Я хотел бы кричать

***

— Пидар, блять, на газ жми! Через закрытые стекла автомобиля можно было бы и не расслышать гневной тирады таксиста, но в салоне духота, поэтому я глубоко вздыхаю и, игнорируя долетевшие сквозь щелку приоткрытого окна слова, трогаюсь с места, как только светофор начинает гореть зеленым. На работе завал. О ней я стараюсь не думать хотя бы ближайшие пару часов, дабы после совершить последний рывок и уйти в заслуженный отпуск. Начальство, конечно, просит задержаться до конца месяца, но им только дай волю — сядут на шею и ножки свесят. Думаю, не заехать ли по пути в продуктовый. Дома наверняка в холодильнике не окажется яиц или молока, а будет уже поздно спохватываться — минусы жизни вдали от цивилизации и какой бы то ни было инфраструктуры налицо. Вот только выходить на улицу, где тридцатипятиградусная жара плавит все, что окажется в зоне ее беспощадного действия, не очень хочется, поэтому я решаю, что день-другой проживу без омлета. Автоматические ворота заклинивает совсем не вовремя. Еще чуть-чуть и это бы взбесило меня. Промокшая насквозь рубашка, сломанный кондиционер в машине, перспектива работать весь вечер и еще три дня после. Все это раздражает, но кто-то когда-то сказал мне, что правильная техника дыхания помогает справиться со стрессовой ситуацией. Кто бы это ни был, я ему благодарен. Медленный вдох. Пауза. Медленный выдох. Ворота наконец реагируют на сигнал и открываются. — Я дома! — привычка, все равно никто не ответит. Стиралка заставляет задуматься над тем, кто изобрел эту чудо-машину. Гугл выдает целую ее историю и классификацию, но читать длинный текст не то, чем я бы хотел заняться в ближайшие пять минут, холодный душ будет отличной заменой подобного времяпрепровождения. Телефон с открытой в Википедии вкладкой летит куда-то в корзину с грязным бельем, а я наконец ощущаю долгожданную прохладу.

***

Блендер превращает недавние куски пищи в одну сплошную жидкую массу. Я бы в жизни не стал есть подобное, однако этот обед и не для меня вовсе. Мне жаль, что ему приходится довольствоваться взбитым супом, так еще и неумело приготовленным мной. Жаль, что мой младший брат вынужден быть запертым в четырех стенах без возможности выйти… ходить, вообще двигаться. И врачи, эти дипломированные специалисты, не в силах помочь мальчику. Потерять способность управлять собственным телом, видеть, говорить. Должно быть, это невыносимо. Ужасно. В его комнате всегда темно, но я раскрываю шторы, впуская солнечный свет, который в итоге вижу только я. Зову брата по имени — он поворачивает голову в мою сторону и пытается что-то произнести, но не выходит. Я бы заплакал, но его надо покормить. Он неуклюже обхватывает десертную ложечку губами и давится первой порцией. «Потом следует переодеть его», — думаю я, наблюдая за расплывающимся на белой футболке желтым пятном. Недавно у братишки был день рождения, ему исполнилось девятнадцать. Не знаю понравился ли ему подарок, что я преподнёс, но он не просил ничего конкретного — пришлось выбирать на свое усмотрение. Тогда мне даже показалось, что на его лице промелькнула улыбка, но, возможно, мне всего лишь привиделось. Я стираю с потрескавшихся губ остатки супа и некоторое время наблюдаю за братом. Его иногда тошнит после приема пищи, нельзя оставлять его одного в этот момент. Забавно, что подобное правило я слышал еще в детстве от мамы: «Нельзя класть малыша в кроватку сразу после еды». Девятнадцать лет, а все такой же ребенок. Я рассказываю ему о сегодняшнем дне, об идиотах на дороге и об обнаглевшем начальстве, завалившем меня работой напоследок. Младший брат слушает, не выражая ни тени эмоции. Его лицо бесстрастно, и меня это немного злит, но техника дыхания выручает и на этот раз. — Я никогда тебя не оставлю, не волнуйся, — целую его в обросшую копной волнистых волос макушку и ухожу вниз — работа отнимает все время.

