Still left with the river

Минхо неплохой человек. Сынмин это знает. Знал с того момента, как попечительские службы сообщили ему, что Минхек хотел — если с ним что-нибудь случится — чтобы он остался у Минхо. И это при наихудшем сценарии, который, к сожалению, действительно стал реальностью. Минхек сделал так, чтобы все его имущество перешло к Минхо. Минхо хороший человек, и только это имеет смысл — Минхек бы не посмел оставить Сынмина на попечение кого-то, кому не доверял. Именно поэтому он был так непреклонен — не хотел, чтобы Сынмин попал в приют или, что еще хуже, оказался на улице. Но иногда это трудно заметить, особенно, когда старший так дистанцируется. Когда он заставляет Сынмина постоянно задаваться вопросом, сделал ли он что-то или это просто натура Минхо. — Может, что-нибудь посмотрим? — спрашивает младший со своего места на диване — диване Минхо, в доме Минхо, где все вещи принадлежат ему, за исключением, разве что, вещей в комнате Сынмина, — и пытается удержаться от того, чтобы не вилять хвостом, как он обычно это делает. Он ненавидит то, насколько трудно контролировать подобное проявление эмоций, ненавидит, как при одном малейшем взгляде человека он чувствует желание подвигать им, инстинктивное желание, и это не то, что он может так просто подавить. Он делает все возможное, чтобы скрыть разочарование, когда Минхо бросает короткий взгляд в его сторону, и между его бровями образуется небольшая морщинка, когда он хмурится. — Я не в настроении. Извини, — отвечает он, а Сынмин кивает и принимает это. Ничего больше не остается. Минхо уходит на кухню, как и обычно, незаинтересованный в том, чтобы проводить время с Сынмином. Последний должен был привыкнуть к этому, правда должен был. Вместо этого он чувствует, как плечи его опускаются, когда Минхо скрывается из виду, взгляд его фокусируется на экране телевизора, по которому крутят какой-то фильм, и он напоминает себе, что все в порядке — ничего не случилось. Даже если Минхо никогда не будет в настроении находиться в одном пространстве с Сынмином более пяти минут.

***

Сынмин знает, что это отчасти и его вина. Первые недели жизни с Минхо прошли в изоляции. Он оплакивал кончину Минхека. У него было настолько разбито сердце, что он не мог приложить никаких усилий, чтобы узнать человека, к которому переехал — как он мог, когда казалось, что мир его сошел с колеи, когда он ощущал себя таким рассеянным и оцепеневшим? Оказывается, взаимодействия с другими не являются чем-то важным, когда вся твоя жизнь без малейшего предупреждения поворачивается на сто восемьдесят градусов — хотя он сомневается, что какое-либо предупреждение сработало бы — но это, по-видимому, все-таки что-то важное, особенно, когда знаешь не больше, чем имя человека, в чей дом переезжаешь. Сынмин в какой-то мере самодостаточен — у него была работа в Кимпхо, когда он жил с Минхеком, и он знает, как о себе позаботиться, как приготовить свои любимые блюда, заниматься домашними делами, знает, как организовать свое пространство и дела. Минхек никогда не ограничивал его в этом и поощрял жить своей жизнью и делать то, что он хотел, не спрашивая разрешения; он был тем братом, которого у него отняли, когда разделили весь выводок щенков — он видел, как одного за другим усыновляли, пока не остался только Сынмин. Но это, однако, не означает, что он предпочел бы большую часть времени проводить в одиночестве. Возможно, это связано с его гибридной натурой, с его щенячьей стороной, но он любит компанию, любит чувствовать себя рядом с теми, кто ему нравится. Это его выбор — он ощущает себя прекрасно, если оставить его в покое, но вместо этого он предпочитает большую часть времени находиться рядом с другим человеком, если это возможно. Он думает, что Минхо не такой. Думает, что Минхо не знает, что Сынмин такой. Когда он переехал и занял комнату для гостей, что использовалась редко, Ким казался неживым. Он переживал утрату и был так безвозвратно опустошен, тонул в своем горе, что едва мог встать с постели, чтобы поесть, и притворяться, что ничего не случилось и все в порядке, что еда на самом деле не была на вкус как картон, что жизнь продолжается, даже если он чувствовал, что время застыло — чтобы попытаться показать Минхо, что ему нравится его компания каждый раз, когда они сидели за обеденным столом, что он ценил его молчаливые кивки, когда они пересекались утром и старший уходил на работу, а Сынмин притворялся, что только проснулся, вместо того, чтобы показать, что сон ему только померещился. Он все еще в печали, в трауре. Смерть Минхека — это то, с чем он по сей день пытается смириться. Иногда он просыпается, чувствуя себя странно, неуютно, вздыхая сеульский воздух, который его чувствительный нос улавливает каждый раз, когда он открывает окно, такой неуместный в его спальне, потому что это все еще так ново, так чуждо. Иногда он просыпается в надежде, что его встретит добрая улыбка Минхека, пока он готовит завтрак — только для того, чтобы встретить незаинтересованный взгляд Минхо, когда тот выходит из ванной, как только закончит чистить зубы. Он не хочет сомневаться в убеждениях Минхека. Но он задается вопросом, действительно ли тот принял верное решение, попросив Минхо взять Сынмина к себе. А еще… он мог бы все отрицать, не так ли? Но он этого не сделал. Не сделал.

***

Сынмин довольно быстро находит новую работу. Минхо его об этом не просил. Старший знает, что Минхек оставил Киму деньги, чтобы тот какое-то время мог на них жить (ну… он оставил эти деньги Минхо, чтобы он мог позаботиться о нем, но, в конце концов, это одно и то же), и у Сынмина также были сбережения с его предыдущей работы в Кимпхо, но он все же хочет работать. Он ненавидит тишину квартиры Минхо. Знает, что там он незваный гость, конечно, он это знает, и взгляд Ли, который буквально говорит о том, что старший не может привыкнуть к тому, что Сынмин сидит на его диване по вечерам или выходит из спальни по утрам, постоянно напоминает об этом. Он знает, что этот взгляд длится меньше секунды и тут же сменяется пустым выражением лица. Поэтому он предпочел бы проводить свое свободное время вне квартиры Минхо (и, собственно, вне его поля зрения), и он не нашел другого решения, кроме как устроиться на работу. Неудивительно, что в итоге он начал работать в приюте для животных. И это был не первый вариант, нет. Первым вариантом был круглосуточный, потому что он уже работал в магазине, но он откликнулся на вакансию в приюте просто на всякий случай. Зарплата была выше, обязанности звучали лучше, и поэтому, когда он меньше всего думал об этом, его пригласили. — Ты знаешь, как ухаживать за другими животными? — спрашивает его Минхо, когда Сынмин делится с ним новостями. Последний не реагирует на слова про животных. Он — животное. Но ему больно, когда его считают только им, даже если он не может сказать об этом. Но… Смотрит ли Минхо на него, только как на чьего-то домашнего питомца, которого насильно втиснули в его личное пространство? — Ну… Я гибрид, — расплывчато отвечает Сынмин. Минхо выглядит немного пристыженным, как будто он не принимал тот факт, что младший это не то же, что и настоящая собака, до того, как Сынмин не заговорил об этом. В любом случае, Ким не находит это столь важным, когда единственным ответом на его слова является кивок, а затем Минхо поворачивает голову к экрану телевизора, не интересуясь разговором. Сынмин подавляет стон. По крайней мере, держать хвост на одном месте довольно легко, когда сталкиваешься с такой незаинтересованностью старшего. — Я… Я смогу платить за аренду, как только начну получать зарплату, — бормочет он. Когда Минхо снова смотрит на него, то выглядит смущенным, брови его хмурятся, и Сынмин пытается убедить себя, что старший не сердится. — О чем ты говоришь? — Я имею в виду… — начинает младший, немного сбитый с толку этим вопросом. — Я не хочу быть обузой… — не больше, чем я уже есть. Минхо на мгновение замолкает. Затем, с таким же, как и всегда, непроницательным выражением лица — Сынмин про себя задается вопросом, настанет ли день, когда он научится считывать то, что у старшего на уме, — он спрашивает: — Ты до этого платил за аренду? Он не упоминает имени Минхека. Сынмин уже привык к этому. Черт, Минхо даже не знает, какие у них отношения. Были. Ким не отвечает. Не хочет говорить «нет», но, тем не менее, Минхо, кажется, это понимает. — Тогда все в норме. Тебе не нужно делать этого сейчас. Сынмин лишь коротко кивает. Однако он не думает, что Минхо замечает это, так как его внимание снова переключается на телевизор. Видите? Сынмин знает, что Минхо неплохой человек. И он изо всех сил старается не вилять хвостом, будучи в восторге от осознания этого. Он считает, что уйти в свою комнату — лучшее решение, чтобы этого избежать. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы Минхо этого не увидел. Можете назвать это глупостью, но внутри Сынмина теплится надежда, что они, в конце концов, смогут достичь какой-то гармонии.

