Не нужный

Ночью все звуки становятся громче. Проезжающих машин, хотя дорога от третьего этажа находится далеко. И разбивающейся бутылки, — наверняка алкоголя, — с нижнего этажа: неужто Марья Степановна тоже устала настолько, что другого выхода не нашла? И ругани или стоны — хрен разберёшь, но тоже слышно. Дима лежит лицом к стене. И смотрит в телефон.

Я

[8:24]

Доброе утро! ❤️

Как спалось?

Я

[10:13]

Ты, наверное, спишь ещё

Ты даже не сказала, к какой ты паре

Ну ладно, спишемся потом

Я

[13:45]

У тебя всё хорошо?

Не пишешь, не звонишь,

даже сообщения не читаешь…

Я волнуюсь

Я

[17:02]

Оль, мне плохо

Просто… плохо

Говорят, мужчины не плачут, да?

Я

[18:28]

Мне стало легче, вроде бы

Но знаю, что это ненадолго

Может, встретимся сегодня?

Мне бы не помешало выговориться, если ты не против

Я

[20:01]

Я понимаю…

Не всем приятно слушать нытьё

Тогда можем просто погулять

С меня шаурма

Я

[21:32]

Оль пржалуйста отввть

Я

[21:34]

Мне лчень плохо

Я не спррвляюсь

Я

[21:37]

Прости за ошибки

Руки трясутся

Я

[23:04]

Прости за всё.