***

Пожалуйста прошу кто-нибудь услышьте меня мне страшно мне больно помогите я не хочу не хочу больше не надо пусть закончится пусть прекратится я никуда не уйду честно-честно сделаю все только помогите помоги прости прости простипростипростипростипрости… Длинный. Очень длинный туннель. Или кроличья нора. Я не помню, что было в той сказке, что читал мне отец когда-то давно. Возможно, прошло уже двадцать или тридцать лет с того момента. Хотя нет, я ошибаюсь. Как всегда совершаю глупую ошибку, за которую мне прилетает. В кроличью нору я падаю месяц. Один или одиннадцать — неважно. Она бесконечная и темная. Нет никаких в ней удивительных и не очень предметов. Только мрак и ужас. Почти не помню прошлой жизни. Она кажется каким-то сном, нереальной фантазией, но я еще не забыл. Когда-нибудь воспоминания рассеются, и я наконец отпущу того человека, которым являлся. Это будет правильно.

***

Сначала были ноги. Занесенная надо мной бейсбольная бита. Удар. Еще удар. И еще. Боль. Невыносимая. И я кричу. Во рту ощущается привкус крови — прокусил язык. Потом я уже не могу кричать. Только мычу в мокрую тряпку и в руку, заглушающую вопль. Я не чувствую больше ни боли, ни ног. Затем был язык. Я никогда! Нет, вы слышите? Никогда не говорил ничего плохого. Но за что тогда меня лишили возможности говорить хотя бы что-то? Я не многого просил. Просил… не стоило. Глаза. Они были последними. Тогда я плакал в последний раз. Хотя нет, иногда я чувствую, что что-то течет из тех мест, где раньше были мои глаза. Уже не помню чувствовал ли я боль, но мир вдруг сузился. Стал совсем крошечным. Не таким, каким я видел его, проведя последние пять лет в этом доме. Тогда был свет солнца, а за окном виднелись стволы деревьев, небольшие кустарники и даже крыши чужих жилищ. Я мог наблюдать за всем этим, за тем, как налетает ветер, и листья начинают трепетать, подхваченные сильным потоком воздуха. Я все еще могу слышать. Надолго ли?

***

Вновь скрипят половицы. Вновь шаги по ступеням. Надо спрятаться! Бежать — кричит мне тело. Это шутка, ложь. Я не могу ничего сделать. Не могу пошевелиться, изувеченное тело только и может, что обманывать. Когда-нибудь я наконец смирюсь, когда-нибудь приму все это. Я бы очень хотел… Чужая рука касается щеки. Нет, не чужая. Это рука мне до боли, до скрежета зубов знакома. Она родная, теплая, бывающая ласковой. Это рука брата. Моего любимого брата. — … никогда не оставлю, ты всегда будешь со мной, — он шепчет эти слова и поднимает на руки. Когда я стал таким легким? Брат качает меня, как младенца, и кладет на постель. Я знаю, что будет дальше. Мне все еще страшно, но бояться нечего. Просто все будет как всегда. Я не буду сопротивляться, возможно, тогда брат позволит мне немного посидеть на улице, почувствовать легкое дуновение ветра. Кстати, какое сейчас время года? Выдавливаю улыбку. Нет, искренне улыбаюсь. Это красиво? У меня ведь совсем не осталось зубов, наверное, я выгляжу не совсем привлекательно. Пытаюсь развести парализованные бёдра. Жду реакции брата — я могу определить доволен он или рассержен по одному только дыханию. Щеку, которую недавно оглаживали пальцы, теперь жжет от удара. Я что-то сделал не так. Меня пробирает дрожь и я молюсь кому-то, чтобы брат не заметил рассыпавшиеся мурашки. Иногда я радуюсь тому, что не вижу что происходит со мной. Чувствуются не все прикосновения. Где-то не чувствую ничего. Брат любит меня. Он желает чтобы я всегда был подле него. И я буду. Честно-честно. Но иногда мне хочется кричать.