***

Новая работа Сынмину нравится, но это неудивительно. В приюте своя политика, которая утверждает, что большинство работников — гибриды. Это имеет смысл, учитывая, что это приют для животных, но это не значит, что это норма — в приюте, в котором Сынмин находился порядка десяти лет назад, персонал состоял из людей, и какие-то из них были добрее к нему, чем другие. Во всяком случае, это то, что он помнит. Он никогда не пытался намеренно вспомнить тот период своей жизни, да и давно это было. Он предпочел бы вспоминать года, которые провел с Минхеком в его доме. И гибриды, что ж… Их меньшинство. Хотя они не редкость и определенно не являются чем-то необычным, чем-то, что не каждый может себе позволить, усыновление — нечастое явление. Гибриды отправляются в приют только по достижении определенного возраста (и их труднее продать), поэтому правила и бумажная волокита — это слишком для большинства людей, ведь гибриды не такие милые, какими их ожидают увидеть, когда они вырастают. Сынмина забрали в приют в возрасте восьми лет, а Минхек усыновил его, когда ему было десять, что означает, что он провел большую часть своей жизни с ним. В этом новом приюте хорошо. Там работают еще три гибрида и один человек, и все они легко принимают его, некоторые немного более застенчивее, чем другие. Они убеждают его, что он может спрашивать о чем угодно, и в первую неделю один из гибридов (гибрид лисы, который, как поначалу думал Сынмин, ненавидит его, но позже он понял, что парень просто робкий и у него холодное выражение лица само по себе) провел ему экскурсию, оставаясь рядом на всякий случай. Он сразу же понравился Сынмину. Сначала они почти не разговаривают. Сынмин по натуре своей интроверт (что странно для гибрида собаки), но он ни в коем случае не стеснительный. Однако он уважает чужое пространство и частную жизнь, поэтому редко проявляет инициативу и задает личные вопросы. Именно поэтому он лишь спустя месяц узнает, что у Чонина (этого самого гибрида лисы) нет хозяина. И то только потому, что Хенджин, гибрид хорька, упоминает об этом, когда они вдвоем убирают задний дворик. — На следующей неделе у Чани-хена день рождения, — начинает старший. — Чанбин-хен хочет сделать вечеринку-сюрприз здесь, в приюте. Знаю, что ты не работаешь по субботам, но ты все равно можешь прийти, если захочешь. Сынмин хмыкает. Он любит вечеринки, и ребята из приюта, похоже, тоже. На прошлой неделе они даже устроили небольшое празднование в честь дня рождения Сынмина, хоть он и работал совсем недолго, и это был очень ценный момент. Кроме того, не похоже, что он часто бывает дома в свои выходные. Все, что он делает, — это ест, спит, смотрит телевизор и, если есть настроение, ходит на прогулки в парк неподалеку. Минхо не работает ни по субботам, ни по воскресеньям, но большую часть времени он не разговаривает, так что они оба занимаются своими делами. — Я посмотрю, успею ли я, — отвечает в конце концов он, вспоминая, что хотел пойти и купить новые подушки. Дело не в том, что те, что у него уже есть, какие-то неудобные, но с тех пор, как он переехал в Сеул, у него начались проблемы со сном, и он хочет посмотреть, не может ли покупка новых подушек решить это. — О, точно, у тебя же тоже есть хозяин, — бормочет Хенджин. — Ни у кого, кроме меня, до твоего прихода его не было, так что я слегка забыл. Сынмин моргает, переваривая информацию. — Только у нас с тобой? — Да. У Чана никогда не было хозяина, а хозяин Чонина скончался до того, как он начал здесь работать. Это кажется Сынмину чем-то знакомым, но он не говорит об этом. Затем до него доходит, что Хенджин, кажется, думает, что младший должен спросить разрешения куда-то выйти, что заставляет Кима задуматься, действительно ли он должен это сделать. С тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, он перестал спрашивать о таком, и Минхек сказал, что доверяет ему, если Сынмин хочет куда-то пойти, но он не знает, что Минхо думает об этом. Что, если он обидел его, не приняв во внимание его мнение на этот счет? Это дом Минхо, и он его законный опекун, так что… может ли быть так, что он недоволен тем, как Сынмин в одиночку принимает такие решения? Он уточняет, на всякий случай: — А ты обычно спрашиваешь разрешение, прежде чем куда-то пойти? — Не совсем? Я имею в виду, мы же взрослые, — пожимает плечами Хенджин. — Но каждый хозяин индивидуален. Некоторые… более строгие. Сынмин прикусывает внутреннюю сторону щеки. Он догадывается, что так оно и есть. У него были и другие друзья-гибриды, и он встречал многих в приюте — именно по этой причине он знает, что не у всех такая же счастливая судьба, какая была у него. Но он не так уж хорошо знает Минхо, даже если живет с ним под одной крышей уже пару месяцев. Ему ненавистна мысль о том, чтобы отказаться от своей самостоятельности только ради того, чтобы удовлетворить старшего, но — нормально ли делать то, что ему нравится, только потому, что это то, что он привык делать? — Наверное, ты прав, — отвечает Сынмин и оставляет все как есть. — На следующей неделе на работе будет небольшая вечеринка, — говорит он Минхо в тот же вечер за ужином. — И у меня выходной, так что… — У меня не получится, — перебивает его старший. Сынмин напрягается, чуть ли не роняя палочки для еды. — Много дел. Это… не тот ответ, которого ожидал Ким. С каждой секундой ощущая все большее смущение, он наклоняет голову, пристально глядя на Минхо, пока, наконец, до него не доходит. — Нет, нет. Я просто хотел узнать, не против ли ты, чтобы я туда пошел. Минхо перестает есть к тому времени, как Сынмин заканчивает предложение. Полная ложка риса зависает перед его лицом, прежде чем он медленно опускает ее обратно в тарелку. — Что? — Эм. Вечеринка в эту субботу, я бы хотел узнать, не против ли… — Я расслышал, — останавливает его Минхо. — Ты спрашиваешь разрешения? Он делает акцент на этом слове, и Сынмину становится не по себе — он благодарен своей генетике за то, что его уши сами по себе свисают с головы, так что то, как они печально прижимаются, совсем не заметно. Он и не подозревал, что спрашивать об этом так неловко, пока Минхо не спросил его таким тоном. — … Да, — бормочет он. — Почему? — Я не… Я не хотел показаться неуважительным… — А раньше ты спрашивал об этом? Сынмина окутывает ощущение дежавю. Это заставляет его вспомнить тот день, когда он рассказал Минхо о новой работе и необходимости платить за квартиру, и из-за этого он чувствует себя неловко. Потому что продолжает задавать подобные вопросы. — Давно этого не делал. — Тогда зачем спрашиваешь меня? Сынмин начинает чувствовать разочарование. — Я хотел быть вежливым, — отвечает он. По крайней мере это то, что близко к правде. — Что ж, не нужно. Ты взрослый, нет причин спрашивать, — говорит Минхо, не оставляя возможности для споров. Сынмин, сглатывая, кивает. Он ощущает себя смущенным и нелепым, снова отвергнутым, и, что еще хуже, глупым из-за того, что вообще спросил о том, что Минхо не считает необходимым. Он не понимает ни Минхо, ни его неприязни. Кажется, старший никогда не радуется, когда Сынмин делает что-то, и, по-видимому, даже не пытается признать его (как его хозяин, как человек, что предоставляет ему жилье, как доверенное лицо Минхека). Если Минхо видит в нем только домашнее животное, если он думает о нем, как о собачке, что Сынмину нужно сделать, чтобы он не возненавидел его… …чтобы Сынмин ему понравился? Оставшаяся часть ужина проходит в неловкой обстановке… что, в любом случае, не ново. Сынмин, в кои-то веки, изо всех сил старается поесть как можно быстрее, не желая так сильно ничего, как спрятаться под одеяло и беспокойно желать, пока сон, наконец, не овладеет им. Затем он проснется, будет избегать Минхо (чего особо и не требуется, поскольку старший сам это делает — или это то, о чем думает Сынмин, когда чувствует, что становится обузой), и будет задаваться вопросом, что же ему сделать, чтобы Минхо перестал его ненавидеть. Еда вообще не имеет вкуса, но Ким догадывается, что у него будет болеть живот из-за такой спешки, когда, наконец, оказывается вне поля зрения старшего, в безопасности своей постели.

***

Естественно, Сынмин ни с кем об этом не говорит. Он… Он не хочет думать, что это имеет какое-то особое значение. В чем он не совсем уверен. Он говорит себе, что все в порядке. Так и должно быть, правильно? Минхо нежестокий, он неплохой — Сынмин, по крайней мере, может быть уверен, что не закончит так, как люди со всеми этими ужасными историями, о которых он услышал за то короткое время, что был в приюте — и все же… Он немного ненавидит себя, когда понимает, что несчастлив. Неблагодарный, подкидывает ему разум. Кричит на него. У тебя есть крыша над головой, еда, ты не на улице и не в приюте, где за тобой некому приглядывать. У тебя нет причин быть несчастным. Когда-то забытое эхо прошлого, того, что говорили люди гибридам в том приюте, когда те плакали. К сожалению, это то, что есть у Сынмина в настоящем.

***

По крайней мере, на вечеринке он хорошо проводит время. Глаза Чана немного слезятся, когда младший заявляется с тортом, придавая своему появлению в этот выходной особенный вид и, в конечном счете, облегчая задачу покупать торт — хвост старшего не перестает вилять, гранича с яростью от подавляемого восторга и ощущения привязанности, что почти осязаемо. Сынмин чувствует, как его собственный хвост движется в разные стороны за спиной, и в кои-то веки он ощущает безопасность, ощущает себя желанным гостем, поэтому позволяет конечности двигаться столько, сколько пожелает его тело. — Спасибо, Сынмин-и, — Чан благодарит его, заключая в объятия, от которых младший тает, ощущая тепло и твердость чужого тела. — Я так рад, что ты смог к нам присоединиться. Это мило. Чанбин влюбленно прижимается к Чану, смачно целуя в щеку, как только тот задувает свечи, чем вызывает у всех остальных стон отвращения, у всех, кроме Чана, который выглядит таким взволнованным, что не может перестать улыбаться. Сынмин узнал, что они супруги, как только подал заявление о приеме на работу и пришел на собеседование. Пара мило, но очень профессионально поинтересовалась о его ожиданиях от этой работы и о том, что заставило его захотеть работать здесь, и когда свет так четко упал на их руки, обручальные кольца из розового золота засияли. Это удивило его всего на секунду, поскольку он знает, что романтические отношения между людьми и гибридами не часто воспринимаются всерьез — старшее поколение относится к этому с неодобрением, а младшее просто игнорирует. Однако иногда он задается вопросом, каково это — делиться с кем-то настолько огромной частью себя и ожидать, что получит то же в ответ. Обнажать самое сокровенное, не только тело, но душу и разум, и делать это от большой любви и желания, не заботясь о том, что становишься уязвимым, потому что просто веришь, что твой человек сделает то же самое, что вы оба показываете друг друг то, что никто другой не увидит и не узнает. И ты все еще уверен, что тебя будут любить, несмотря на это, а иногда и из-за этого. Эти мысли никогда не перестанут сжимать его грудь тисками, сдавливать легкие и заставлять сердце болезненно стучать. Но он не удивлен, поскольку замечает, что это происходит все чаще.

***

Сынмин все еще пытается. Иногда его вопрос звучит так: «Ты хочешь посмотреть фильм?», а иногда «Не хочешь прогуляться со мной?», а еще, в более редких случаях «Могу я помочь тебе с ужином?». Однако ответы на эти вопросы являются вариациями одного и того же — отрицания. «Я не в настроении», «Я устал после работы», «Я справлюсь сам». Сынмин привыкает к этому. С каждым разом, с каждым таким отказом, он начинает чувствовать себя ничтожеством. Он даже не уверен, почему продолжает спрашивать, но в каком-то смысле это стало рутиной. Грудная клетка перестает сжиматься, и Сынмин боится, что это потому, что он опустился на самое дно. Дальше уже падать просто некуда, если он уже достиг самой низшей точки, верно? Но это не имеет значения. Минхо не настроен враждебно. Конечно, он имеет право не любить Сынмина, но все же… Но все же почему? Это не из-за того, что младший не прикладывает усилий. Он умеет быть милым. Он уважает личное пространство Минхо и его самого, и… Может ли это быть из-за того, кто Сынмин такой? Неужели старший ненавидит его просто за то, что он такой, какой есть? Ненавидит ли Минхо его за то… Ненавидит ли Минхо его за то, что он гибрид? … это так? Оказался ли Минхек, в конце концов, неправ? Сынмин качает головой. Этого не может быть — он видел, как Минхо подкармливает бездомных собак возле их… возле своего дома по утрам, перед уходом на работу. Он видел, как тот смотрит на фотографии котят на экране своего телефона, когда ему необходим заряд мотивации перед выполнением какой-то мучительной задачи. Черт, он даже жуков не убивает… Широко распахнув глаза, он понимает, что эти сравнения несправедливы… Сынмин не животное. По крайней мере, не полностью. И хотя раньше он задавался вопросом, думал ли Минхо о нем, как о собаке, этого не может быть, не так ли? Не тогда, когда он проводит такую черту между собой и другими существами. Это осознание заставляет желудок упасть куда-то в ноги. Ах, значит, падать все же есть куда.

***

Они по-прежнему едят вместе. Минхо готовит, а Сынмин никогда не смеет отказать ему в компании. Однако за обеденным столом всегда царит тишина, и это становится все более очевидным по мере того, как настойчивость Кима постепенно угасает с течением времени. Это не значит, что он опустил руки, но он потерял надежду. Что толку в необоснованном оптимизме, если после стольких недель он не принес никаких плодов? И Сынмин, что ж… Можно сказать, он все тот же. Он ходит на работу, возвращается домой и в некоторых случаях выходит из дома на прогулку. Он играется с щенками в приюте и обменивается шутками с коллегами, не задает назойливых вопросов и дает размытые ответы, когда кто-то из них интересуется его хозяином. Они не знают, что Минхо не первый. Они не знают о Минхеке, и Сынмин не планирует им рассказывать. Иногда то, что он так замыкается, когда его коллеги доверяют ему практически все, кажется несправедливым. (Как кто-либо может говорить на подобные темы, не ощущая отдышки, из-за которой невозможно и слово произнести?) Он старается не совать нос не в свое дело. Последнее, что он хотел бы, — это поставить своих друзей в неловкое положение, задавая щекотливые вопросы. Но когда однажды Хенджин появляется на работе явно встревоженный и опечаленный, он не может удержаться и спрашивает: — Все в порядке? Этого, кажется, достаточно. Хенджин колеблется меньше секунды, судя по всему, неуверенный в том, чтобы дать честный ответ, но, в конце концов, это не имеет значения — он открывает рот, чтобы что-то сказать, и все, что выходит, — это рыдание. Хенджин горячо качает головой. Истерика вырывается из горла, и он не прилагает никаких усилий, чтобы остановить ее, когда бросается в объятия Сынмина, застигая его этим врасплох. Достаточно, чтобы он выронил метлу из рук. Несколько минут он останавливает себя от того, чтобы утешить друга. Хенджин плачет в его плечо, а Ким гладит его по волосам, мягко, так, как, он знает, нравится Хвану. Проводит пальчиками по мягким светлым локонам, на заботу о которых старший тратит столько денег и усилий, и не произносит ни слова, пока чужие слезы продолжают впитываться в хлопок его рубашки. Как только кажется, что Хенджин закончил истекать влагой, льющейся из его глаз, он выпрямляется, выглядя немного смущенным. — Извини, — он шмыгает носом и влажно произносит. — Я не хотел плакать. — Не извиняйся, — отвечает ему Сынмин с улыбкой на лице. — Нет ничего плохого в том, чтобы плакать. Хенджин кивает, хотя это движение и кажется неуверенным. Будто он сделал это только потому, что не хотел перечить, а Сынмин и не давит — неважно, он имел в виду то, что сказал. Он не задает больше вопросов, поскольку ответ был очевиден (нет, со старшим не все в порядке), и вместо этого ждет, пока Хенджин — он не уверен — скажет ему что-то или продолжит работать, или… — Моя хозяйка в больнице, — шепчет он, глядя себе под ноги и теребя развязавшийся пояс. — Она больна. Она уже какое-то время болела, поэтому я и нашел работу, но вчера они… Э-эм, они, наконец-то, сказали нам… Они сказали, сколько времени у нее осталось… Сынмин останавливает его, когда кажется, что Хенджин снова на грани истерики, голос его дрожит и срывается на каждом слоге, и младший снова затягивает его в свои объятия. — Мне так жаль, Хенджин-а. Почему ты не попросил выходной? — Дома еще хуже. По крайней мере, здесь я… Я не один. Вопреки самому себе, Сынмин понимает его.