Дима выключил телефон, положив рядом с собой. Через пару секунд он чувствует вибрацию и с предвкушением открывает телегу, надеясь увидеть ответ от Оли. Но всё, что он видит… Это какой-то дурацкий мем в беседе одногруппников и последующие «хахахаха». Он вновь выключает телефон и не понимает лишь одного… Почему всем на него плевать? Почему никто не ответил на его утреннее «Я сегодня не приду»? Нет, конечно, Дима часто пропускал пары, но сегодня не пришёл из-за высокой температуры. Увидев утром две галочки, оповещающие о том, что сообщение прочитано, он разочаровался. Почему никто, чёрт возьми, не спросил причину? Дима обо всех заботился и переживал. Выкладывал последние деньги для снятия студии на сутки, чтобы со своими так называемыми друзьями осуществлять общую мечту о музыкальной группе. Слушал вечные споры Гоги и Славы, пытаясь их разнять, и искал компромисс с Юлей, когда она обижалась. Он в дождь и снег шёл к Оле, чтобы подбодрить её своим присутствием и различными вкусностями из Пятёрочки. Писал Антону, когда видел у него огроменные мешки под глазами и фальшивую улыбку, спрашивая, как он. Молчаливо садился рядом с Олежей на подоконник, когда он грустно смотрел в окно на пошатанные временем хрущёвки. Дима любил. Любил всех и сразу, отдавал всего себя, потому что знал, какого это — оставаться одному. Дима любил, а потому и был сейчас в полном одиночестве. В нём боролись две стороны: одна твердила оставаться таким же добрым, заботливым, понимающим по отношению к другим. Другая же кричала прямо в ухо, пытаясь достучаться до израненного одиночеством сердца — чтобы парень перестал быть таким наивным и стал жестоким, чтобы больше никто не вздумал не ценить его. Возможно, если бы Дима не любил, сейчас вокруг него находились бы люди, которые любят его. Дима устал любить. Он хотел бы хоть на секунду почувствовать себя любимым. Хотел чувствовать себя нужным хоть кому-то. Лицо исказилось в полной боли гримасе, брови сошлись на переносице, а губы вытянулись в тонкую полоску. Всё тело затряслось в неконтролируемом движении. Дима укрылся одеялом с головой, чтобы приглушить собственные всхлипы. Их особенно тяжело скрывать ночью. Прижав к себе колени, Дима зажмурил глаза. Он редко позволял себе плакать — чёртов внутренний стержень и мозг, следующий стереотипам общества о мужчинах, не давал этого делать. Этот стержень сейчас ломался так, что всё тело содрогнулось как в судороге. Диме хотелось кричать. Хотелось взять гитару и разъебать её об стены и пол, а потом снова кричать, разбивая костяшки в кровь. Почему, блять, ничего не получается? Почему его никто не ценит? Ведь он всегда старался быть полным энтузиазма и любви к жизни, чтобы другим с ним было комфортно. Старался идти на уступки, усмирять свой вспыльчивый характер, лишь бы люди от него не отворачивались. Он старался делать буквально всё, чтобы не сдохнуть в грёбанном одиночестве. Никто и не подозревал, что прямо сейчас в мире на одного жизнерадостного человека становится меньше. Дима ощутил внезапный холод по ту сторону тела. И услышал обеспокоенный голос: — Эй, всё хорошо? Сердце забилось быстрее. Похоже, Дима не смог сдержать всхлипы. Он зачем-то повернулся на другой бок, чтобы Олежу разглядеть. Призрак и вправду выглядел переживающим — внутри всё похолодало от этого взгляда. Мозг вдруг начал кричать: «Это всё неправда, он лишь делает вид, что волнуется, на самом деле ты просто потревожил его сон». Но сердце билось, отчаянно нуждалось в тепле, понимании, заботе и любви — и невыносимо было заставлять его молчать. Олежа замер, заметив слёзы в глазах Димы и такие же блестящие мокрые дорожки на его щеках. Дима никогда не плакал. По крайней мере, Олежа не видел, и может, студент свои слёзы хорошо скрывал. — Что? — намеренно сделав вид, что не понял, спросил Дима. Олежа только сейчас понял, что несколько секунд не дышал, смотря на расстроенного, истощённого болью Диму. Призрак выдохнул. Спросил ещё раз: — Всё хорошо? Они оба непонимающе смотрят друг другу в глаза. Что у одного, что у другого брови немного взметнулись вверх от небольшого удивления — Дима удивлялся проявленному вниманию, Олежа удивлялся его не очень хорошему состоянию. Если они и усмехнулись про себя от похожих друг на друга выражений лиц, то не показали этого, ведь усмешка могла быть принята не в том ключе, каком хотелось бы. Внутри Димы что-то разбивается. А всё ли хорошо? Он даже не заметил, как от этого вопроса зарыдал с новой силой. Как и не заметил, что призрак подлетел ближе, своими тощими руками прижимая парня к себе. И Дима сдался. Он уже не сдерживал всхлипы, не пытался заставить тело молчать, не скрывал слёзы и своей боли. Олежа обнимал на удивление крепко. Комкал футболку на его спине, второй рукой гладя волосы. Даже если он и знал, что потом, скорее всего, Дима будет говорить «Ну и петушня» и делать вид, что этого момента не было, он всё равно постарается сделать всё в своих силах, чтобы ему стало легче. Пониженный до шёпота голос, поглаживания по голове, какие-то неразборчивые слова поддержки успокаивали. Дима чертовски устал. Но с Олежей быть уставшим было… легче. Прошло по меньшей мере пол часа, прежде чем Дима более менее успокоился, а после слёз осталась всеобъемлющая опустошённость. Такая страшная яма, в которую он провалился слишком быстро, и даже не сопротивлялся. — Ты можешь рассказать, — всё также тихо говорил Олежа. Даже несмотря на то, что парень уже успокоился, его не выпускали из призрачных объятий. И Дима был безумно благодарен. — Если хочешь. Я не буду осуждать. Умерший человек, который сейчас являлся призраком, был лучше живых людей. Просто немыслимо. Дима не понимал, что с ним такое, потому что после слов Олежи вновь полились слёзы. Олежа не отталкивал, обнимая крепче. Дима так ничего и не рассказал — голос охрип после громких всхлипов. Тело отказывалось двигаться после дёрганий из-за внезапной истерики, но Олежа и не возражал, что его не обнимали в ответ. Дима заснул в тёплых объятьях, которые дарили холодные руки, чувствуя, как где-то сверху в макушку продолжают шептать слова, в которых он так долго нуждался: «Я рядом».