По пьяни

Они принесли мне канистру вина и стали беседовать со мной о смысле жизни! (из неопубл. воспоминаний) ...Потому что слишком тяжко влачить одному Груз собачьей верности и любви. Это все так ужасно, что хочется выть, Это все нужно срочно отдать, только знать бы – кому... Иллет «У принцессы есть замок...» – ...И вот тут Абвении совершили большую – но, впрочем, вполне понятную, – ошибку. Рокэ Алва прервался и протянул руку за кувшином. Дик завороженно следил, как непроглядно-черное вино льется в алатский бокал, изредка вспыхивая рубиновыми искрами. Потом перевел взгляд на эра. – Какую? – Понимаете, Окделл, – Алва жестикулировал бокалом с вином так небрежно, словно бокал пуст, а вино нарисованное. При этом никогда не проливал ни капли. Это была одна из его сверхъестественных способностей, которым Дикон мог лишь безнадежно завидовать. Попробовал бы он сам так размахивать!.. – судя по дошедшим до нас преданиям, Абвении были чрезвычайно образованные люди. Ну, или нелюди, как хотите. Они изучили сотни прежде созданных миров, учли все имеющиеся ошибки и недочеты, и решили создать лучший из миров. По крайней мере, лучший из возможных. Взять все хорошее, что есть в иных мирах, и по возможности избежать всего плохого. – Ну и? – спросил Дик. – А ошибка-то в чем? – Ошибка, юноша, в том, что «хорошее» и «плохое» не существуют сами по себе, отдельно друг от друга, так, чтобы все хорошее собрать и присвоить, а плохое выкинуть. Плохое – то, что мы называем плохим, – это часть системы, оно возникает само собой в процессе существования. Непонятно, да? Ну вот, скажем, хлеб нельзя испечь без корки. Сколько ни старайся – ничего не выйдет. Уберешь эту корку – получится новая, только и всего. Живое тело не может существовать без болезней и ран – пока оно живое. Вот покойники уж точно ничем не болеют! Нормальное пищеварение невозможно без испражнения. Короче, как говаривал один мой знакомый адуан, нельзя жопу зашивать: дерьмо из ушей полезет! Дик брезгливо скривился, услышав грубые слова (герцог Алва цитирует какого-то адуана! Расскажи кому – не поверят...), однако же взгляда не отвел. Монсеньор редко бывал так откровенен и словоохотлив. С какой радости его сегодня потянуло на болтовню – Дикон не знал, но счастья своего упускать не собирался. – Короче говоря, Абвениев можно понять: люди они были образованные, но крайне неопытные. Если бы им для начала довелось самим покомандовать хотя бы полком, я не говорю уж – целой армией, они бы понимали, что к чему. А так им пришлось все постигать на личном опыте. Сразу на примере целого мира. Вот они и влипли. Идеальная система, рассчитанная на то, что все хорошо и идет как задумано – штука крайне неустойчивая. Грубо говоря, до первого серьезного проеба. А первый серьезный проеб не заставит себя долго ждать, я вас уверяю. По крайней мере, когда имеешь дело с живыми людьми. И вам его придется выправлять вручную. А там случится еще один, и еще один, и еще... В общем и целом, пока Абвении были здесь и лично вмешивались в процесс, все более или менее крутилось как задумано, на ручном-то управлении. А потом Абвении ушли. Ну и всё! Герцог Алва решительно опрокинул бокал в себя и снова потянулся за кувшином. – Что – всё? – переспросил Дикон. – Но мир же все-таки существует? – Ну а куда он денется? – пожал плечами Алва. – Создали уже, не выбрасывать же. Как-то все устаканилось со временем. Другой вопрос – какой ценой... И сколько времени пройдет, пока система накроется окончательно. Время давно перевалило за полночь. Лилось в бокалы вино, трещали дрова в камине, метались по комнате тени и сполохи каминного пламени, голову слегка вело от духоты, от недосыпа, от выпитого, а больше всего – от странных речей монсеньора. В соседнем кресле молча ухмылялся граф Савиньяк, но Дикон его почти не замечал. Лицо Рокэ Алвы плавало перед ним, как в тумане, вдохновенное и прекрасное. Дику пришла в голову кощунственная мысль, что так мог бы выглядеть Создатель, любующийся только что сотворенным миром. Или кто-нибудь из Абвениев. Или... Алва заговорил снова, и Дикон решительно отмел все эти дурацкие мысли. Монсеньор был серьезен как никогда, он делился сокровеннейшими тайнами мироздания, и Дик твердо намеревался запомнить каждое слово. Он понимал, что другого такого случая не представится. * * * Денек выдался славный. Солнышко сияло и припекало так, словно в унылую предзимнюю Олларию чудом перенесли кусочек весенней Кэналлоа – когда трава вдоль дороги еще зелена, воздух чист и небо не успело выгореть добела. Рокэ почти бросил повод, отдаваясь на волю лошади: Моро бежал ровно и весело, задавая удобный темп спутникам и свите. Голова практически не болела, считай что и не болела вовсе. Впереди лежало несколько хорн беспечной свободы. В общем, Рокэ был счастлив, насколько может быть счастлив герцог Алва, соберано Кэналлоа (тридцати семи лет от роду, здоров, проклят, характер скверный, не женат). И даже почти готов возлюбить весь мир (естественно, не прежде, чем убьет всех тех, без кого этот мир станет лучше). Разумеется, он понимал, что это счастье