***

Смерть Минхека — или, скорее, день, когда он умер — это что-то расплывчатое, как из-за того, насколько обезумевшим он себя чувствовал в то время, так и из-за того, насколько внезапной была его смерть. Но Сынмин и не пытается придать тому дню четкость и ясность. Он предпочел бы забыть, но этого никогда не случится. Что сделано, то сделано, а те, кого больше нет, никогда не вернутся. Минхек умер неестественной смертью. Все в тот день казалось таким неправильным и разочаровывающим — это случилось летом, но как только Сынмину позвонили, холод пробежал по венам. Все произошло в мгновение ока. В один момент он находился на работе и молился, чтобы его менеджер не разозлился на него, когда посреди смены его телефон начал разрываться от звонка, а в следующий — новости обрушиваются на него ледяной водой, окатывая с ног до головы. Пытаться вспомнить, как прошел этот звонок, бесполезно. Самое яркое, что он помнит, это как человек с другого конца линии сказал, что Сынмину срочно нужно ехать в больницу, а затем бесстрастный голос врача твердил, что он… что он не очнется, не после того, как грузовик врезался в его машину, не после тех травм, причиненных его голове и мозгу. Смерть была… неожиданной. И дело не в том, что Сынмин предполагал, что она может быть какой-то другой, но он задается вопросом — было бы к лучшему, если бы он получил какое-то предупреждение, небольшое, хоть что-то, благодаря чему ему бы не казалось, что все вокруг рушится… Если бы Минхо был хоть как-то предупрежден о существовании Сынмина и о том факте, что ему в ближайшем будущем придется заботиться о нем, стал бы он ненавидеть его меньше? В один момент он был на работе, улыбался посетителям и гадал, что будет на ужин. В другой — остался совершенно один.

***

С приходом весны у Сынмина начинается аллергия, а вместе с ней иммунная система дает слабину. Поэтому это практически ежегодное явление — он заболевает. В одно утро посреди апреля он просыпается с заложенным носом и болью в горле. Тело его ощущается так, словно по венам течет жидкая лава вместо крови, а в костях вместо кальция — свинец. Он ощущает холод и озноб, но в то же время жар и лихорадку — все сразу и со всех сторон. Жаловаться на то, как плохо он себя чувствует, смысла нет, но он все равно это делает. Пытается встать, но все его тело протестует, заставляя сердце отбивать бешеный ритм. Болезненный стон срывается с губ и кажется слишком громким, хотя он понимает, что он едва ли громче шепота. Он должен подняться. Ему нужно… нужно сходить в ванную, открыть аптечку и выпить что-нибудь от простуды, но все его существо отказывается с ним сотрудничать. Поднять голову оказалось почти невозможным подвигом, а что уж говорить про остальное тело. Застонав, он снова заваливается на одеяло, зарываясь в него и сворачиваясь в позу эмбриона в попытках сохранить тепло внутри, не обращая внимания на пот, выступивший на висках, спине и шее. Ему нужно… ему нужно позвонить на работу. Ему нужно встать… Но вместо совести его накрывает беспокойный сон. Звучит чей-то голос. Низкий, успокаивающий. Он разговаривает не с Сынмином — этого не может быть, — но этого достаточно, чтобы вытянуть Кима из сна. Он с удивлением поворачивает голову и чувствует, как что-то приземляется на подушку рядом с головой, что-то влажное и прохладное, и ему тут же начинает не хватать этого ощущения на своей коже. Он пытается открыть глаза под действием сна и тошноты. Слабо скулит, когда ему это удается, и встречается с ярким дневным светом, льющимся из окна, и это заставляет его снова плотно закрыть глаза. Говорящий на мгновение замолкает и, кажется, каким-то образом понимает, что произошло. Сквозь тонкую кожу век Сынмин видит, как становится темнее, и он принимает еще одну попытку открыть глаза. Несмотря на потерю четкости из-за отсутствия контактных линз, он различает фигуру Минхо, и сердце его подпрыгивает, будто это не оно болеет чем-то, от чего все ломит. — …нхо-щи? — почти беззвучно хрипит он. — Засыпай, — бормочет старший, гораздо мягче чем то, что он когда-либо говорил, и Сынмин… Он слаб. Он чувствует себя ужасно. Чувствовал себя так в течение нескольких месяцев, недовольный собой за то, что несчастлив, ненавидящий собственные чувства и то, что он вообще их испытывает. И эта простуда не помогает ему удерживать барьеры, он чувствует, как соскальзывает, он может… Он начинает плакать. — Больно, — хнычет он. — Так… так больно, хен. Сквозь дымку он чувствует, как Минхо снова кладет на его лоб влажное полотенце, что скатилось, когда он пошевелился, и младший открывает глаза, наблюдая за действиями Ли. Он не помнит, как закрывал их. — Скоро станет лучше. Вот, выпей. Сынмин подчиняется, проглатывая таблетки, протянутые ему Минхо, и запивая их водой, которая мгновенно помогает унять жжение в горле. — Спасибо. — Да ничего, — отвечает Минхо, отмахиваясь. Сынмин пытается покачать головой, но тут же жалеет об этом, когда это возвращается стучащей пульсацией. — Нет… я не только про… сейчас. За все. Я… Я прошу прощения за то, что вторгся в твой дом. Знаю, ты не хотел меня, но… я все равно благодарен. Он не может прочесть эмоции, что мелькают на лице Минхо, за исключением того, что взгляд его становится жестче, из-за чего его и без того острые кошачьи глаза становятся еще более острыми, и Сынмин веки прикрывает, снова погружаясь в темноту. Он ненавидит, когда на него так смотрят. Ему невыносимо видеть такое выражение в глазах Минхо, он не хочет находиться под его пристальным взглядом, когда он вот такой. Он боится, что его порежут, препарируют, как лягушку, как мышь или что-то вроде этого… Сынмин не хочет ощущать себя еще более беспомощным и ничтожным, чем уже есть. — …спасибо тебе, — повторяет он в последний раз, скорее выпущенным из легких воздухом, чем голосом. Надеется, что этого будет достаточно, чтобы убрать эту резкость из глаз Минхо. Наверное, тот ему что-то отвечает, но Сынмин уже наполовину засыпает, чтобы расслышать.

***

Когда он просыпается в следующий раз, ему лучше. Кости ломит не так сильно, да и лихорадка прошла. Однако он чувствует безумную сухость — в горле словно песок пустыни, а сам он липкий от пота. Противно и некомфортно. Он сбрасывает с себя одеяла, страстно желая освободиться от сковывающего материала, и его тут же приветствует прохладный от кондиционера воздух. Комната погружена во мрак, а его шторы никогда не были способны сдержать солнечный свет настолько, и быстрое постукивание по телефону подтверждает, что уже вечер… Вечер. У Сынмина кровь стынет в жилах, когда он понимает, что не сообщил Чану или Чанбину, или кому-нибудь еще о причинах его отсутствия на работе, и паника сжимает желудок так же, как и до этого лихорадка. Он в спешке хватает телефон, не желая, чтобы его неправильно поняли, только для того, чтобы обнаружить, что… никакой беды нет. Он не успевает даже начать набирать номер, как его панель уведомления открывает взор на сообщения, содержащие «Поскорее выздоравливай!», присланные от его коллег. Сначала он открывает диалог с Чаном, отчаянно пытаясь понять, что происходит, но в сообщениях, которые он видит, его мозг не находит никакого смысла. Бан Чан (босс): ты, наверное, все еще спишь, но, пожалуйста, не торопись выходить на работу, хорошо? Бан Чан (босс): тебе не обязательно приходить завтра. хорошенько отдохни и напиши мне, когда почувствуешь себя лучше. Бан Чан (босс): поскорее поправляйся, мин-а. Сынмин отвечает не сразу, ошеломленный отсутствием какого-либо гнева в этом тексте. Он пропустил работу, никому не сообщив об этом, — разве он не должен получить в ответ на это какую-то негативную реакцию, возможно, требование объяснений? Он слишком увлечен прочтением сообщений, которые прислали ему другие ребята с работы с такими же пожеланиями, чтобы заметить, как открылась дверь. По крайней мере, в первые несколько мгновений. Только когда он слышит, как кто-то прочищает горло, он подпрыгивает на месте, сразу навостряя ушки. Голова его тут же поворачивается к двери, да так быстро, что начинает крутиться. На пороге стоит Минхо. Его лицо и тело окутаны тенями, что вызваны недостатком света внутри комнаты Сынмина и изобилием этого света в гостиной позади него. Сначала младшему сложно разглядеть чужое выражение лица, пока глаза привыкают к резкой смене освещения, и он чуть не роняет телефон, когда в конце концов замечает маленькую, едва заметную улыбку, скользящую по красивым губам. — Как себя чувствуешь? — Лучше, — отвечает Сынмин, получается у него довольно хрипло. Минхо кивает, большим пальцем указывая за спину, и в этом жесте ощущается неловкость. — Я приготовил ужин. Если хочешь, можешь пойти и поесть. Или я мог бы… э-эм, принести сюда, если тебе так будет лучше. Сынмин тут же подскакивает к двери, чуть не спотыкаясь, но у Минхо хватает порядочности, чтобы не смеяться над неуклюжестью младшего. — Я… я приду. Только сначала умоюсь. Минхо в ответ лишь кивает и закрывает за собой дверь. Сынмин вздыхает, тянется к выключателю и съеживается, когда слишком яркое освещение слепит глаза. Сердце его колотится так сильно, что он переживает за целостность своих ребер. Он сомневается, что это от простуды. Ему требуется гораздо больше времени, чем обычно, чтобы натянуть домашние тапочки и вымыть лицо, когда он подходит к обеденному столу, еда на нем стоит нетронутая, а это значит, что… Это значит, что Минхо его ждал. Ему приходится сесть на собственный хвост, чтобы тот не вилял.

***

— Блять, — громко ругается Минхо, явно напуганный внезапным скримером на экране. Сынмин внутренне улыбается в надежде, что этого не заметят, и сопротивляется гипнотизирующему взгляду Минхо, отказываясь отворачиваться от телевизора. Смотреть фильм вместе со старшим ожидаемо весело. Минхо любит обсуждать то, что происходит, и, очевидно, не любит спокойно и мирно сидеть на месте, пока Сынмин хмыкает, дает редкие комментарии, когда цепляется за что-то, на что хотел бы обратить внимание. Неудивительно, что это весело. Удивительно то, что это предложил сам Минхо. И кто такой Сынмин, чтобы отказываться от того, что в течение нескольких месяцев так желал сделать? Не из-за фильма, нет. Просто… — Отвратительно, — произносит младший, корча гримасу, когда на экране показывается особенно гротескная сцена. Конечно, он предполагал, что увидит что-то такое, когда Минхо предложил посмотреть фильм ужасов, но все равно это неприятно — видеть, как внутренности какого-то парня буквально выпрыгивают из того места, где им следовало бы оставаться. — Это даже еще не самое страшное, — небрежно подмечает Ли. Сбитый с толку, Сынмин поворачивается к Минхо, сморщив нос. — Да? — Это фильм ужасов, — старший пожимает плечами. — Жалеешь, что позволил мне выбирать? Сынмин задумывается. Он чувствует, как время от времени подергивается его хвост от внутренней радости, что он здесь. Он понимает, что на сердце становится легче, несмотря на яркие и неприятные картинки на экране, и решительно качает головой. — Могло быть хуже. Это правда. Могло быть и хуже. Минхо ничего не говорит, даже если тон Сынмина слишком напряженный, слишком тяжелый, чтобы означать что-то другое. Он не отводит взгляд от телевизора, и младший думает, что даже если Минхо комментирует фильм, едва взглянув на него с тех пор, как нажал на кнопку воспроизведения, все нормально. Это… может быть, даже больше, чем нормально.

