гобелен, залитый кровью

О Боге Смерти известно крайне мало, чтобы его почитать, иль же наоборот – ненавидеть. Его лик, спрятанный за слоем меха, скрывает в себе леденящую душу тревогу, и лишь два свечения, отдалённо напоминающие глаза, рассматривают провинившихся. Хотя, если честно, даже его слуги ничего о нём не знают, предпочитая не обращать на него внимания. Он привык вести образ существования своего, как истинного отшельника, отбившись от собратьев по статусу, разгуливая по своим владениям, что гордо именуются как Тюрьма Времени. Иногда он останавливается, дабы рассмотреть какого-то заключённого поближе, прожигая его осуждающим взглядом. Да жаль лишь только то, что его заключённые больше этого не чувствуют. Они – отпечаток воспоминаний о минувших днях их былой славы и свободы, о которой поэты строки слагают, воспевая ей дифирамбы, молясь на неё всяк раз, когда выпадает возможность прикоснуться пером к бумаге. Смотрящий, справедливости ради, сам не брезговал по юности воспевать хвалебные оды человеческим ценностям, в мыслях расписывая причудливые стихотворения, там и хороня их. Порой, он осмеливается ретранслировать своё творчество первородным грешникам, проникая в чертоги их разума, отравляя его не только чувством тревоги, но и слогом, от которого «сердце в пятки уходит», как любят выражаться некоторые. Но дозволено ли Смотрящему осуждать их преступную натуру? Насколько же это морально и этично – быть чудовищем, что охотится на себе подобных? Он старается особо об этом не задумываться; качает головой, отгоняя мысли, что кружат у его макушки, будто назойливые мухи, и идёт дальше, в отчаянной попытке не думать больше о моральных ценностях, что присущи смертным. Они тратят свою жизнь, дабы в боли и агонии родить новую философию, доселе никому не виданную, и войти в историю, как бессмертный аналитик и мыслитель, по чьим заветам должна жить нынче молодёжь. А боги – люди, что смогли увековечить свои мысли. И как бы Смотрящий себя не возвышал, сколько бы эонов лет не прожил – он всё ещё остаётся тем смертным, на поле боя получившим благословение самой Вселенной – она наградила его, сделав своим пособником, даровав силы не только Смерти, но и Времени. А говоря о войне, он не может не вспомнить тот раз, когда вкусил запретный плод, впиваясь в него обугленными, острыми и кривыми зубами, раздирая нежную мякоть, упиваясь сочной кровью, что с каждым мгновением гноилась, окрашивая грешный лик Господа, дабы в будущем служить напоминанием о том, как бессмертный голод взял над ним вверх. *** Восстание и бунт сыновей против отцов своих отражался этюдом во всех культурах мультивселенной. Сей щепетильный вопрос трогал жилки души каждого поэта, художника, да даже артистов, разыгрывающих пьесы о предательстве отчизны во все века и времена. Да жалко лишь то, что мало кто задумывается о том, откуда же корни прорастают у этой истории? Неужто когда-то, совсем давно, ещё когда звёзды не так ярко горели, развернулась кровопролитная война, в которой дети божьи отвернулись от своих создателей, сжигая блага их, и заветы их предавая? Смотрящему кажется, что было всё это только вчера, и в мозг иглами врезаются болезненные воспоминания, заставляющие солоноватые слёзы скатиться по щекам, обжигая кожу, да крепко стиснуть зубы, дабы не проронить крика поражения. Но он – божество, а столь сильные эмоции ему не свойственны. Особенно там, где время остановилось, потому и любые изменения в лице будут казаться лишь одним из проявлений парадоксов, которых он так трепетно избегает. И всё-таки, будь у него такая возможность, он бы ею непременно воспользовался. Но имеет ли он право? Некому ему осуждать в собственных владениях, и даже горделивый Джодах, любящий поворчать на прозаичность Совета не осмелится и слова плохого сказать в сторону своего Бога, всецело почитая и уважая каждое его решение, каким абсурдным оно бы ни было. И несмотря на это, Смотрящий осуждает самого себя. Проведя достаточно время в одиночестве, он уже несколько раз грубо бранил себя за поступки прошлого, хоть в этом и не было абсолютно никакого смысла; но похоже, что капля человеческой натуры в нём, всё же, осталась. Вглядываясь в мраморные стены, в которых отражается его стан, он не может не потонуть в своих воспоминаниях, коих бесчисленное количество. Порой он жалеет, что не может стереть себе память, дабы освободиться от сего груза. Он закрывает глаза, и видит чужое тело, изборождённое чьими-то зубами, что разорвали небесную, но такую порочную, плоть, оставляя её хозяина жадно ловить холодный воздух, обжигающий лёгкие. Своими когтями, он жалко царапает пустотную материю, порой, разрывая её в некоторых местах, да только она восстанавливается мгновенно, а он всё так же мучается, пытаясь совладать с агонией. Некогда незыблемое существо, что со своими бесноватыми собратьями держало в своих уродливых лапах всю мультивселенную, лишь трепыхается под Смотрящим, и застывший ужас на лице тому доказательство. А его «палач» лишь смотрит, пока с его рта капает чужая кровь, окропившая своим тёмно-багровым