поминай как звали. В сумерки ежели зайдешь сюда, так со страху и помереть можно: под ногами бледные огоньки разбегаются. Поговаривают, что если упасть ничком и заглянуть в воду, когда горят эти огоньки, можно увидеть лица людей, давным-давно утопших здесь. Детей, по незнанию забредших, мужиков, которых пьянка завлекла, стариков, из ума выживших, баб, с горя и от мужниных да свекровых побоев утопившихся… Все мертвые, все гниют, все бледным светом светятся. Раньше Манька в эти бредни не верила, сейчас же думает: а ведь правду бают. Зеркальце у Феньки в руках. — А кому панского товару? — разносится Фенькин голос. — А кому серьги-бусы, да чулочки шелковы, да платочки цветасты? Кому для красоты несказанной? Притирания да воды душистые кому надобны? Коробка у ног Феньки. Довольно там бус и серег: сколько в бабкиных шкатулках Фенька нашла, все и принесла. Глядишь, нынче прибавится: пообещала ей Манька старинное золотое колечко за помощь. Никак ведь по-иному не справишься: граблями болото не прочешешь, лопатой не перекопаешь. Встает пузырь посреди елани. От запаха у Маньки все, что с утра съела, — дальше ей кусок в горло не лез, — чуть не вывернулось. Воняет болото. Мертвечиной воняет. Встает и лопается. И всплывает из болота… баба. Красивая! Очи в пол-лица, брови дугою, губы что цветок, скулы точеные, одна беда — мертвая она. Уж и позеленела. На большом листе расселась по-хозяйски, вся в серьгах да перстнях с ожерельями. С мертвецов сняты, догадывается Манька. Гибкая — точно без костей — рука с черными трупными пятнами протягивается к Феньке. — Что продаешь, красавица? — поет сладкий голос. Сладкий, как трупный запах. — Серьги-бусы, да платочки цветасты, да воды душис… — заводит Фенька, поигрывая зеркальцем. И будто невзначай солнечный зайчик бабе болотной в лицо пускает. И вдруг Манька понимает: это и есть Марфа-утопленница. Болотница она теперь, Болотнику жена и болотная царица. Кто ж не знает, а если и не знает, так Фенька рассказывала в своих страшных сказках: Болотница — из живых. Кто сам приходит, а кого Болотник заманивает себе в жены, богатство да вечную жизнь сулит. И не врет: избавляются бабы от смертной тьмы, да только в царстве Болотника одна тьма и есть… — Солнышко! Отдай солнышко! — и Болотница приподнимается на листе. Тьфу ты! — а заместо ног-то у ней утиные лапы! — Что дашь? — А что хочешь? — Ожерелья у тебя есть, — отвечает Фенька, — из перлов, из жемчуга скатного. На девочке они были. Дай их, а я тебе — солнышко. Мрачнеет Болотница. — Нет у меня девочки больше, — говорит она. — Нет и перлов. Бери что хочешь, отдай солнышко! Тяжелое резное кольцо, сверкнув камнем, катится к ногам Феньки. И, так же сверкнув под солнцем, летит в гибкие бескостные руки Болотницы зеркальце… И вдруг одна из этих рук вытягивается и указывает на Маньку. — У тебя! У тебя они! — хрипит Болотница, и темные воды смыкаются над ней. Молча идут девушки до деревни. Уже почти дойдя до Манькиной избы, Феня вдруг протянула ей кольцо: — На, раз уж так получилось. Авось пригодится. Манька в ответ подала ей свое колечко. Попроще да победнее, конечно. Но раз уж обещала… *** Манька упала на сундук и плачет. Весь день плачет. И вчера плакала. Мать уж что ни делала: калача ей сладкого испекла, баньку протопила. Повешусь я, думает Манька, в этой бане. Никто мне не помощник, даже Феня, даже Болотница. Не видать мне ни любви, ни счастья. Колечко-то красивое, да ведь сказано же было: приданое найти! А как его найти, коли не выходит? Все, иду. Поясок покрепче выберу… Где же лучше — в самой бане али в предбаннике? Вдруг за Манькой в предбанник кто-то вошел. Матрена! — Ты что же грустная такая, подруженька? — спрашивает. — Да я… — Не горюй, — шепчет. — Идем, попаримся. И все печали смоем… Веник дубовый, душистый ходит по пышному телу Маньки. Охаживает, кровь разгоняет. И будто вправду печаль отступает. Отбрасывает Матрена веник. Ладони на груди Маньке ложатся, губы к губам прижимаются. Пока еще робко: а ну как осерчает Манька, скажет — ты что творишь, подруженька? Смешная Матрена, ой смешная… — Что ж ты печалишься? — спрашивает. — Не грусти, Манюшка! Я с тобой, я все горести твои развею. Не грусти, булочка моя сдобная, цветочек мой