***

Сон Сынмина не лишен сновидений, но ощущается именно таким. Как только наступает утро, кажется, что сны его вообще исчезли. Он никогда не может вспомнить, что ему снилось, и не может конкретно интерпретировать это как благословение или проклятье. Иногда он просыпается с ощущением легкости, голова его кружится от эмоций, которые не похожи ни на что, что он когда-либо испытывал. От других же, не самых лучших, он просыпается с отдышкой и абсолютной дезориентацией, пока сердце бьется о ребра. Сынмин догадывается, что в такие случаи его мучают кошмары, но не может сказать точно, потому что просто не помнит. — Жаль, что ты не можешь вспомнить, — бормочет Чонин, когда они касаются этой темы на работе, непринужденно болтая во время кормления котов. Один из них шипит на Кима, и последний изо всех сил подавляет желание зашипеть на него в ответ. Но судя по тому, как Чонин смотрит на него, у Сынмина не очень хорошо получилось. — Я имею в виду, хотя бы хорошие, понимаешь? Если после них ты чувствуешь себя хорошо, было бы неплохо помнить, что тебе снилось… Знаешь что, неважно. Я просто вспомнил, что однажды мне приснилось, что у меня есть семья — супруг, дети и все сопутствующее, и я проснулся таким несчастным. Может, это и к лучшему, что ты ничего не помнишь. — Как ты мог чувствовать себя несчастным из-за того, что был так счастлив во сне? — спрашивает Сынмин, хихикая. — Разве должно быть не наоборот? — В том-то и дело, хен, — отвечает Ян, и Сынмин весь заполняется ощущением счастья, когда его называют хеном, когда ему так улыбаются, когда он осознает, что Чонин — тот, кого он может назвать другом. И дело не в том, что раньше у него не было друзей, но никто из них никогда не называл его хеном, никто из них не разговаривал с ним так, будто это так просто. — Когда ты только просыпаешься, ты правда чувствуешь себя счастливым. Но потом до тебя доходит, что все это счастье осталось во сне, и это так грустно… Знаю, это звучит банально, но это правда! Сынмин хмыкает, начиная усердно думать. Теперь, когда Чонин объяснил, в этом появился смысл — он думал, что чувство потери, которые он испытывал после пробуждения, было вызвано отсутствием воспоминаний, но также теория Чонина имела место быть. Но он в любом случае не может вспомнить того, что происходит в его снах, так может ли он действительно тосковать по чему-то, чего не может понять? — Ах, не думай об этом слишком много. В конце концов, это всего лишь сны. О, это напомнило мне — на днях у меня был довольно странный случай… Сынмин изо всех сил старается не выпасть из реальности, пока Чонин рассказывает о своём сне, и у него очень даже хорошо получается. Он смеется вместе с младшим, когда тот заканчивает, и они продолжают говорить об этом, пока не уходят с этой темы и не сосредотачиваются на выполнении работы, но Сынмин все равно возвращается к ней позже — после того, как приходит домой с работы, после того, как его зовут на ужин, после того, как моет посуду, и после того, как он спрашивает Минхо, как прошел его день, а тот отвечает не односложно, кратко рассказывая о ситуации, которая привела в бешенство его коллег. Сынмин редко спит. Он редко что-то запоминает. Почему сейчас, более чем двадцать лет спустя, его должно это волновать?

***

Если бы Сынмина попросили описать природу их с Минхеком связи, он бы сказал, что она такая же, как между членами родной семьи. Минхек не совсем как отец, но и не как брат тоже. Это что-то между — не одна из этих крайностей, и это очень сложно объяснить. Единственное, что он может сказать наверняка, так это то, что Минхёк не видит в Сынмине своего питомца. Технически, он его хозяин, он отвечает за него с тех пор, как приютил, но он относится к Киму не так, как обычно люди относятся к гибридам. Он уважает самостоятельность Сынмина, учит его всему, что младшему интересно изучать, и никогда не заставляет что-либо делать. Когда Сынмин спрашивает почему, ответ Минхека очень прост: — Мне было одиноко. Вот и все. Вот почему он приютил Сынмина — потому что ему было одиноко, потому что он хотел компании другого человека. Сынмин смеется и шутливо спрашивает: — И ты решил, что проще усыновить гибрида? — О тебе легко заботиться, Сынмин-а, — мягко отвечает Минхек с легкой усмешкой на губах. Сынмин думает, что так и есть на самом деле — Минхек, по крайней мере, всегда убеждал, что младший неприхотлив. Но Ким не удостаивает это ответом, и вместо этого он спрашивает: — А как же семья? Сынмин редко задает вопросы, но это то, что тревожило его несколько лет. Когда Минхек приютил его, он был одинок — ни какого-либо партнера, ни братьев и сестер, ни родителей, ничего. Раньше Ким думал, что это норма, так как еще в младенчестве был разделен со своими, а когда он стал есть твердую пищу, вообще не мог вспомнить, как выглядели его родители. Однако спустя годы, и даже если он никогда не ходил в школу, он знает других гибридов и людей — и теперь он понимает, что у людей и гибридов очень разные понятия о семье и нормальности, которые в какой-то момент времени стали все более запутанными. Взгляд Минхека отстраняется, теряет фокус или что-то в этом роде. Он не сумасшедший, но и несчастливый тоже — он выглядит так, словно его мысли где-то очень далеко. — Не вариант, — наконец, отвечает он легким тоном, будто это совсем не важно. — А что, уже хочешь от меня избавиться? Он шутит, поэтому Сынмин отвечает тем же. Он смеется, называет его одиноким стариком и убегает, когда Минхек угрожает защекотать его до колик.

***

Сынмин думает, что Минхек не лгал, потому что на его похоронах не было ни одного, кто назвал бы его семьей.

***

Горе начинает спадать так незаметно, что по прошествии времени становится почти непостижимым то, насколько раньше оно было тяжелым и грубым. Минхо все еще немного отстраненный, время от времени, но уже не такой, каким был несколько месяцев назад. Все началось с фильма, но вскоре он начал соглашаться в помощи на кухне, а затем, когда почти перестал думать об этом, он спросил, не хочет ли Сынмин съездить с ним в магазин за продуктами, при этом уже держа ключи в руке. А с Сынмином все просто. Он… уши его сразу же встают торчком, когда он слышит этот вопрос, и он не утруждает себя попытками скрыть то, как хвост его постукивает по кожаным сидениям, пока они едут в магазин, и он глядит в окно и наслаждается дуновением ветра. Июль — месяц теплый и не такой жаркий, как июнь, но все такой же влажный. Это не мешало Сынмину работать и время от времени выходить на прогулки, за исключением тех трех дней, которые он провел в основном в положении лежа, когда болел (позже он узнал лично от Чана, что тот получил уведомление от Минхо, который сказал, что заболел он — в подробности он не вдавался, но этого уже вполне достаточно). Однако июль означает, что близится август, а вместе с ним и годовщина кончины Минхека. Эта мысль постоянно с ним, и он уже поговорил с Чаном в надежде взять выходной, чтобы поехать в Кимпхо. Сынмин не решается попросить Ли поехать с ним, так как до сих пор не знает, какие у них были отношения — Минхо всего-то на два года старше Кима, тогда как Минхек был старше более чем на десять лет, и он не помнит, чтобы Ли навещал их у них дома. Нога Сынмина никогда не ступала на сеульскую землю до того, пока ему не пришлось переехать к Минхо, после того, как квартира Минхека была продана. У них, конечно же, должен был быть какой-то способ узнать друг друга. Тот, о котором Сынмин ничего не знает. — Мы на месте, — говорит Минхо в тот самый момент, когда машина перестает шуметь. Сынмин кивает, выходит из автомобиля и ждёт, пока старший закроет его. — У тебя есть список? — Для чего? — Э-э-эм… для… продуктов? Что нужно купить? — спрашивает Сынмин, склонив голову набок. — Чтобы ничего не забыть? — А, в этом нет необходимости, — говорит Минхо, отмахиваясь и приподняв бровь. Он выглядит более озадаченным тем, какую корзину выбрать. — Если я что-то забуду, просто вернусь обратно, когда это мне понадобится. Это не имеет смысла. — Разве это практично? Минхо, похоже, совсем не беспокоится. Он выбирает-таки тележку и направляется к дверям. Сынмин немного сбит с толку его ответом, в основном потому, что ему трудно это переварить — должно ли все быть так просто? Разве это не более хлопотно — возвращаться в магазин на случай, если что-то забыл? — Это и стресс из-за необходимости составлять список — одно и то же. — Разве? — бормочет Сынмин, больше для себя самого. Он думает, что, возможно, смотрит на все это с неправильной точки зрения, ну, если он планирует понять Минхо. Эта тема больше не поднимается, и они обсуждают покупки. Сынмин не может похвастаться навыками шеф-повара, в отличие от Минхо, поэтому блюда, которые он выбирает, в основном на его вкус, но для них требуется много фруктов. Ким также кладет в корзину новую марку кофе в капсулах, которую ему рекомендовал Чонин. Это мило. Даже ощущается так по-домашнему, и Сынмин больше не чувствует себя незваным гостем. Это совсем отличается от того, что было, когда он только начал жить с Минхо — здесь царит такой же уют, но ощущается он по-другому. Ким никогда не испытывал восторга от того, что он ходит за продуктами, никогда не чувствовал мурашек от таких незначительных вещей, как соприкосновение рук, когда они оба тянутся за чем-то… и это немного пугает. Но от этого все становится еще более странным — как это может его пугать, когда это так электризует, когда это так мягко, так безболезненно… — Не помнишь, у нас дома есть кимчи? Сынмин вздрагивает, когда его вытягивают из собственных мыслей. — Немного, — отвечает он, как только начинает осмысливать вопрос. — Лучше купить еще. Минхо кладет упаковку в тележку и улыбается, бормоча себе под нос что-то, что подозрительно похоже на перечисление ингредиентов для блюда, который старший планирует приготовить. Сынмин безмолвно качает головой, предпочитая сосредоточиться на том, что они делают — насколько бы простой ни была задача. В следующий раз, когда Минхо говорит, что собирается в магазин, Сынмин подготавливает список. На самом деле они им не пользуются, но Киму просто нравится эта иллюзия контроля. Иллюзия потому, что именно тогда он понимает, что контроля во всех других аспектах, включая его собственные разум и сердце, ему не хватает.

***

Сынмин покупает два билета до Кимпхо. Они недорогие, и он предпочитает ездить на поезде, а не на такси, но есть проблема. Он не просил Минхо поехать с ним. И он… Сынмин знает, что не должен воспринимать его компанию как должное, он знает, что должен спросить, но его одолевает иррациональная нервозность. И пока он думает об этом, осознает, что за этот почти год, что они прожили вместе, имя Минхека ни разу не было произнесено вслух. В это трудно проверить, когда оно постоянно с ним, в глубине его сознания, в меланхолии, проникающей под кожу и в кости, и — как может быть так, что это всегда его настоящее, когда оно кажется табу? А потом появляется щемящее чувство того, что он этого не заслуживает. К личности Минхека — к его существованию — не следует относится с таким… А что это? Замалчивание? Отрицание? Билеты в его руке кажутся такими тяжелыми, и это никак не связано с силой земного притяжения.