тут всё, что только можно. Голод, мучивший его столько веков, наконец-то был утолён, и он чувствует то самое насыщение, да удовлетворение, о котором так долго мечтал. Но неужели примитивный инстинкт – единственное, что натолкнуло его на сей поступок? Ведь он мог начать с сердца, и разорвать его в клочья, давясь и чавкая ихором, упиваясь той силой, о которой ходили древние сказания и легенды. Утолить бессмертный голод можно было ведь и другими способами, не так ли? Так он ли виною служит произошедшему, или есть что-то намного ужаснее пустого желудка? Как бы Смотрящему не хотелось солгать и очистить свою совесть, он знает ответ. Он бы не принялся отрывать лакомые кусочки от лица Междумирца, не обращая внимания на его душераздирающие крики, вперемешку со слезами и брызжущей во все стороны кровью, которой он так очаровательно захлёбывается, как только та находит свой путь в его лёгкие. Лишил бы он Демиурга лика своего одухотворённого, не ведай им в тот момент ничто иное, как ревность? Он бы сохранил его лицо; сделал бы всё, дабы преклоняться перед его фасадом, и восторженно смотреть каждый раз, когда их взгляды пересекаются. Ведь проживя столько лет, Господство Смерти ещё ни разу не видало кого-то, с подобными чертами, засевшими у него в памяти. Он, если честно, даже поклясться готов, что Междумирец – первый и последний, чей облик запал ему так глубоко в душу. Даже пресловутый Джодах и рядом не стоял с ним! Безусловно – можно провести небольшие параллели между ними, и подметить то, насколько схожи их горбинки носа орлиного, иль же, например, тонкая полоса губ. Но как бы отчаянно Вселенная не старалась повторить своё главное творение, мазками старенькой кисти проводя по грубой коже, вырисовывая знакомый лик, ей больше не удастся превзойти саму себя. В Междумирце есть что-то манящее, что-то притягательное, что не сыскать ни в одном углу безграничного и незыблемого мироздания. Будь Смотрящий скульптором, даже у него бы вряд-ли получилось в точности повторить каждое увечье, нанесённое его объекту воздыхания в боях – ведь одна мысль о нём пьянит его, заставляя провалиться в забвение и теряться в собственных мыслях. Всё-таки, не зря его род называют пособниками чумы. Ведь Бог Смерти действительно болен, скорее даже, отравлён чужой красотой, из-за которой хочется рухнуть на колени, и во всём своём безумии предстать перед ним. Да вот только любить больше нечего. Он ведь лишил его самого главного, грубо растерзав его лицо, вонзившись огрубевшими когтями в чужие глаза, вырвав их с неприятным звуком, превратив в пепел. Тот лик, на который он некогда молился, остался лишь в его памяти, да некоторых гобеленах с вазами, на чьи поиски даже время тратить не хочется. Да и действительно ли полюбил его Смотрящий? Ведь понравиться может всё, а что-то действительно полюбить – стоит немалых усилий. Может, это его мимолётное увлечение, подкреплённое бессмертным голодом, которому он проиграл в схватке? Иль же, он действительно любил пособника Первородного Греха? Бог Времени ведь даже лишился собственного лица, дабы отдаться чужому; наполнив желудок, в нём образовалась тьма, из которой сейчас ярко горят белёсые огни, в память о том, как он позволил инстинктам взять верх над ним. Авось, это и есть причина, по которой боги так активно избегают его, более не желая видеть его, а уж тем более – контактировать. Ведь каждый из них видел его, сгорбившегося над телом пассии своей, внимавшего её жалкие попытки ухватиться за любые намёки на воздух, трепыхавшаяся под его крепкой хваткой, пока он раз за разом, облизывая свои окровавленные уста, вкушал её красоту. Кошмарное зрелище, не иначе. Он – чудовище, которому, по-хорошему, стоит запереться в своих же владениях, и никогда оттуда не выходить, дабы стать пятном и безутешным напоминанием о прошедших днях. Да вот только Смотрящий, за те все эоны лет сколько он бороздит по земле, осознал то, что сущность любого существа – полна не то гадкими паразитами, не то мерзкими пороками. Как же ярко загорелись его глаза тогда, когда он пришёл к выводу, что не существует запредельно святого существа, и даже матушка Вселенная оступилась, породив и его, и Междумирцев, и всего того, что цветёт и дышит. Святых не существует, а те, кто носят гордо сей титул – гнусные обманщики, поющие самим себе песни, на которые так искусно ведутся фили́стерыили́стеры, неспособные к неординарному мышлению, рождённые лишь для того, чтобы служить пагубным примером того, в кого уж точно превращаться не стоит. Джодаха ведь тоже святым называют, а он без зазрения совести кормит своих демонов, которых некогда поглотил, когда им ещё двигали ярость и месть за всё, что ему пришлось пережить в юности. Смотрящий, наконец, отходит от стены, в которой так изрядно разглядывал самого себя, и отворачивается от неё, высоко задрав голову. Не бывает ничего совершенного, а если и есть, то он это сожрал, ещё миллиарды лет назад; напоминаем тому служит бездна, заместо его лица, да чужая маска, горящая пурпурным, в которой и по сей день отражается застывший, на века, страх.