лазоревый, звездочка моя утренняя! Кончик языка нежно-нежно касается губ, щек, бровей. Потом дыхание обжигает шею, а язык обводит соски — сначала один, потом другой, а потом жадные губы вдруг засасывают и слегка прикусывают кожу. Кожа на Манькином теле белая, и на ней останутся следы. Засосы. Такие она видела на девках, к которым женихи до свадьбы захаживали… Тела у Маньки много. Ест впроголодь, а не худеет — такой ее господь сотворил. И Матрениным рукам есть где разгуляться, есть что гладить, и пощипывать, и сминать, словно кошечке новое одеяльце. А потом, расшалившись, окатить Маньку водой — и снова гладить, воду с тела сгонять, оставшиеся капли губами собирать. И прижать к себе, стиснуть, сжать большой Манькин зад крепкими, широкими и мозолистыми, как раз для него, крестьянскими ладонями, так что Манька, уже не помня себя, стонет от наслаждения… — Ох, сладкая моя! Сахарная! Так бы и вылизала тебя всю! Уж какие у тебя груди, — повторяет Матрена меж поцелуями, — а какие ляжечки! Ох и пышные! Подушечка моя пуховая! Пышные ляжки Маньки словно сами собой раздвигаются — или это их раздвигает Матренино колено? Ласковые пальцы шаловливо перебирают завитки волос в паху. Манька истекает густым соком — так часто с ней бывает, стоит ей лишь подумать про Матрену, но впервые этого сока так много. Она точно переспевшая летняя груша, которую позабыли тронуть осы и скворцы, — груша, которую ветки и листья сохранили для одной Матрены. — Что ж ты меня не поцелуешь-то? — шепчет Матрена. И Манька спохватывается. — Я… не умею, — лепечет она в растерянности. — А ну как не то сделаю? — Так и я не умею! Обе смеются. Уж поцеловаться-то Манька сумеет. И в губы, и в щеки, и в височки, и в плечико. И в грудки — малые, но крепенькие, с темными отвердевшими сосками. И в живот, плоский от недоедания. И в острые, как у девчонки, колени… И прямо в кудряшки там, внизу живота, — и еще проверить кончиком языка, есть ли у Матрены такой же густой сок, как у Маньки. — Ты же… говорила… — задыхаясь, шепчет Манька, — что полюбишь… ежели приданое твоей найти… И страшно ей. А ну как Матрена ей скажет «А я тебя и не полюбила»? — Так то я Митьке-пьянице при мамке сказала, — Матрена хохочет. — Чтобы ни он, ни кто другой меня у тебя не увел! Колечко, вспоминает Манька. Самое время подарить колечко! Ей не хочется думать, что им с Матреной не судьба долго быть вместе. Матушки да батюшки у обеих заботливые, найдут-таки им, перестаркам, по жениху. По вдовцу с детьми, и хорошо, если не пьяница и бить не будет слишком часто… Но пока не нашли — не надобно и разлучаться! Выйдя из бани, еще на подкашивающихся ногах, задыхаясь, Манька бежит в дом. Кольцо она на столе оставила. Где ж оно? — Мамушка! Где колечко мое? — кричит она дрожащим голосом. — Дак я его в шкатулочку-то положила, — и мать достает шкатулку. Там лежат кое-какие бусики и сережки. Еще утром лежало и золотое колечко. — А ты где взяла его? — В лесу нашла, — рассеянно отвечает Манька, перерывая украшения. Дешевенькое потемневшее серебро и тусклые камушки. И бусики — две низки одинаковых бус из белых шариков, точно деревянных и белой краской крашенных. Вот и оно, колечко. — Матренушка! Матрена вошла в избу, поклонилась матери. — Тебе это… подарок, — Манька надела ей кольцо на палец. И вдруг замерла. — Матренушка, а какие они — скатные жемчуга? — Почем я знаю, — Матрена пожимает плечами. — Вроде как круглые бусинки такие белые, но я никогда их не видела. — Скатные жемчуга? — мать Манькина вытаскивает бусики из шкатулки. — Вот они. От моей матери, покойницы, остались. Все ее приданое было — она из подкидышей, ее бабка с дедом воспитали. Вроде как ей родная мать дала, чтобы продать при нужде, а бабка не позволила, сказала, пусть будет на черный день. Говорила, они блестят, если их на шее носить, а если так хранить — тускнеют. Да куда нам их носить, с домоткаными-то рубахами? Манька смешалась. А Матрена закинула голову и расхохоталась: — Вот как славно вышло-то! А Митяй-то, дурак, пусть в болоте обыщется! Думаешь, он жениться хочет? Он пропить их хочет! Мать тоже рассмеялась, не понимая, почему веселятся дочь с подругой. И хохот на три голоса разнесся по деревне, словно солнечные зайчики — по болоту.