***

Рассказать об этом Чану куда проще. Сынмин уже спрашивал о переносе выходного, чтобы поехать в Кимпхо, но не упоминал никаких подробностей, кроме того, куда едет, да и старший не особо спрашивал. И он все еще не спрашивает, но Сынмин когда заходит в кабинет старшего, чтобы убедиться, что ничего не забыл, тот небрежно бросает: — Кимпхо, ха? Я был лишь на вершине Эгибон. — А я никогда там не был, — отвечает Сынмин. — Я жил в сельской местности, и мне никогда в голову даже не приходило туда подняться — наверное, потому что пик был так близко? — О, а ты долго там жил? — с любопытством спрашивает Чан. Выходной уже почти согласовали, но Сынмину нравится просто болтать с ним, потому что он может. — Около десяти лет. Я переехал в Сеул только в прошлом году. — Ты скучаешь? Сынмин слегка улыбается. Он не уверен — он скучает по Минхеку, но не скучает по таким вещам, как его прошлая работа, или по отсутствию важных для него людей, кроме старшего. Конечно, все это вызывает ностальгию, но он сомневается, что смог бы вернуться назад, когда ситуация в жизни изменилась настолько, когда ее заполняют воспоминания, которые, возможно, навсегда ими и останутся. — Иногда, да, — бормочет он. Чан смотрит на него так нежно, с заботой — так, как он смотрит на остальных своих подчиненных, будто они значат для него намного больше, чем он говорит. Бан не улыбается, но подпирает подбородок ладонью и продолжает смотреть, а затем спрашивает: — Ты переехал сюда из-за твоего человека? Это может показаться смешным для остальных, но Чан никогда не называет их хозяевами. Не своего и не Хенджина, которая больше похожа на его маму, чем на кого-либо другого. Он называет их «твой человек» и делает это с такой безграничной нежностью, когда речь заходит о Чанбине — о его муже, о его человеке, о нем. И то, настолько это сладко, почти тошнотворно. — Вроде как, да, — тихо признает младший. — Мой предыдущий хозяин умер. А нынешний числился моим опекуном на случай, если с тем что-нибудь случится, поэтому мне пришлось уехать. У Чана отвисает челюсть, когда он поднимает голову. Он кажется ошеломленным этой информацией, и Сынмин не может его винить, не тогда, когда старший первым узнает об этой части Кима, которой он ни с кем до этого не делился. — Все в порядке, — убеждает Сынмин, когда замечает, что Чан будто сожалеет о том, что спросил, вероятно, из-за страха причинить боль или что-то в этом роде. — Он был мне как семья, поэтому я и хочу его навестить. — Понятно, — говорит Чан, прочищая горло. — Что ж, надеюсь, что все пройдет хорошо. Ты можешь поговорить со мной, если тебе будет нужно, ты же знаешь это, верно? Он знает. — Спасибо, хен. — Я серьезно, — настаивает Чан. — И… Знаю, что это бессмысленно, но тебе будет становиться лучше по мере того, как ты привыкаешь к этому. Даже если уйдут годы. Сынмин надеется, так и будет.

***

Дни, когда он просыпается в дезориентации и с такой сильной тоской, что дыхание перехватывает, — это дни, когда он больше всего скучает по Минхеку. Хоть он и не может вспомнить, что ему снится, каково содержание его снов, похоже, что эта эмоция настолько связана с тем, что он чувствует, когда думает о нем, что он не может помешать ей разрастаться внутри и заставлять его думать… Это кажется несправедливым, будто его разум предает его. Как может кто-то, кто заставлял его чувствовать себя таким счастливым, таким желанным и любимым на протяжении такого длительного времени, ощущаться, словно пульсирующая рана теперь, когда его нет? Это так отвратительно — почему он не может вспоминать его с нежностью, радоваться тому, что их пути вообще пересеклись, вместо того, чтобы испытывать жгучую боль, как от сильнейшего ожога, который, кажется, никогда не заживет? Сынмин хорошо научился притворяться, что боли нет, что он продолжает жить своей жизнью и убеждать себя, что это пройдет. И он не несчастлив, больше нет, или, по крайней мере, он не думает, что это можно описать таким простым словом, когда его чувства совсем не такие простые. Особенно из-за того, что они так меняются и вибрируют — в один момент он чувствует одно, а в следующий это меняется в абсолютно другую сторону. И эта грусть оседает в груди, даже когда он смеется, наслаждается чем-то и продолжает жить. Она остается с ним, когда он болтает о самых обычных вещах со своими коллегами, когда готовит ужин с Минхо и лежит в постели, все еще держа в руках два билета с вопросом, застрявшим где-то в горле, словно какой-то ком. Не задушит ли это его во сне? Он не может заставить себя спросить, когда не уверен в том, кем был Минхек для Минхо, что он значил для него. Ким сомневается, что Минхек был для старшего кем-то, кем был для Сынмина, и в этом все дело — он боится спросить и узнать, что Минхо недостаточно заботится о нем, чтобы поехать с ним. И это ведь не имеет смысла, но… Что, если это так? Сынмин доверяет Минхо больше, чем он думал. И относится он к нему иначе, чем к кому-либо другому, но это… неизведанная территория, которую он пока не уверен, что хочет исследовать, так что… Так что это не имеет значения.

***

Минхо совсем не похож на Минхека. Не как человек и не по отношению к Сынмину. В любом случае, младший от него этого и не ждет. Они готовят ужин. Если быть точным, готовит Минхо, а Сынмин… он делает все, что в его силах. Сегодня Будэчиге. Сынмин мог бы и сам это приготовить, но он почти уверен, что рецепт Минхо лучше любого другого, который младший смог бы найти в интернете. У него особо и задач никаких нет, кроме нарезания кимчи и овощей. И он достаточно хорошо справляется с этим — по крайней мере, так он думает, пока, очевидно, слишком увлеченный собственными размышлениями, чтобы уделить делу достаточно внимания, не режет себе палец. Он шипит, скорее от неожиданности, чем от боли, и роняет нож, наблюдая, как кровь начинает стекать по ладоням вниз ярко-малиновыми капельками. Уже собирается сунуть руку под струю воды, когда чувствует, как кто-то тянет его за запястье. — Дай-ка посмотрю, — говорит Минхо, притягивая руку Сынмина к себе, чтобы осмотреть рану. — Неглубокая, это хорошо. Больно? — Да нет, на самом деле, — тихо отвечает Ким, уставившись на то место, где пальцы старшего сжимают его кожу. — Просто это удивило меня. Немного. — М-м-м. Промой пока, а я схожу за пластырем. Сынмину не нужно, чтобы повторяли дважды, и он позволяет проточной воде смыть всю кровь, превращаясь из красной в светло-розовую по мере того, как она стекает в канализацию. То, как Минхо схватил его за руку, отпечаталось в памяти, и ему почти стыдно за себя, потому что это было все лишь прикосновение. Но все же. Это было приятно. — Дай палец, — просит его старший, протягивая руки так, будто он общается с ребенком. Он тянется за бумажным полотенцем, чтобы промочить кожу, аккуратно обходя ранку. — Я думал, ты умеешь резать лук. — Может быть, я хотел, чтобы ты позаботился обо мне? — говорит Сынмин, и это должно звучать так, будто он шутит. Ему стыдно осознавать, что это звучит намного более искренне и честно, чем следовало бы. Минхо цокает, приклеивая пластырь своими заботливыми пальцами. — А кровь на нашей еде тоже была частью твоего плана? Нам не нужно потреблять еще больше железа. Сынмин ничего не отвечает. У него нет на уме ничего оригинального или чего-то типа этого. Оторвав взгляд от своих рук, он украдкой смотрит на Ли, на его длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, и чувствует, как по венам пробегает волна чего-то. Он вспоминает о билетах. — Я тут… — начинает он и ощущает стук собственного сердца, когда понимает, что вот оно — ему нужно спросить сейчас, он может это сделать, — но затем Минхо поднимает на него взгляд снизу вверх, надежно заклеив пластырем рану на пальце, и младший теряет всю свою храбрость. —… размышлял. Ты хорошо умеешь заботиться о людях. Сынмин собой разочарован из-за того, что в последнюю секунду запнулся, но это переходит на второй план, когда он видит недоумение на чужом лице и то, как уши его стремительно окрашиваются — это первый раз, когда он видит нечто подобное, и явление это столь же грандиозное, как уши Минхо, приобретающие красный оттенок от такого небрежного заявления. — Ты несешь чепуху, — говорит старший, выдавливая из себя смешок, который звучит скорее взволнованно, чем весело. — Я же не медбрат. — Дело не в этом — ты заботился и обо мне, когда я болел, — поясняет он. — Даже если в этом не было необходимости. — Хочешь сказать, что я должен был оставить тебя гнить в твоих собственных микробах? — Просто заметил. Спасибо тебе, и за сегодняшний случай тоже. — Это всего лишь пластырь, Ким Сынмин, — со вздохом говорит Минхо. Кажется, он только сейчас замечает, что запястье младшего все еще в клетке его пальцев, и тут же одергивает руку, будто это его обожгло. Сынмин был бы оскорблен, если бы его все еще не привлекали горящие уши. — В любом случае, возвращаемся к готовке. Минхо не разрешает ему пользоваться ножом до конца всего процесса, но это понятно. Ким не возражает. Бабочки в животе отнимают слишком много внимания, чтобы он мог что-то делать.

***

Сынмин обычно не трус. Он осторожен, возможно, расчетлив — он не большой любитель рисковать, не будучи на сто процентов уверенным в последствии своих действий. И это одна из причин, по которой его так сильно расстраивает то, что прошло уже несколько дней, а у него так и не хватило смелости спросить, и вот, завтра он собирается в Кимпхо и до сих пор этого не сделал. Как бы то ни было, сегодня день икс. Это нужно сделать. Ужин только через пару часов, и Сынмин планирует спросить чуть позже — не во время, нет, он не рискнет получить отказ и продолжить есть с этой неловкостью вокруг них. Возвращаться в те дни — это чистый ужас. И вот в чем дело: если Минхо скажет «нет», младший будет разочарован. Нет смысла лгать, утверждая обратное. Это не значит, что Ли не может или не должен говорить это «нет» — он вполне может, и Сынмин будет уважать любое принятое им решение и примет его. Тем не менее, нет никакого способа отрицать собственное желание (какими бы глупыми оно ни было) быть рядом с Минхо — повидать Минхека, самого важного человека в жизни Сынмина, с этим другим человеком, который умудрился найти в его груди место для себя, медленно пуская корни к сердцу, надавливая на него так, как никто раньше не делал… Уже не в первый раз он думает, что это странно. Даже пугающе. Это заставляет его задуматься, делает ли Сынмина нежелание прекращать это мазохистом, или просто делает безнадежным дураком. Ему не больно, но он остро осознает, что это может стать таковым, если… Что «если», он не совсем уверен. Сынмин не может сказать, что ему хочется это выяснить. На ужин — кимчи-чиге, его любимое блюдо. Он не уверен, знает ли об этом Минхо, потому что он ему еще не говорил, но не удивился бы, если бы старший знал. Его хвост или уши всегда его выдавали. И это поднимает его настроение. Он заходит на кухню и спрашивает: — Чем могу помочь? Вкусная еда помогает ослабить нервозность, и как только они заканчивают и моют посуду, Сынмин берет себя в руки. Билеты лежат в верхнем ящике его стола, немного потертые по краям из-за того, как много Сынмин их трогал, обдумывая вопрос, но в целом они в хорошем состоянии. Он делает глубокий вдох и выходит из своей комнаты. Минхо разговаривает по телефону. Ким может сказать, что, несмотря на то, что старший говорит тихо, гибридные чувства все еще при нем. Он не из тех, кто подслушивает, он просто ждет в гостиной, пока Минхо закончит свой звонок, и изо всех сил старается отвлечься, чтобы не обращать внимание на то, что говорит Ли, в попытке не вторгаться в его личную жизнь. Это что-то серьезное. Голос Минхо звучит строго, и это пугает младшего — может, ему стоит вернуться в свою комнату, подождать там несколько минут, но как раз в тот момент, когда он собирается это сделать… — Ты же знаешь, я никогда этого не хотел, — бормочет он, и голос его полон раздражения, может быть, или напряжения, Сынмин не уверен. — Хен никогда не рассказывал о нем. Это… Это было тяжело. Сынмина охватывает явное ощущение, что эта тема не предназначена для его ушей. — Я не ненавижу его, я не… Я просто говорю, что это было странно. Не знаю, о чем хен думал, — за этим следует пауза, а потом Минхо вздыхает. — Не знаю, наверное, я просто не привык к гибридам. И я никогда не думал… — еще одна пауза, на этот раз немного короче, за которой следует тихий смешок. — Ну точно. Ты можешь попробовать забрать его. Это было сказано беспечно. Сынмин знает это. Тем не менее, слышать это больно — это бьет прямо по его неуверенности, и он внезапно начинает чувствовать себя дураком. О чем он только думал? Минхо не захочет ехать с ним. Он не… Он не придает этому такое значение, как это делает Сынмин. Младшему нравится Минхо, нравится сильнее, чем он изначально предполагал, но это явно взаимностью даже не пахнет. В лучшем случае, старший его терпит, и Сынмин всегда знал, что является обузой — он знал, он знал, знает, но все же… Ему нравилось думать… — Конечно. Тогда увидимся, — говорит Минхо, все еще разговаривая по телефону, и говорит он громче, чем раньше — уже не нужно пытаться говорить тихо. Сынмину должно быть стыдно за то, что подслушивал, но он просто чувствует себя опустошенным. Ким не слишком задумывается о том, чтобы быть осторожным, когда возвращается в свою комнату. Минхо, похоже, и не подозревал о его присутствии, и младший смутно слышит, как тот вышагивает по кухне после того, как его телефонный разговор завершился. Он идиот. Слабоумный. И чем он думал, наслаждаясь иллюзиями блаженства, погружаясь в свои фантазии, надежды и грезы о том, что когда-нибудь он будет счастливым, таким, каким и не подозревал, что хочет быть, — о том, что значит для Минхо больше, чем какая-то рутина и неприятности, которые он ему приносил, о… Минхо никогда не хотел его. Сынмин с самого начала знал это, для него эти слова не стали новостью — что Минхо никогда не хотел его. И он все еще не хочет. Сынмин бросает билет в мусорную корзину рядом с прикроватным столиком. Как он мог быть таким глупым?

