Ритуалистика двух миров.

я молюсь о твоем путешествии в искаженное зеркало памяти,

будто плоть моя - это карта под твоим тяжелым ботинком,

под твоим беспощадным взглядом,

когда все во мне разрушается.

посмотри на меня как раньше, разреши мне дышать как прежде.

Перламутровый, блуждающий, красивый. Темные глаза Джонсона наливаются чем-то зеленоватым. Металлическим, острым, цепким каким-то. Ларри самую малость искалеченный, но мятный и до безумия хороший — как нелюбимый леденец на палочке. Ларри — это зеркальные даты, переливающиеся оккультные штуки, символизм, отравляющая сладость на зубах, мрак и бесконечная скорбь по чему-то из прошлого. Он просто послушно шагает за Фишером. Вот так, с немым сожалением. Сверху переливаются листья, белые подошвы утопают в лесной слякоти — от тощих растений пахнет сыростью и лакрицей, ветви роняют извилистые тени на землю. Салли больше не страшно. У него нет выбора, ведь это освободит обоих. Да, где-то на подкорке мерцают воспоминания, мерцают смятые детали, мерцает та бесконечная скорбь в чужих глазах. Внутренности сжимаются от фантомной боли. У него нет выбора. Луна искрится в бледное лицо Джонсона, играет лучами. Забирает к себе. Он тепло улыбается. Почему-то. У Фишера действительно нет выбора? Белоснежная футболка спадает с худощавого плеча, в рюкзаке гниет пачка с двумя оставшимися сигаретами. Протез выкинули по дороге. В кедах адски холодно — от влажности вокруг и где-то на глазах. К шее липнут лазурные волосы. Внутри что-то наверняка трескается, потому что осколки ранят позвоночник. — Ты говорил, что мы никогда не умрём, — шепчет Ларри с иронией в голосе, растворяясь в насмешливой кроне леса. — Мы никогда не умрём, — болезненно отвечает Салли, останавливаясь. По артериям бежит жуткое электричество. Фишер сжимает ледяную сталь в руке, сияет взглядом по мокрым листьям. Ларри закуривает, смотрит как-то нетерпеливо, обжигая ягодным дымом. Хочется блевать собственной печенью. Или плакать, Салли ещё не решил. Он осторожно прячет нож за спиной — не хочет поранить раньше времени. Подходит ближе к Джонсону, тянется и целует в пересохшие губы, зарываясь рукой в шёлковые пряди. У обоих здравый смысл рассыпается по сосудам. Ларри отвечает на поцелуй нехотя, но прижимает за талию. Лезвие скользит под засахаренными рёбрами. — Это будет новый, счастливый круг, — Сал дышит сдавленно, утыкаясь холодным носом в его шею. Хочется блевать собственной печенью. Или плакать, Салли ещё не решил. Рукоять мягко падает на землю из дрожащих пальцев. Обманчивая смерть, раскатывающаяся по искаженной реальности. Обманчивая смерть, ломающая ребра. Лазурный берег переливается не очень свойственной ему мягкостью. Ягодная туманность, как сахарная вата в рука ребёнка, затягивает пространство. Глаза разъедает приятная липкость — всё закончилось. Парень вдыхает белый шум тихо, размеренно, сливаясь с вечностью. По черепной коробке что-то стучит немного, но это мелочи. — Ты красивый, — тянет незнакомый голос. Салли лениво поднимает взгляд — над ним нависает хрупкая фигура. Глаза расплываются черникой с молоком, а лицо бледное, почти прозрачное. — Хэй, ты в порядке? — спрашивает Ларри, а у самого зияющая дыра в желудке. Как раскаленная лампочка. Память возвращается не так молниеносно, как хотелось бы. Врезается, скажем так. Летит вдоль костного мозга. Вау. У них получилось.