ненадолго. Такое никогда не бывает надолго. И долго оно не продлилось. – А вот, допустим, если бастард эория, который даже не знает, что он эорий, даст кровную клятву и нарушит ее – что тогда? – неожиданно спросили в спину. Рокэ вздрогнул и оглянулся. Окделл был серьезен, сосредоточен и взволнован, как начинающий отравитель. – Да Леворукий его знает, – честно ответил Рокэ. – Отчего вы у меня-то спрашиваете? – А вот вы же вчера говорили... Рокэ сморщился и потер глаза кончиками пальцев. Ах да: кажется, вчера его по пьяни пробило на попиздеть. С ним такое случалось регулярно в приятной компании – другое дело, что в последние годы все реже и реже: приятная компания подбиралась нечасто. А тут он чего-то расслабился, и Лионель ухмылялся так понимающе, и Окделл так мило уши развесил – ну невозможно было удержаться... – И да, эр Ро... монсеньор, – Окделл тронул Сону шенкелем, поравнялся с ним и перешел на театральный шепот, – я все понял: вы и есть истинный Ракан! Я же правильно догадался, да?! Рокэ чуть было не застонал в голос. – И это я тоже говорил?! – Нет! Этого вы не сказали. Но я сам вычислил! – объявил Окделл, гордый своим интеллектуальным подвигом. – Вы что, приняли всерьез все, что я вчера молол? – безнадежно спросил Рокэ, заранее зная ответ. – Ну а как же? – удивился Окделл. – Я запомнил все до последнего слова! Рокэ посмотрел на мальчишку. Окделл сиял, как икона в поновленном окладе. Ему было восемнадцать, и он только что заново обрел смысл жизни, истинную веру и служение. И все это одновременно, в лице бедного-несчастного Росио, который не уверен, что такая штука, как «смысл жизни», вообще бывает на свете, и уж точно не готов обеспечивать его кому бы то ни было, а тем более совершенно, в сущности, постороннему герцогу. Рокэ внезапно, ни к селу ни к городу, задним числом сделалось очень жалко Вольфганга фок Варзов. Справа ехидно хмыкнули, и Рокэ обернулся к Лионелю. Мерзавец ехал бок о бок и ухмылялся все так же понимающе. Рокэ снова надавил на глаза и взмолился: – Ли-и! Что я там вчера нес, ты хоть помнишь? – Да ничего особенного, Росио. Ты просто изложил молодому человеку краткое введение в абвениатство – с некоторыми довольно любопытными дополнениями, каких я лично даже в Сакаци на Великую Ночь не слыхивал. Это у вас в Кэналлоа такое рассказывают, или сам придумал? – А то я помню! Ты ж знаешь, когда меня понесет... – А все потому, дорогой мой Росио, – наставительно сказал Ли, – что у тебя младшего братишки нету. А то бы ты знал: все, что ты ни наплел сдуру, может быть использовано против тебя, и непременно будет припомнено в самый неподходящий момент. И от мамы так влетит – еще пожалеешь, что у вас в семье детей пороть не принято, потому что лучше бы выдрали. – И у вас, Окделл, нету старших братьев, – продолжал Ли. – А то бы вы знали: не все, что говорят старшие, следует принимать всерьез. Да у вас же младших сестренок аж три штуки, кажется – вы что, никогда им лапшу на уши не вешали? – Как это? – не понял Окделл. – Не-ет... А зачем? – То есть как – зачем? – не понял Ли. – Это же Окделл, Ли! – поморщился Рокэ. – Скалы, по-моему, вообще шутить не умеют. Он, когда книжек не пишет, всегда говорит всерьез и только то, во что сам верит. Нет, понять это нельзя: это просто надо запомнить. Голова разболелась окончательно. По-кэналлийски ослепительное солнце теперь резало глаза и заставляло мечтать о привычной осенней мряке. У Окделла сделалось такое лицо, как будто мир наконец-то рухнул, вот прямо сейчас. И все эти обломки предстояло разгребать – угадайте, кому? Ну конечно. Бедному-несчастному Росио. – А еще, Росио, представь себе, – вкрадчиво добавил четырежды клятый Савиньяк, – будто все, что ты нес вчера, на самом деле правда. И сбудется как по писаному. Потому что тебя по пьяни осенило пророческим даром, а у нас, между прочим, Великий Излом на носу... – Каррьяра! – сказал герцог Алва и грязно выругался. Нет, Росио, стоп! Так дело не пойдет. Будем решать проблемы по мере поступления. – Значит, так, юноша. Все до последнего слова запомнили, говорите? Вот пока не забыли: бросаете все свои писульки... я знаю, что крайний срок: у вас всегда крайний срок! – я говорю: бросаете все, что у вас горит, садитесь и записываете слово в слово все, что вы там запомнили. Когда закончите, покажете мне. Мне, поняли? Не Придду. Не Колиньяру этому вашему. Не графу Савиньяку, – добавил он, покосившись на ехидную физиономию Ли. – Только мне. Спросят – скажете, приказ монсеньора Первого маршала, обсуждению не подлежит. Все ясно? Окделл, зараза, снова просиял летним солнышком и закивал, того гляди – голова оторвется. Вот только этого ему не хватало для полного счастья: невзначай основать очередную новую религию! Нет бога, кроме Ракана, и юный Окделл – пророк его... Левору-укий, какой пизде-ец!!! Ладно, пусть сперва запишет, что он там запишет, а дальше видно будет. Рокэ подобрал брошенный повод и решительно выслал Моро в карьер. А эти двое пусть догоняют, как могут. Его несколько хорн беспечной свободы и без того заканчивались неумолимо и совершенно бездарно.