***

В поезде до Кимпхо Сынмин немного вздремнул, так как прошлой ночью не смог сомкнуть глаз. Он вышел из дома еще до того, как проснулся Минхо. Видимо, он еще больший трус, чем думал, и это обескураживающее осознание мало чем отличается от множества событий, случившихся за последнее время. Погода солнечная. И это кажется таким неправильным, точно так же, как год назад, когда умер Минхек — небо безоблачное, и солнце уже взошло, когда он выходит из поезда, и это кажется неправильным. Это антитеза. Ему хочется плакать. Но он этого не делает. Что он делает, так это берет такси, чтобы заехать купить цветы на могилу, благодарит женщину, которая работает в магазинчике, как только платит, и отправляется на кладбище, чтобы просто погулять, потому что ему нужно отсрочить этот момент, когда ситуация — он собирает навестить место упокоения Минхека в одиночестве — дышит ему прямо в затылок. На кладбище практически нет людей. Оно довольно большое, так что вполне логично, что он встречает там не больше пары человек. И это как… Ему кажется, будто кровь начинает течь по венам медленнее, когда он подходит все ближе, когда шагает мимо могил других людей, когда думает о том, как они, должно быть, одиноки, и… И он подходит. Вокруг могилы растет несколько сорняков, из-за чего она выглядит неухоженной. Сынмин сожалеет, что не навестил его раньше, хотя бы для того, чтобы показать, что ему не все равно, но он сомневается, что смог бы это сделать. Даже сейчас он ощущает себя таким хрупким, в горле его застрял ком, от которого он не может понять, как избавиться. Может, это и к лучшему — что он пришел один. Он чувствует, что вот-вот расплачется, и отказывается признавать это. Было бы так неловко, если бы кто-нибудь увидел его слезы… Подумав об этом, он сразу же чувствует себя глупо. Ему можно плакать прямо здесь, в этом месте, больше, чем где-либо. Проходит несколько часов, пока он неторопливо прибирается — вырывает сорняки и чистит могильный камень так хорошо, как только может, а затем кладет на него цветы так, как, по его мнению, понравилось бы Минхеку. Он никогда особо не любил цветы, но младший уверен, что он не возненавидел бы их, и этого достаточно. Проходит еще несколько часов, пока он сидит с зонтиком в руке, укрываясь от палящего солнца. В какой-то момент он шмыгает носом и думает, думает, думает, но это все, что он делает. По большей части он чувствует себя унылым. Думать о смерти — это… Изнурительно. Вот, каково это.

***

Он купил билеты только до Кимпхо, не зная, сколько времени пробудет на кладбище. Хорошо, что он сразу не взял билеты обратно в Сеул, так как проходит еще несколько часов, и прежде чем он успевает подумать об этом, солнце начинает садиться. Сынмин вздыхает. Он самому себе немного удивляется из-за того, сколько времени он потратил на то, чтобы не делать ничего, кроме как думать — и хотя он даже не думал сто процентов времени нахождения там, ведь понял, что просто отключается на довольно продолжительные периоды, его поражает то, что ему удалось все это время просто быть там. — Я постараюсь навещать тебя чаще, — говорит он, когда решает, что ему следует вернуться. — Я скучаю. Он и раньше признавался в этом самому себе, но вслух — никогда. Как и о многих других вещах, о которых у него не хватает смелость говорить. Все кости протестуют, когда он поднимается, чтобы уйти. Именно тогда он понимает, что не брал телефон в руки с тех пор, как вышел из квартиры, и быстро проверяет уведомления, когда уходит, как только прощается с Минхеком. Сообщений не так много — Чонин прислал видео о чем-то, о чем они разговаривали накануне, Чан спросил, как прошел его день, а затем… Около двадцати сообщений от Минхо и шесть пропущенных. Они появились относительно недавно, и когда он открывает диалог с ним, то понимает, что не только не попросил его поехать с ним, но и вообще забыл сообщить старшему о своем местонахождении. В самых первых сообщениях он спрашивает Сынмина, в котором часу он ушел и завтракал ли перед уходом. Он отправил это еще утром, и младший может предположить, что Минхо был озадачен его отсутствием так рано — в то время, когда приют еще закрыт. Следующие написаны пару часов назад, где старший в шутливой форме спрашивает, не похитили ли Кима, так как приняли за собачку, отданную на усыновление в приют, а потом, последнее, менее, чем час назад, содержит вопрос «где ты», и пугающее «я выезжаю». Сынмин прикусывает губу. Несмотря ни на что, Минхо по-прежнему хороший человек, так что вполне естественно, что он беспокоится из-за того, что Сынмин целый день не отвечал на сообщения. Он собирается отправить ему ответ с извинениями и сообщить, что скоро вернется домой, когда его прерывает входящий вызов. Это, конечно, Минхо. Младший секунду колеблется, но в конце концов решает ответить. — Эм, привет, — неуверенно произносит он. — Извини, мой телефон был отключен… — Где ты? — спрашивает Минхо, даже не утруждая себя приветствием. — Я… я уже возвращаюсь. Минхо вздыхает, и это звучит так грубо и громко, что граничит со стоном. Это заставляет вспышку вины пронзить Сынмина. — Мне правда жаль, — повторяет он, потому что ему больше нечего сказать. — Это вылетело у меня из головы, и… я не хотел заставлять тебя волноваться. — Я понимаю, — отвечает Минхо, и именно тогда Сынмин слышит звуки города на фоне. Он, должно быть, где-то на улице. — Ты где? Все еще в Кимпхо? Сынмин втягивает воздух. Это… неожиданно. Как, черт возьми…? — Пришли мне свое местоположение. Я встречу тебя — или заеду. Как ты сам захочешь. — Как ты узнал, что я здесь? — тихо интересуется Сынмин, застыв на месте. Он все еще на кладбище, на полпути к воротам. Небо выкрашено в теплые розовые и оранжевые цвета заходящего солнца, и это все еще тревожит — он немного ошеломлен тем, что провел так много времени здесь, голос его звучит напряженно из-за длительного молчания. И он сбит с толку, и ему грустно. — Я… Э-эм, я позвонил твоему боссу. Он сказал мне, что у тебя сегодня выходной… И еще билеты в своей комнате… — он замолкает. Сынмин удивленно моргает. — Понятно, — бормочет младший, делая глубокий вдох. Он снова начинает шагать. — Тебе не нужно забирать меня. Я могу поехать на поезде. — Но у меня есть машина. И я уже здесь. Сынмин бледнеет. — Что ты имеешь в виду? Г-где ты? — Я в Кимпхо. Давай, я тебя заберу. Это… Сынмин чувствует себя так, будто перенесся в другое измерение. Он не понимает, что происходит и почему Минхо здесь. Не понимает, что делать, что думать, что говорить. И это… Это не ново, совсем, но… — Почему? — слабо спрашивает он. И правда в том, что он также себя и чувствует. — Глупый вопрос, — отвечает старший, но интонация его легкая, совсем не резкая или грубая. — Я волновался. Почему я не должен был? Сынмин крошится. Конечно, он волновался. — Я на кладбище.

***

Они сидят в кафе, в котором Сынмин никогда раньше не был. Оно маленькое, но это вызывает ощущение комфорта. За столиками напротив них сидят супружеская пара и мужчина с ребенком, чье лицо перепачкано тортом, да так сильно, что можно подумать, что он решил использовать крем в качестве средства по уходу за кожей, вместо того чтобы отправить десерт в желудок, как и положено. Он замечает их только потому, что прилагает все свои усилия, чтобы не смотреть Минхо в глаза дольше секунды. Он не хочет обсуждать то, что услышал прошлым вечером. Он не планирует когда-либо поднимать эту тему, но Минхо должен знать, что его кое-что беспокоит — что-то помимо текущей ситуации, и он правда пытается избежать вопроса о том, что именно. К их столику подходит официантка с подносом в руках и с улыбкой на лице ставит перед ними напитки. — Вот ваш заказ. — Спасибо, — благодарят Минхо и Сынмин одновременно, и девушка отходит. Мгновение они сидят в молчании. Ким делает глоток, отказываясь отрывать взгляд от поверхности стола. Старший вздыхает, и в этом слышится сокрушение — Сынмин чувствует, как плечи его опускаются. — Почему ты ничего не сказал? Сынмин забавляется идеей включить дурачка, но сразу же отбрасывает ее, когда случайно поднимает взгляд и натыкается на выражение лица Минхо — ему все еще трудно понять, что происходит у него в голове, но даже он может увидеть скрывающуюся там печаль. Он видел ее в своем отражении так долго, чтобы быть с ней достаточно знакомым. — Я испугался, — отвечает он, думая о том, сколько раз он пытался спросить. Он не упоминает, как предыдущий вечер заставил его понять, что все безнадежно, даже если бы Минхо согласился. — И я… Я думаю, мне нужно было… э-эм, приехать сюда одному. Это ложь. Не потому, что это ей и является, а потому, что он не в состоянии убедить себя, что это правда. Он… он не знает, было бы лучше или хуже, если бы Минхо был там. — Я бы поехал, если бы ты попросил. Сынмин кивает, будто соглашается, хотя на самом деле отчаянно желает, чтобы этот день поскорее закончился. Он обхватывает руками свой айс-кофе. Холодные капельки конденсата помогают ему успокоиться. В голове возникает идея. Затем, поддавшись импульсу, он говорит: — Я думаю о том, чтобы съехать. Минхо выглядит удивленным. Он быстро-быстро моргает, и губы его приоткрывается, показывая заячьи зубки. Это досадно, но в тот момент Сынмин понимает, что от пристального взгляда на губы Минхо у него скручивается желудок, и игнорирует все, что это может означать. — Что? — Съехать. Я имею в виду, я мог бы… Я буду в порядке, если буду жить сам по себе. Я смогу — у меня работа и сбережения, — бессвязно бормочет он, смущенный собственной импульсивностью. — Думаю, я уже освоился в Сеуле, и тебе следует освободить комнату для гостей — ты не должен заставлять себя жить со мной только потому, что этого хотел Минхек-хен, и я отнял у тебя достаточно места и денег… — Заставлять? — повторяет Минхо, будто ничего не понимает. — Кто говорил что-то о том, чтобы меня заставлять? Сынмин прикусывает язык и пытается выиграть немного времени, чтобы обдумать ответ, делая глоток кофе. — Меня никто не заставлял делать что-либо, — продолжает старший, не получив ответа. — Я сам согласился. — Знаю. Трудно отказывать в чем-то мертвым, — бормочет Сынмин, с трудом сглатывая, когда видит, какую боль его слова причиняют Минхо. — Но я также знаю, что ты не… Что тебе не интересен гибрид. Так что, на самом деле, все в порядке. Я вполне могу жить один. — И ты думаешь, он хотел именно этого? Сынмин ничего не может поделать с собой — ломается. Он фыркает, разозленный этим вопросом — формулировкой, ситуацией и той болью, которую он причиняет и себе, и Минхо. Обидой, которую он видит на лице другого человека, ясной, как день. Это почти тошнотворно, у него крутит живот, он пылает и… И это раздражает. Почему Минхо ощущает боль, если это он тот, кто не хотел Сынмина? Это не имеет смысла. Сынмин не может этого понять. — У Минхека есть имя, — шипит он. — Обещаю, что если ты произнесешь его, у тебя не отвалится язык, — продолжает он, в основном самому себе, надеясь, что Минхо не услышит. — И нет, я не знаю. Но я думаю, что он предпочел бы, чтобы я был один, чем был нежеланным. Последние слова, кажется, наносят критический ущерб, вероятно, и Сынмин задается вопросом, не потому ли это, что Минхо чувствует себя незащищенным — не потому ли, что он сталкивается лицом к лицу с истинными чувствами Кима, с его открытостью, с тем, кто воспринимает все это близко к сердцу. Люди склонны чувствовать себя плохо, когда им тыкают тем, как они причинили боль другим. Минхо, может, и неплохой человек, но он все же человек. Он все еще может причинить боль, и уже делал это несколько раз. Сынмин более чем знает об этом. — Ты… — начинает старший, а затем замолкает. А потом его глаза широко распахиваются, будто его осеняет — Сынмин вновь опускает взгляд. — Ты… Ты слышал, как я вчера разговаривал по телефону? Сынмин без какого-либо промедления кивает, и старший выглядит так, будто хочет попросить прощения или сказать что-то, что может все исправить, но Ким не хочет этого слышать. — Я не хотел подслушивать. И я… я понимаю. И не сержусь, — по крайней мере, не из-за этого. Обижен, конечно, но не зол — как он мог быть злым, когда он… когда он не может винить Минхо за то, что тот его не хочет? Это слишком громкое слово. И он прав, старший не просил о Сынмине. Но младший… Он не хочет… чтобы его забрали, как Минхо сказал тому, с кем говорил, серьезно это было или же нет. — Но я устал. И я не хочу доставлять еще больше неудобств. — Боже, нет! — восклицает Минхо и выглядит таким расстроенным — Сынмин хмурится. — Ты не доставляешь неудобств. В любом случае, я был тупицей — я должен был извиниться давным-давно, — вздыхает он тяжело и напряженно, прежде чем продолжить. — Минхек был моим дядей, но я редко с ним виделся. Когда… когда это случилось, я не хотел с этим мириться. И я злился на… на все, потому что не понимал, почему он доверил мне кого-то насколько важного, если он никогда даже не упоминал о твоем существовании. И не только поэтому, но… я не знал, как утешить тебя, когда не мог утешить даже себя, поэтому вел себя так, будто бы ничего не произошло. Настаивал на том, чтобы отрицать все это, я хотел вести себя так, как будто ты не… как будто тебя не было. Не из-за тебя, а потому, что я был не в состоянии справиться со своими собственными чувствами. В этом нет твоей вины, лишь моя. И это только больше злило меня. На этот раз я злился на себя самого, потому что в глубине души понимал, что вел себя как придурок, и этого ты не заслуживал. Минхо замолкает, но и Сынмин ничего не говорит. Он чувствует, как уши его навостряются. Извинение, каким бы запоздалым оно ни было, помогает снять часть стресса, который накапливался в нем в течение нескольких дней — нет, недель, а может, даже месяцев. — Вчера я говорил по телефону со своим другом. Он заметил, что в последнее время я стал менее напряженным, и спросил о тебе. Он спросил, некомфортно ли мне жить с тобой, и я сказал ему, что нет — ты слышал то, что я говорил о своих прежних ощущениях, но прошло много времени с тех пор, как все эти чувства ушли. Надув губы, Сынмин говорит: — Ты сказал, что он может попробовать забрать меня. — Это был вызов, — стонет Минхо, и его щеки розовеют. — Я… угрожал ему? Что-то типа «попробуй и посмотри, что из этого получится». Я так шутил. Сынмин обдумывает его слова. Он сосредотачивается на биение собственного сердца и делает глубокий вдох. Он… он хочет верить в это. — И ты хочешь, чтобы я остался с тобой? Минхо избегает смотреть ему в глаза. И это сразу же заставляет Сынмина нервничать, он уверен, что старший откажется, но цвет его щек ни бледнеет ни на йоту, они все еще такие же розовые, несмотря на включенный в кафе кондиционер и на то, что кофе его тоже со льдом. — Да, — бормочет он. — С тобой квартира кажется более живой. — Хорошо, — соглашается Сынмин, внезапно ощущая, как трепет в теле возвращается с неистовой силой — он игнорирует это, чтобы не подавиться. — Тогда я останусь.

***

Позже они вместе посещают могилу Минхека. Минхо признаётся, что не верит в рай, но уверен, что его дядя отправился в любой существующий эквивалент — если такой вообще существует. Вот, во что он верит. Ни один из них больше ничего там не говорит. Они вместе возвращаются домой. На этот раз Сынмин не чувствует себя виноватым за то, что называет квартиру Минхо своим домом.

***

После того дня все изменилось. Первое: сны Сынмина. Они все такие же черные, как и прежде, но они стали куда более частым событием, чем ощущение головокружения, с которым он просыпался раньше. Это заставляет его улыбаться, и куда легче. Затем, второе: с тех пор попытки Минхо наладить отношения стали пресловутыми. Их нельзя назвать кричащими, их просто легко заметить. Иногда старший просит пойти с ним, когда отправляется на прогулку в парк, и они также часто выходят за пределы квартиры просто провести время, как будто не видят лиц друг друга каждый день. И часто именно Ли платит за все во время таких прогулок, вплоть до того, что у Сынмина даже нет времени достать свой бумажник, прежде чем Минхо заплатит. Это что-то новенькое. Но не такое новенькое, как эти сладкие чувства, которые начали закипать у него в животе, щекоча внутренности и вызывая чуть ли не головокружение, если он слишком много думает об этом. Чанбин даже отметил, что Сынмин начал больше улыбаться, и причина этого не обязательно миленькие собачки, пока поддразнивает его, когда ловит младшего на том, что он мурлычет себе под нос песни о любви. Песни о любви, ага. Потому что Сынмин думает, что он если уже не влюблен в Минхо, то на пути к этому. Это заставляет его нервничать. Он только-только разобрался с их отношениями, и он думает, что они все еще не больше, чем друзья — Минхо только недавно начал дразнить его за то, как сильно Сынмин виляет хвостом, когда старший говорит, что на ужин будет кимчи-чиге, и то же самое можно сказать про Кима, который указывает на краснеющие уши Минхо, когда тот ест острое. Но Боже, как кто-то может винить его, когда Ли такой очаровательный с этими его красивыми глазами, красивыми губами и всем-всем красивым, с его высоким и хриплым смехом, с его заботой, от которой Сынмин всегда тает, когда она направлена на него? И ему нравится притворяться, что это не так — Минхо любит устраивать шоу, вести себя так, будто он свирепее, чем есть на самом деле, но на сегодняшний день Сынмин знает, что это не так. Ему особенно нравится смущенный смех Минхо каждый раз, когда Ким делает ему комплимент — будь то насчет того, как он выглядит, или же насчет блюд, которые он готовит, или же насчет того, что Сынмину нравится и на что он хотел бы обратить внимание. У младшего кружится голова от осознания того, что он способен заставить Минхо ощутить эту странную смесь счастья и смущения, когда ему говорят подобное. Во всяком случае, Сынмин думает так, судя по поведению старшего. И его краснеющим ушам. Ким просто рад тому факту, что сам редко показывает собственное смущение. Так ему проще вести себя рядом с Минхо, когда он знает, что очевидное отсутствие стеснительности спасает его от безжалостных поддразниваний. Поэтому, все прошло куда более гладко, чем Сынмин мог предвидеть. Да, Чан слегка ругает его, когда он появляется на работе сразу на следующий день после поездки в Кимпхо (потому что он спокойно работал, только чтобы позже получить звонок от очень обеспокоенного Минхо, спрашивающего о местонахождении Сынмина — Минхо, который хозяин Кима и который не знает, где он), но он также интересуется о его делах, гладит по голове и почесывает за ушками, чтобы показать Сынмину, что он на самом деле не злится, и что он рядом с ним.

***

Минхо готовит кимчи-чиге и торт для Сынмина на его день рождения, хотя младший об этом не просил и даже не упоминал о празднике. Когда Ким плачет, старший называет его малышом, вытирает слезки пальцами и даже обнимает после того, как вручает подарок. — Ты не должен был этого делать, — настаивает Сынмин, чувствуя такое счастье. — Знаю. Я хотел. Это дневник. Выглядит довольно дорого — обложки сделаны из кожи, а страницы на ощупь толще, чем у обычного блокнота, и они приятного белого цвета. Когда Сынмин с любопытством смотрит на Минхо, поскольку это интересный выбор для подарка, тот отводит взгляд и бормочет что-то вроде: — Ну, тебе же так нравится составлять списки и что-то записывать… — Мне нравится. Спасибо тебе, хен. Глаза Минхо светятся теплом, когда он улыбается. Этот день рождения очень хороший. Намного приятнее, чем предыдущий.

***

В тот же вечер они немного выпивают. Сынмин узнает, что очарование Минхо под алкоголем ставится лишь сильнее, и что он намного смелее и обидчивее. Он позволяет надежде поселиться внутри.

***

Когда по ночам он ложится спать, желудок больше не ощущается как черная дыра, полная небытия. Иными словами, он засыпает без того, чтобы ворочаться с боку на бок, не находя утешения, которого, казалось, не было у него несколько месяцев назад, и, несмотря на то, что могло принести ему утро, теперь ночи он переносит намного легче. Он посещает могилу Минхека по крайней мере раз в месяц. Разговаривает с ним. Он никогда не перестанет скучать. Но по прошествии более чем года он, наконец, решает отбросить все «что было бы, если…» и залечить свои раны, которые смерть близкого человека оставила на его сердце. Когда он думает о Минхеке, он позволяет печали приходить и уходить и приветствует ностальгию, не зацикливаясь на той боли, которую она приносит. Чан сказал, что «ты лишь растешь под весом всего этого», и в тот момент Сынмин это не до конца понимал, но теперь начинает. Он считает, что боль — это то, что будет жить с ним вечно. Но это не просто боль, нет… И это то, о чем он пытается думать, когда чувствует себя подавлено. Раньше он злился на себя, когда не мог думать о Минхеке без ощущения, что все воспоминания о нем — сплошная зияющая рана, но спустя какое-то время он понял, что это не тот случай, когда он мог принудить чувствовать себя иначе. Это пришло со временем, с тихими разговорами, к которым Минхо все еще не решался приблизиться после ужина из-за собственной боли, но которые превратились в тихий смех, когда они вспоминали о том, каким был их близкий человек — и это нелегко для них обоих, но это был большой шаг к исцелению, к затягиванию той дыры у них в грудных клетках. Это то, что он хочет запомнить о Минхеке — хорошее, а не только то, что было после, и не представление о том, что это то место, куда он больше не сможет вернуться. Он думает об эволюции. Ну, не совсем, но от такого сравнения боль немного притупляется. Это прогресс. А с остальным, он знает, будущий Сынмин как-нибудь разберется.

***

Однажды, когда они гуляли, Сынмин заметил, что Минхо наблюдает за щенками — настоящими щенками, не гибридами — с чем-то похожим на любопытство, может, даже заинтересованность. Это заставляет какую-то неуверенность подниматься из такого места, о котором младший даже не подозревал — ему внезапно вспоминается, как раньше он сомневался в том, что Минхо думал о нем… Поэтому он тихим голосом спрашивает, не совсем уверенный в том, что ответ ему понравится: — Ты бы хотел, чтобы у тебя было настоящее домашнее животное? Подтекст очевиден. Ведь я не один из них, ведь я не человек, и также тихое, более пугающее или нет, ведь у тебя уже есть я? Кем ты меня видишь? Вот настоящий вопрос — тот, который он хотел бы задать, но смелости не хватает. Но Минхо лишь по-совиному моргает, судя по всему, застигнутый врасплох. Должно быть, он увидел что-то на лице Сынмина, потому что медленно выдыхает, прежде чем заговорить. — У меня были коты, когда я жил с родителями, — беззаботно отвечает он. — Но домовладелец не разрешал держать домашних животных. Я довольствуюсь тем, что могу погладить бездомных животных, которым нравится появляться на балконе, — затем, словно спохватившись, добавляет. — Ты спрашиваешь, потому что работаешь в приюте? Теперь очередь Сынмина удивляться. Он даже не думал об этом — конечно, они, как правило, борются с тем, чтобы устроить кого-то в хорошие руки, и всегда активно ищут людей, заинтересованных в уходе за животными, но ему никогда не приходило в голову спросить об этом Минхо… — Нет, нет, — честно отвечает он. — Просто мне показалось, что ты проявил интерес к щенкам. — М-м, я не особо интересуюсь собаками, — размышляет он. Они останавливаются, чтобы присесть на скамейку, и затем Минхо добавляет, слегка порозовев: — Мне просто стало интересно, какая ты собачка. Сынмин хмурится. Сердце его болезненно сжимается, и он на физическом уровне ощущает, как уши опускаются, когда он бормочет: — Но я не домашнее животное. Минхо вновь моргает несколько раз подряд. Ким заметил, что старший часто так делает, когда смущен или застигнут врасплох. — Домашнее жив… Я знаю, я не это имел в виду, — нервно заикается он. — Я имею в виду… Что… Какой ты гибрид. Типа. К какой расе принадлежишь — уши и хвост, я об этом, вот и все. Я никогда не думал о тебе как о домашнем животном. Это не похоже на… Я имею в виду, ты никогда не ведешь себя прилично, так что в любом случае это очевидно. Последнее предложение сказано неуверенно, но с ноткой поддразнивания, которую Сынмин легко улавливает. Он выпускает воздух из легких, о котором он и не подозревал, что задерживал, и напряжение покидает его плечи, пока он тихо хихикает. Накаленная атмосфера мгновенно рассеивается, и Минхо, наконец, с облегчением улыбается. Сынмину так кажется. Он тоже испытывает огромное облегчение — и он задается вопросом, почему вообще сомневался в этом, когда старший, конечно же, никогда не смотрел на него такими глазами, какими смотрит на бродячих котов, что любят вздремнуть на балконе, и да — раньше ему было не так легко, как сейчас, некоторое время назад Минхо смотрел на него куда холоднее, но… Но теперь, когда он думает об этом, уже не ощущает пустоту в животе и груди так, как раньше. Это все еще приносит боль, он не может этого отрицать, но это помогает взглянуть на вещи в перспективе. Помогает увидеть, как далеко они ушли от неловкой встречи и от незнакомцев. — Ты прав, — признает Сынмин. — В любом случае, я намного симпатичнее, верно? Минхо делает вид, что его тошнит. Сынмину все равно — то, как старший не отвергает его, когда он тянет к нему руку, чтобы обнять, все это компенсирует.

***

Однажды Сынмин возвращается домой с работы, и его уши сразу ныряют в звуки смеха — он не знал, что у них гости. Это не похоже на звуки телевизора. — Я дома, — кричит он, закрывая за собой дверь и снимая обувь. Смех немного стихает, и тогда он надевает тапочки и заходит в гостиную, любопытствуя, кто еще находится здесь, кроме Минхо. — Сынмин-а, — приветствует его старший, глаза его сияют — он выглядит счастливым, и это счастье ему идет. Сынмин тихонечко виляет хвостом, пока сам улыбается в ответ. — Как на работе? — Хорошо. Сегодня пожилая пара забрала одну из кошек, — напевает он, склонив голову набок, когда замечает еще одного человека в гостиной, который с интересом смотрит на него. Ким слегка кланяется. — Привет. Я Сынмин. Ты друг Минхо-хена? — Он паразит, — фыркает старший. Его друг обиженно вопит, но Ли не обращает на это никакого внимания. — Его зовут Джисон. Это он тот, кто хотел забрать тебя у меня, — он закатывает глаза. Щеки Сынмина после этих слов становятся теплыми — так вполне уместно выразиться. Что ж, «забрать тебя у меня» — неожиданно. Но это… это приятно. — Я все еще мог бы, — нахально отвечает Джисон, широко улыбаясь. Сынмин думает, что эта улыбка милая. — Но тогда хену было бы грустно, так что я не буду. — Понимаю, — хихикает Сынмин. Минхо не обращает внимание на свои розовеющие уши, а Джисон продолжает ухмыляться, поэтому Ким решает побыть милосердным и притворяется, что не замечает. Вместо того, чтобы указать на это, он, извинившись, удаляется в свою комнату и бросает сумку на стул у письменного стола, прежде чем переодеться в домашнюю одежду — штаны, поскольку носить дома джинсы приравнивается к уголовному преступлению. Он натягивает спортивки для бега, решив, что это достаточно прилично для принятия гостей, и садится на кровать немного отдохнуть. Он не выходит из спальни на случай, если они разговаривают о вещах, которые Ким не должен слышать. В тот день, когда он подслушал их телефонный разговор, его сердце разбилось, и даже если сейчас все в порядке и он все понимает — даже если Минхо объяснил ему, — он немного нервничает. Сынмин убивает время, просматривая ленту в соцсетях и не обращая внимания на приглушенный разговор, который доносится до него, но слов он все равно не пытается разобрать. Отвечает на сообщение Чонина — тот спрашивает, не хочет ли Сынмин сходить куда-нибудь поесть послезавтра, как только закончится их смена, и Ким впервые с тех пор, как начал работать, отвечает «да», а затем задается вопросом, стоит ли ему немного вздремнуть или все же начать смотреть новую дораму на телефоне, когда раздается стук в дверь и слышится голос Минхо. — Я заказал еду на случай, если ты голоден. — Спасибо, хен. Я выйду через минуту. Когда он появляется в гостиной, там уже приготовленный жареный цыпленок и токпокки. У Минхо в квартире нет журнального столика, поэтому Сынмин находит его с Джисоном, сидящим на полу в пространстве между диваном и телевизором, по которому крутят какой-то ужастик — Ким сопротивляется желанию скорчить гримасу, когда думает о принятии пищи с такими картинками на экране. Но он ничего не говорит. Если ребята хорошо проводят время, он не хочет портить их веселье. Впрочем, это не имеет значения, потому что Минхо достаточно быстро все понимает. — Включи что-нибудь, где не будет намеков на убийства, Джисон-а, — смеясь, говорит Минхо, когда замечает младшего. — Не думаю, что желудок Сынмина справится с этим. — О, облом, — отвечает Джисон, но подчиняется. В основном, Ким наблюдает за тем, как эти двое общаются, а сам почти не говорит. Дело не в том, что ему некомфортно или что ему не нравится компания, он просто находит наблюдение за тем, как Минхо общается с другими людьми, интересным. Старший не такой, как в общении с ним — да, он все такой же саркастичный, но у них другой юмор, и Сынмин немного завидует их шуткам, когда они упоминают вещи, которые он совсем не понимает, но которые заставляют их смеяться. Закончив с ужином, они все еще разговаривают, не обращая внимания на фильм, который является чем-то вроде фонового шума. Джисон хороший, Сынмину думается, что старший ему нравится. У него милая улыбка и забавный смех — в какой-то момент Джисон называет его красивым и отпускает небрежный комментарий о том, что ему следовало прийти раньше, заявляя, что Минхо охраняет Сынмина. Это… определенно что-то. Подтекст заставляет его уши снова навостриться, и он смело дергает Минхо за мочку уха, когда его друг упоминает об этом, что затем заставляет Ли пригрозить ему убийством таким тоном, который, по всеобщему признанию, не ощущается как шутка. Джисон громко смеется, почти нервно, и придумывает предлог, чтобы уйти так быстро, как только может. Тогда он, должно быть, услышал ту же серьезность, что и Сынмин. Он старается не рассмеяться из-за выражения его лица и тем, как подрагивают веки. Вопреки тому, что ему все еще иногда бывает трудно считывать эмоции Минхо, чувства Джисона вполне ясны. Это похоже на то, что этот парень — олицетворение восклицательного знака. — Он флиртует. Вот почему ему запрещено было сюда ходить, — говорит Минхо после того, как его друг поспешно попрощался. — Это не… Я никого не охраняю. — Ничего страшного, если ты не хочешь делить меня с кем-то, хен, — хихикает Сынмин. — Я имею в виду, что гибриды собак понимают концепцию… этого. — Это не… Это совсем не так! — настаивает Минхо, шея его краснеет. Ким наблюдает за этим как зачарованный. — Он просто… Я не хотел, чтобы из-за него тебе было неловко. — Я в порядке. Он забавный. Думаю, он мне нравится. И он не имеет в виду ничего большего, чем, ну, знаете, симпатию к нему как к человеку. Как к другу? Потенциальному. Поэтому он удивляется, увидев, как меняется выражение лица Минхо: от смущения, которое он проявил, когда столкнулся с намеком на защиту Сынмина от флирта его друга, до того, что Ким назвал бы потрясением. — Он… Э… Он тебе нравится? — заикается старший, голос его напряженный. Осознав свою ошибку, Сынмин задыхается, отчаянно мотая головой и размахивая руками, отрицая и не желая быть неправильно понятым. — Я имел в виду как личность! Он мне не нравится в этом смысле, хен, я его даже не знаю! — Незнание кого-то в должной степени не является препятствием, — настаивает Минхо, но Сынмину кажется, что он видит, как опускают чужие плечи, а напряжение покидает тело. — Я-я думаю, ты прав, но все же… — отвечает Сынмин, надувшись. — Он не интересует меня в этом плане, ясно? Я… э-эм, — бормочет он, но резко замолкает, когда понимает, куда собирался ступить. Минхо, не очень торопясь, уговаривает его продолжить. — Ты что? — Ничего. Я оговорился. Раздраженно вздохнув, Минхо щиплет его за щеку, слегка потянув за кожу и проигнорировав скулеж. Он все еще держит его за щеку, прежде чем спросить: — У тебя есть кто-то, кто тебе нравится, Ким Сынмин? Это забавно, когда он думает об этом, но в голосе Минхо слышится удивление и тревога. Будто он опасается ответа на этот вопрос, который, в свою очередь, интригует Сынмина. Тон его звучит так, как когда-то ощущал себя Ким — боязливо, но все еще с желанием узнать, причем последнее пересиливает первое. Может ли он надеяться на хороший исход, если решит быть искренним? — Что ты будешь делать с этой информацией? — тихим голосом спрашивает он. Минхо перестает щипать его, но руку от сынминовой щеки все же не убирает. — Зависит от ответа. — Ну, а у тебя? Минхо корчит гримасу. Сынмин наклоняет голову набок, полностью утыкаясь своей щекой в чужую ладонь, и выжидающе смотрит на Минхо. Сердцебиение его настолько громкое и безжалостное, что он абсолютно уверен, что его слышно в радиусе десяти километров, и ему снова стыдно за собственное ожидание. Ладонь на его щеке немного мозолистая по сравнению с кожей, к которой она прикасается. Она теплая, и Сынмин решает, что ему нравится, как он себя чувствует — расслаблено, присутствие старшего успокаивает. Он наблюдает за тем, как кадык Минхо поднимается и опускается, когда он сглатывает. Рука на щеке становится намного влажной, должно быть, от пота, но он все равно не возражает. Сынмин невинно моргает, глядя на старшего и спокойно ожидая ответа. — Это нечестно, я первый спросил, — слабо возражает Минхо. Ким ощущает, как большой палец чертит круги у него на щеке, и улыбается. — Думаю, ты уже знаешь ответ. Даже если бы Джисон не выдал меня. — Я знаю? — спрашивает он, улыбаясь все шире, пока Минхо хмурится и пытается убрать руку — чего Сынмин ему не позволяет, поскольку удерживает ее на своей щеке, прижав свою ладонь к чужой. — Ты правда милый, когда смущаешься. — А ты такой ужасный и ни в малейшей степени не милый, — протестует Минхо, но прекращает попытки убрать свою руку. — Но Джисон сказал, что я красивый. — Давай не будет говорить о Джисоне, или я уйду, — вздыхает Минхо. — Это… Я… уже какое-то время. — Я влюблен в тебя, — шепчет Сынмин. — С тех пор, как… Вообще-то, я не уверен, но, кажется, я заметил это, когда порезал палец, а ты позаботился обо мне. Но я думал, что ты просто терпишь меня, так что не ожидал… такого. — Это был всего лишь пластырь, — говорит Минхо. И он улыбается. — Это значило намного больше. Минхо не давит. Он легонько снова щиплет его за щеку в последний раз, прежде чем поцеловать в нос. Это настолько ошеломляет Сынмина, что он не реагирует, пока стоит на ногах, смущенный после чужого смелого проявления чувства, рука его зависает над щекой. — Нам нужно прибраться, щеночек, — говорит старший, прочищая горло и хватая в руки пакет, наполненный пустыми контейнерами. Сынмин, наконец, выходит из своего зачарованного состояния, когда ощущает, как рука Минхо гладит его по голове, когда он идет выносить мусор, и следует за ним, как — довольно забавное сравнение — потерявшийся щеночек.

***

На следующее утро Минхо берет свои слова обратно. — Это так мило, что твой хвост сходит с ума, когда ты счастлив. Сынмин, несмотря на то, что он гордится тем, что особо не проявляет реакции, когда его дразнят, чувствует себя немного смущенно, остро ощущая взмахи хвоста в этот самый момент. В любом случае, он не прилагает никаких усилий, чтобы остановить это. Позволяет Минхо смотреть. Ну и что, что он счастлив? Он предпочел бы показать, как невыносимо кружится от счастья его голова. Поддразнивания Минхо не предназначены для того, чтобы обидеть — и они этого не делают, но они заставляют его вспомнить, насколько он насторожен из-за того, что его хвост виляет, а уши навостряются в определенных ситуациях. Но он не собирается сообщать об этом Минхо. Старший не выглядит обеспокоенный этим, ни в малейшей степени, и, во всяком случае, Сынмин осмелился бы сказать, что он кажется восхищенным. Так что пусть смотрит. Он раздраженно спрашивает: — Точно так же, как твои уши краснеют, когда ты смущаешься? Минхо затыкает его поцелуем.